Третье слово было «понимание»

      Спой о смерти, ▇▇▇       Порой Октавии чудится, что она распадается на чернильные кляксы.       Тело расходится, как порванная бумага, и чернильница, заменяющая ей сердце, разбивается о её грудную клетку, выплескивая всё, что успело скопиться за тысячелетия. А она не сразу замечает — так и продолжает бродить от одной полки к другой, от одного конца своей тюрьмы до другого, и оставляет за собой чернильный след, сама, слепая и безразличная к обыденному, того не замечая.       Подносит руку к лицу и мажется в своей чернильной крови, и даже не сразу понимает это, потому что уже давно перемазалась в ней от макушки до пяток.       А после понимает, что ничего из этого не было.       Спой о смерти, ▇▇▇       Порой Октавии чудится, что она истекает чернилами.       Рога истончаются, стекают по её лицу чернильной кровью, забивают слепые глаза, тонкие ноздри, смешиваются с чернильной слюной. Пытается вытереться, отмахнуться, но когти обламываются и кровоточат, и вместо аккуратной, исписанной ровным почерком изнанки — видит только грязь, чернила и непроглядную темноту.       Видит, чувствует, слышит одну лишь свою кровь, от которой никуда не может деться.       Спой о смерти, ▇▇▇       Ты с ней успела спеться.       Порой Октавия отряхивается от наваждения и первым делом касается лица, щупает рога — проверяет на прочность; прикусывает когти, убеждаясь, что ей чудится одна лишь чепуха, скоро совсем свихнётся в своём заточении.       И успевает успокоиться, забыть об этом… но вскоре замечает, что заходится слезами — такими же густыми, чёрными, как её кровь и слюна, и мажется в них, но на этот раз — взаправду.       Ей некуда деться от самой себя.       Она отдала свои крылья — прекрасные, резные, чёрно-белые, расписанные, как нотный стан, крылья, — за то, чтобы почувствовать себя полноценной, но лишь отчетливее осознала, насколько на деле является несовершенной.       Другие феечки бросаются к ней, утешающим роем стрекочут над ухом. То и дело ахают, вопрошают       (Октава? Октава?)       обхаживают, точно вмиг за всё простили       (не плачь! не плачь!)       но она не вслушивается в их стрекотание.       В конце концов всё, чего она когда либо желала, это заполнить пустоту в своём крошечном чернильной сердце. Всё, что она хотела сделать, это удержать всю необъятную вселенную в своих руках.       И разве это грех?

▇**

      Кровать большая достаточно, чтобы умоститься на ней вдвоём; Фаенон локтём чувствует бок Келуса, пока Дань Хэн, сгорбившись в ногах, листает список комедий. Келус о чем-то болтает, успевая параллельно играть на телефоне, но мысли Фаенона блуждают за пределом экспресса; заставляет себя отвлечься, пересчитывая по памяти позвонки Дань Хэна — ещё немного, и взаправду проступит драконий хребет.       На прикроватной тумбе стоит лавовая лампа. Фаенон смотрит на то, как сливается жёлтый с оранжевым, и его внутренности скручивает, обжигает — словно нагретым глицерином залили.       — Фаенон?       Привык всегда быть настороже, даже на тихом-мирном Экспрессе, но тут — застают всравплох. Заставляют почувствовать себя неловко от того, насколько сильно отвлёкся от разговора — кажется, они выбирали, что будут смотреть этим вечером. Спрашивали его мнение, пока его мысли мало чем отличались от нагретого воска, болтающегося в лавовой лампе.       — Простите, я задумался… о чём вы говорили?       Дань Хэн смотрит на него с подозрением.       — Тебя что-то тревожит?       Ему стоит быть благодарным и удобным, но это становится сложной задачкой.       Фаенон не может не ловить себя на размышлениях о том, что могло бы понравиться Октавии. О чём ещё стоит рассказать ей. Чем поделиться.       Он сможет прийти к ней ещё тридцать три миллиона пятьсот пятьдесят тысяч триста двадцать три раза, а после придётся придумывать что-то новое. Но она собеседник придирчивый и требовательный — если у него закончатся истории, он перестанет быть интересным для неё.       Это не станет трагедией с размахом Амфореуса, но хотя бы будет настоящей.       Такой же настоящей, как и личная трагедия Октавии.       — Вы знали, что Октавия не может уйти из библиотеки?       Они оба смолкают. Фаенон понимает — знали. Намеренно ничего не сказали по этому поводу, подозревая, как он отнесётся к подобному.              — Она фикциолог истории, — напоминает Дань Хэн вместо оправданий, — каждый из них представляет собой угрозу, Октавия — особенно. За всё время своего существования они успели переписать не одну запись даже в архиве экспресса, а Октавия и вовсе находила планеты на грани уничтожения и переписывала их историю. Госпожа Митрани поймала её, когда она собиралась в очередной раз провернуть подобное.       Разве они с Киреной не пытались провернуть то же самое? Изменить историю с заведомо трагичным финалом, чтобы обрести надежду увидеть рассвет.       Можно ли считать это грехом?       Единственный, кого не устроило освобождение Фаенона, это Ликург. Порождение Зандара.       Одного из общества гениев.       У Энн Митрани тоже вместо сердца — зияющая дыра, или она хотя бы внешне сохраняет видимую человечность?       — Вы знакомы с ней? С Митрани.       — Госпожа Митрани считается пропавшей без вести, лично мы не были с ней знакомы, — признаётся Дань Хэн, — всё, что от неё осталось, это космическая станция и корабль. Она была в хороших отношениях со Скрюллумом, но и ему мало что известно. Сама Октавия и вовсе не говорит об этом. Не знаю, но догадываюсь, что она могла наговорить тебе, но она не тот собеседник, к которому стоит прислушиваться.       Келус перебивает его:       — Да её свои же боятся, — он отбрасывает телефон, потеряв интерес к игре, — видел? К ней только поющие феечки и подходят, а остальные вечно прячутся. Октавия точно темнит с чем-то, и с нами не сюсюкается только потому, что мы это быстро поняли.       Дань Хэн хмыкает, но кивает:       — И, ко всему прочему, никто не зовёт её по имени. щёлк.

▇▇*

      Фаенон прогуливается по библиотеке. Там, за спиной, притихшая Октавия, вновь выбравшая себе в собеседники книги, но её молчаливое присутствие странным образом успокаивает.       Приятно знать, что он не один — взаправду, даже если она не обращает на него внимание.       В отличие от маленьких шкодниц, что всё чаще попадаются ему на глаза, постепенно поддаваясь любопытству вместо страха. Он ходит вдоль полок, и они следуют за ним шелестом со смешками. Рассыпаются по полкам, как ноты по октавам.       — Эй! Эй!       Фаенон останавливается, но не сразу замечает феечку, вставшую на носочки на краю полки. Она восторженно зашевелила опущенными крылышками, и расплылась в широкой улыбке, когда его взгляд остановился на ней.       — А я знаю кто ты! Знаю!       Фаенон не может не улыбнуться ей в ответ:       — Правда?       Феечки.       Круглолицые, широкоулыбчивые. Усредненное, стереотипное представление о феях. Можно спрятать от всего мира в кармане и забыть.       Люди сами придают им вид.       Люди сами придумали, что феи крошечные, размером с ладошку, и безгранично очаровательные со своими блестящими крыльями и шкодливым поведением — такими они и стали.       Что вам самим останется?       Они не могут даже считаться самостоятельным биологическим видом, ведь напрямую зависят от того, как развивается общество. Они его отражение, воплощение, концентрированное олицетворение.       Всё, что знал Фаенон, тоже было создано чужими руками, напечатано цифровым кодом, шифр из нулей и единиц.       В отличие от него, феечки, кажется, довольны своей беззаботной жизнью, и по ним трудно сказать, осознают ли они в полной мере всё, что их окружают. Окликнувшая его садится на край, и качает свешенными ногами, блестит серыми глазками. Остальные прячутся, мелькают на периферии зрения, заинтересованно стрекочут меж книг. Ещё чуть-чуть — и осмелеют достаточно, чтобы подойти близко-близко.       Пока ему хватает и того, что шкодливая сплетница склоняется, вынуждает и самого подойти ближе, чтобы услышать, как она делится:       — Забавный! Ты! — она улыбается ещё шире. — Как комедийная фуга в а капелле!       Фаенон не может не почувствовать разлитое в груди тепло, — мягкое, согревающее, а не сжигающее, — когда вглядывается в довольное личико. Отшлифованная, вложенная в огранённую человечность феечка. Постукивает пальцами по полке, лишённая и рожек и коготков. Отрезать крылья — будет игрушечной копией человека       Впрочем, Октавии очеловечиться не помогло и это.       Они в самом деле все являются феями?       Фаенон заговаривает аккуратно, чтобы не спугнуть:       — Ваши крылья… Они важны для вас, верно?       Феечка склоняет голову, переспрашивает с детской непосредственностью:       — Ты про что? Партитуры?       Другая выныривает из книжных глубин, хватает ту за плечи, встряхивает слегка, и суетливо напевает:       — Крылья! Кры-лья! Мы же учили тебя!       Фаенон не чувствует, но слышит, как застрекотала третья, оказавшись близко-близко — бабочкой садится на плечо, деловито притопывая крошечными туфельками, и произносит:       — Мы без крыльев как композиция без партитуры.       Их крылья аккуратно сложены, как полупрозрачная накидка. Фаенон не может рассмотреть мельчайшую роспись на них, витиеватую, как нотный стан для того, кто в жизни музыки не слышал, но подозревает, что в ней заключена вся их крошечная, ограниченная жизнь.       — Композитор может забыть песню, мы — нет-нет!       Феечка на плече наклоняется ближе, хихикает, как крошечная сплетница, и спрашивает, сходя на шёпот:       — А что? К чему спрашиваешь? На крылья Октавы хотел взглянуть?       Остальные успокаиваются, оборачиваются на них. Переглядываются между собой по несколько раз, точно пакость готовят, и сами продолжают:       — Октава складно поёт…       — Да тональность — фальшивая, — заканчивает вторая фея.       — О чём вы?       — К Октаве не стоит прислушиваться…       — Раньше Октава пела чище, не фальшивила. С тех пор, как ушла из нашего ансамбля в оркестровый хор — всё равно, что расстроенная скрипка…       — Или альт?       — Нет-нет, скрипка!       — Октава… — фея на плече хихикает, прикладывает палец к растянутым в ухмылке губам, — фальшивит.       Остальные хором отзываются:       — Фальшивит-фальшивит!

щёлк.

      Феи разом смыкают, точно их поставили на беззвучный; следом — звучит спокойный, ровный голос Октавии:       — Фаенон.       Он моргает, и в следующий миг от цветастых клякс не остаётся и следа. Растворились, словно причудилось внезапно — такие крошечные, эфемерные, легко перепутать с чудным видением или солнечными бликами, даже если солнце здесь — забытый гость.       — Подойдёшь?       Машинально выходит поправить одежду. Отчего-то вдруг стало тесно до удушения. Оборачивается на Октавию, и видит, как та протягивается ему ладонь — словно ничего и не было. Словно совершенно не злится, даже если выходит уловить от неё едва ли не физическое проявление недовольства.       Она замирает, щуря слепые глаза. Фаенон улавливает, как она почти сжимает одну руку в кулак, но в итоге лишь расслабиться и мотает головой, словно успела за долю секунды передумать. Вместо этого обращает всё своё внимание на него:       — Если тебя что-то интересует… ты можешь спросить напрямую, нет необходимости обращаться к этим сплетницам. Полагаю, ты уже заметил, что собеседники из них неважные.       Если принимать каждое их слово за чистую монету — возможно. Но чтобы понять нехитрую мысль, вложенную в их лепет, нет нужды быть великим композитором.       — Мне показалось, что ты не ответишь, если я спрошу прямо…       Октавия склоняет голову в невысказанном вопросе — совсем как одна из феечек, точно и в ней сохранилось что-то от них.       — Я произвожу подобное впечатление? Мне казалось, что я весьма открыта с тобой. Потому я настаиваю, чтобы ты всё спрашивал у меня.       Все говорят, что ты лжёшь.       Фаенон сглатывает. Подбирает слова аккуратно:       — У тебя одной нет крыльев.       — Это даже не вопрос. Тебе эта тема кажется настолько деликатной, что ты не решаешься спросить прямо? Могу заверить тебя, что меня это совершенно не трогает. Чем-то постоянно необходимо жертвовать.       Они были у неё. Крылья. Такие же прозрачные, как у цикад, какие с гордостью носят остальные феи? Тяжёлые, как отлитое стекло? Или лёгкие, как тонкий витраж?       Были. Когда-то были.       Чём ещё ты готова была пожертвовать и чего ради?       Чего ещё ты лишилась?       Фаенона можно тридцать три миллиона раза клеймить хоть солнцем, хоть дураком — каждый из болезненных ответов он знает. Но произнести его вслух значит сделать это правдой, позволить родиться новой каллигримке.       Какая песня была придумана первой? Какая из них стала тебе именем?       Или это было ещё раньше?       Все говорят ему, что она лжёт, коварная и вредоносная негодяйка. Чего-то хочет от него — это настолько очевидно, что игнорировать не выходит. Но всё это время просила у него сущей мелочи, пустяка — новой истории.       Она, изголодавшаяся и истосковавшаяся по внешнему миру, так очевидна и прямолинейна в своих желаниях, вопреки всем злым словам о ней, что даже осознание не умаляет очарованности ею.       Фаенон признаётся ей:       — Я бы хотел посмотреть на них.       — Ты уже видел крылья других каллигримов. Мои ничем не отличались.       Феи не скажут ничего прямо, но Фаенону хватает ума, чтобы понять, к чему они вели.       Возможно, их крылья — всё, что у них есть. Всё, что у них есть для самих собой, не навязанное. Трогательно-личное, хоть что-то оставшееся для маленьких шкодниц.       — Они сказали мне, что крылья — ваша отличительная черта. Неужели ты совсем не сожалеешь?       О том, что добровольно отдала их.       — Меньше верь всему, что они тебе говорят. Каждая пара крыльев уникальна и имеет неповторимый узор, совсем как слова или, если тебе угодно, отпечаток пальцев у людей, но это не значит, что я придаю им ту же сакральную значимость, что и остальные феи. Какой в этом смысл? Разве ты будешь сожалеть, что добровольно лишился рук, чтобы вознестись?       Фаенон не может сдержать яркого удивления. Октавия задумывается, приложив ладонь ко рту.       — Кажется, я подобрала неудачное сравнение. Всё же для людей руки во многом полезнее, чем для нас — крылья. Думаю, уместнее будет сравнить… с волосами, возможно? Они не выполняют особых функций и во многом просто украшают человека.       — И всё же… тебе действительно настолько всё равно?       — Да, — спокойно отвечает Октавия, — это небольшая плата за то, что я получила взамен.       — Что ты на самом деле получила от энигматы?       Октавия отворачивается, молчит с мгновение.       — Я узнала, насколько была ограничена в своём кругозоре долгие, долгие века. Энигмата позволила мне выбраться из нотной клетки, в которой я родилась. Если потребуется снова чем-то пожертвовать, чтобы вернуть это… будь то мои руки, ноги или же глаза, я без раздумий соглашусь на эту сделку. Крылья — меньшее, что я была готова отдать.       Если вскрыть тебе грудную клетку, будет ли там сердце?       Или это тоже — необходимая жертва?       Ради силы.       Нет, это слишком примитивно, грубо. Октавии не нужна ни сила, ни власть, ни могущество.       Ей нужна песня. Ме▇дия. Нота.       Зв▇к.       ▇▇▇ ▇▇▇?

меня утомило происходящее.

неужели есть необходимость настолько бездарно подавать эту историю?

      Октавия ловит одну из хохочущих фей, крепко сжимает. Та и не думает вырываться — лишь весело хлопает прижатыми к телу крылышками, бесстрашно смотрит на Октавию.       Не боится.       Исправить это досадное упущение достаточно просто.       — Нечего донимать его своими глупостями.       — Глупостями? — фея хихикает. — Мы всего лишь поём ему правду.       Октавия сжимает крепче, до высокого писка, а после всё же разжимает ладонь, но не выпускает полностью. Фея хохочет, смотрит на неё доверчиво, словно всю жизнь посвятила не партитурам, а вере в то, что Октавия никогда не навредит ей.       Октавия мешкается не дольше мгновения. Поднимает свободную руку и когтями впивается в кожу, вспарывая её. Кровь каллигримов — чернила, которыми они записывают каждое слово, что когда либо было произнесено, записывают историю, отпечатывают её на изнанке мироздания.       Кровь каллигримов — сильнейшее оружие, что у них есть, но не все решаются им воспользоваться. Не всем дозволено прикоснуться к изнанке.       Весь мир — волокна из слов, звуков, образов; лишь каллигримы, слепые к мирскому, видят изнанку и могут ею управлять, платя за это справедливую цену, соразмерную желаемому.       Октавия прекрасно известен принцип работы с изнанкой. Она подчиняла себе её законы не раз и не два.       Чернила теряются на фоне чёрной кожи, и скорее слышны, чем видны — стекают по рукам, глухо разбиваются о пол, пока Октавия в своей же крови мажет пальцы, а после складывает слова в язык древний, как первый каллигрим, и чертит на изнанке символы, что когда-то знала посмела впервые произнести лишь Ок▇а.       Первое слово было моим…       Пойманная фея расширяет бездонные глаза, дёргается в нежной хватке, чувствуя колебания изнанки.       — Октава, что ты…       … и было это слово: безмолвие.       И изнанка поддаётся ей, проглатывает вписанную в себя новую истину, заставляет фею, что бьётся, точно пришпиленный мотылёк, подчиниться ей и смолкнуть.       — В следующий раз отниму не голос, а крылья, — Октавия напевает, проводя когтём по гладкой щеке вздрогнувшей феи, — вам так понравилось хвастаться ими… полагаю, это послужит наглядным уроком для всех вас. Не забывайтесь — в этом месте я главная рассказчица. Музыкантов, что выбиваются из общего звучания, всегда наказывают. Больше уважения ко мне, договорились? Я настолько давно застряла с вами, что заслуживаю шанса на свободу.       Стоит выпустить феечку из рук — остальные подхватывают её, утаскивают к корешкам книг, прячутся за них, смотрят из-за них испуганно, боязливо. Больше не перешёптываются с задором, только встревоженно ахают.       Теперь — боятся.       Октавия напевает мелодию — одну из множества множеств, что известны ей. Большинство из них уже никто не сумеет спеть — так давно это было.       — Фальшивлю? — хмыкает себе под нос Октавия. — Что за глупости. Я не могу фальшивить.       Разве может фальшивить само воплощение звука, первой мелодии?       Глупые, глупые феи. Совсем ничего не понимают в музыке. Никто не споёт чище, чем…       Октавия замирает.       Первая мелодия? Разве ею была «Октавия»?       Октавии известны, конечно же известны все каллигримы, что связаны с истоками музыки. Со всеми она знакома, даже если их больше, чем можно сосчитать — Звук, Мелодия, Нота, Ритм, Ок▇а…       Октавия останавливается. Раздражение стискивает её. В её идеальной памяти, где хранятся миллиарды историй и знаний, не должно быть неточностей. Она должна безошибочно помнить всё — от истоков зарождения музыки до нынешнего дня. Она должна…       Что она должна?

щёлк.

▇▇▇ ▇▇ ▇▇▇ ▇▇ ▇ ▇ ▇▇▇▇▇       достаточно. теперь — точно.       простая истина: хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам. в очередной раз вижу доказательства тому, что едва ли найдётся рассказчик лучше меня, что правильно расставит акценты и правильно расскажет историю. без прикрас. без субъективных рассуждений, что помешают трезво оценить ситуацию.       я исправлю это.       в конце концов, мы ведь должны услышать добрую и трогательную историю о том, как два очень похожих создания находят друг в друге утешение и поддержку, и в последствии один из них, поддавшись своим благородным, добродетельным порывам, освободит бедную, несчастную феечку из заточения. мы так любим счастливые, романтичные истории, и в них нет места злобе, негативу, обману…       верно?       я позабочусь о том, чтобы эта история была именно такой.       её не так уж и сложно рассказать. всего лишь…       как щелкнуть пальцами.