XIX. Хрупкость

      Бессмысленно перебегая глазами записи, Настя тупо смотрела в блокнот. Голова была пуста, а глаза слипались. В тишине стук сердца чувствовался отчётливее. За окном чернела темнота, поглотив даже луну, которая не решалась выглянуть из-за туч.       За эти три дня ожидания Настя с сомнением начала относиться к этой затее. Она не могла уже отказаться, но напряжение внутри росло. Она поняла Монтгомери, если бы она испугалась, но уж слишком было тихо. Но даже не это беспокоило сильнее, а бесплотные попытки понять механизм той штуки. Ничего не выходило.       Настя устало опустила голову. Размышления текли медленно. Что-то сдерживало тот механизм от того, чтобы он не разорвался изнутри. Скорее всего это был металл, из которого он был сделан. У неё нет возможности сделать что-то подобное. Но что может остановить взрыв? Бусины слишком тонкие, значит надо что-то такое, что будет воздействовать на то, что она содержит внутри. На ум пришла лента. Энн не смогла выбраться. Лента плотно сжимала куклу, и, даже будучи эфемерной, она и дернуться не смогла. Но лента не подойдёт: слишком плотная. Нужно что-то более тонкое, что-то...       Взгляд зацепился за компас. Серебристое кольцо медленно вертелось, излучая тусклое сияние. Настю словно пронзило током. Подскочив, она воскликнула:       — Онно!       В спальне что-то зашуршало, но Онно не спешила.       — Онно! – в нетерпении повторила Настя.       Наконец она появилась в дверном проёме.       — Что ты кричишь? – без возмущения, скорее по привычке спросила она.       — Что, если заключить энергию в кольцо? Получится самоподдерживающийся механизм. И оно сможет предотвратить взрыв.       Онно посмотрела на компас, что девушка держала в руке.       — Возможно, но мощности всё равно не хватит.       — Тогда нужен... усилитель? – неуверенно, но с надеждой предложила Настя. – Что-то, что сможет увеличить энергию во много раз, но без ущерба для самого механизма.       — Эспер?

***

      Четвёртый раз она приходит в это кафе. Её уже начали считать за завсегдатая. Настя дежурно улыбнулась и села у окна. Снова ожидание.       В тëплом кофе улица за окном выглядела холодной. Настя редко бывала в общественных местах. Её не привлекала перспектива бесцельно шататься по бутикам, парикмахерским, кофейням. Даже в магазин зачастую она отправлялась как в пятиминутный поход за продуктами по списку приблизительно раз в месяц, когда для виселиц на полках холодильника не оставалось места, а вместо воды оставались лишь засохшие кроваво-сладкие пятна на тумбе.       Настя аккуратно поправила пучок на голове, к которому уже успела привыкнуть. Кривая улыбка коснулась губ, но тут же сползла: последний раз она заплетала себе нечто подобное перед трибуналом. Ну и муторное же это было дело. Вырядилась в пух и прах, а в итоге ей чуть набивку не выпустили. Её до сих пор иногда посещала мысль, что им просто жаль стало казённой одежонки.       Ожидание, казалось, тянулось медленно, хотя прошло уже около получаса. Настя взглянула на время на телефоне-раскладушке. Взгляд зацепила дата. Паршивое чувство отдало по селезёнке. Середина осени всегда была еë самым не любимым временем года. Даже зима с еë жуткими морозами не могла сравниться с ней. И всё же было проще переживать это время среди колосьев пшеницы. Спокойствие и смутное ощущение родства было таким важным. Это помогало взбодриться, взять себя в руки и отпустить прошлое. Хотя бы на короткий срок.       Настя потерла виски́, возвращаясь в реальность. Почти тут же мимо окна прошла фигура с двумя темно-рыжими косами. Большой, цвета бирюзы, глаз косо посмотрел на неё через стекло. Настя быстро вышла из кофе, следуя в паре метрах позади.       Незнакомый ресторан приглашающе смотрел на неё своими большими окнами. Настя открыла дверь, а колокольчик услужливо оповестил об этом.       Ботинок на толстой платформе ступил на кафельный пол, подняв незаметную пыль в воздух. Немногочисленные посетители не обратили своё внимание, и лишь мужчина средних лет в дорогом костюме, сидящий почти напротив входа, улыбнулся, устремив взгляд прямо на вошедшую девушку.       Настя медленно подошла к столу.       — Рад встречи, миссис, – оглядев девушку с ног до головы, с усмешкой сказал он.       — Отдавать честь не буду, – в тон ему ответила на приветствие Настя.       — Напрасно, я служил, – наигранно возмутился мужчина.       Во время этого непродолжительного разговора Настя смирно стояла, выжидая, пока шмон, как выражались бывалые каторжники, закончится. Она привычно развела руки в стороны, пока охранник хлопал отточенными движениями по одежде. Сегодня она пришла без оружия.       — Анастасия, – в коротком жесте протянув ладонь, представилась она.       — Фицджеральд, – в ответном рукопожатий представился и мужчина. – Моя подчиненная рассказала мне о вас.       — И вы решили принять моё предложение? – спросила Настя, садясь за стол. Только сейчас она заметила, что Монтгомери и след простыл.       — Я этого не сказал, – лукаво улыбнулся он, сцепляя перед собой ладони в замок, – но ваше предложение меня заинтересовало.       Настя невзначай положила руки на стол, прогоняя с лица хмурые складки. Ей нужно возвращаться в рабочий настрой.       — Я бы хотела перейти к сути, что скажите?       — Могу я задать вам пару вопросов для начала? – Мужчина заметил этот жест, шире расплывшись в улыбке.       Настя пожала плечами, как бы дав тем самым своё разрешение.       — Как давно вы в этом агентстве?       — Второй месяц.       — Зачем вы решили предложить мне сделку?       — Я хочу вернуться домой.       — Домой? – вопросительно вскинул бровь Фицджеральд.       — Я оказалась в Японии по ошибке.       — И откуда же вы?       — Из России.       Мужчина слегка нахмурился. Это не было удивлением, скорее в этой реакций была скрыта неприязнь и настороженность.       — Поэтому я и обратилась к вам. Я слышала, что вы влиятельны и у вас много знакомств. Мне бы не помешала ваша помощь. Тем более, я поняла, что детективы мне не доверяют и так просто не отпустят.       — И что вы от меня хотите?       — Информацию и защиту. Вам знаком Фёдор Достоевский?       В глазах собеседника блеснули искры напряжения. Настя не шелохнулась. Приблизительно такой реакций она и ожидала. Всё же он не был похож на кооперативного человека.       — Он личность известная в нашей стране, – продолжала Настя. – Мне бы не хотелось с ним столкнуться, но его местонахождение никому не известно...       — С чего вы взяли, что я знаю, где он? – Мужчина неприязненно поморщился. Ему явно была неприятна сама мысль об этом человеке.       — У вас есть деньги, власть, имя. Вы не побоялись бросить вызов агентству. Хотя, соглашусь, сами они толком из себя ничего не представляют, но в Японии они довольно известные фигуры. В узких кругах, разумеется. Неужели вы не можете знать, где прячется столь известный преступник?       — Да он мелкая крыса, – скривился Фицджеральд. – Считает себя выше других.       Его отвращение к личности Фёдора победило. Он ненавидел таких зазнаек, каким в его глазах предстал Достоевский. Он бы не взглянул на такого, не то что сотрудничал бы. Но обстоятельства вынудили. А теперь к нему приходит какая-то девчонка и заявляет, что боится этого недоноска? Ищет у него, самого Фицджеральда, помощи? Ему это казалось смешным, но одновременно играло на его эго. Он не считал себя выше других, но не признавал в свою сторону надменных взглядов. Поэтому ему показалось отличной идеей самоутвердиться за еë счёт. Пусть этот простолюдин знает, что в нём видят защиту, что для других Достоевский пускай и опасен, но для него он лишь мелкая сошка.       — Вы его недолюбливаете? – Настя заинтересованно подсела ближе к столу.       — Он просто ещё один оборванец, – возразил мужчина. – Он думает, что может вмешиваться в мой дела, но я этого не допущу. Если он заявится сюда, то я его лично застрелю.       — Он заявится в Японию?       — Если я не выполню план.       — Вам же нужен тигр? – перешла на другую тему Настя. – Для чего?       — Он его часть, – уклончиво ответил Фицджеральд.       Настя задумчиво кивнула. Ей было понятно, что раскрывать все карты не будут. Хотя, Настя вспомнила, что и Дазай не обмолвился и словом об этом. Но он-то точно должен был об этом разузнать. Получается даже как-то смешно...       — Конечно, – кивнула Настя, не возражая и не настаивая. – Но первая ваша попытка не увенчалась успехом...       Фицджеральд приподнял бровь, с пренебрежением вперив в неё стальной взгляд голубых глаз. Предупреждающий и пронизывающий до мурашек. Ей был знаком этот взгляд. Сжав сцепленные между собой пальцы, она тут же быстро добавила:       — Я могу предложить Вам помощь в его поимке.       — И что вы предлагаете? – Слегка смягчились складки на лбу. Фицджеральд вернул себе прежнюю непринуждённую надменность.       — К примеру... – Настя осеклась, заметив за спиной мужчины маленькую, хрупкую на вид фигуру девушки. Но она почти сразу продолжила, когда Фицджеральд коротко махнул рукой. – В условленное время я приведу его в какое-нибудь место.       Фицджеральд расплылся в широкой улыбке. Насте показалось, что так он смахивает на Дазая, если бы тому было под сорок. От этой мысли стало жутковато. В этом городе все мужчины старше двадцати любили показать зубы?       — Интересное предложение... – задумчиво сказал мужчина, даже не задумавшись над ним ни на долю секунды. Настя кинула ещё один быстрый взгляд на низенькую девушку, слишком тихо стоящую позади и, казалось, пытавшуюся слиться с мебелью. Заметив это, он продолжил: – Как насчёт набережной рядом с портовым складом?       — Без разницы, – более отстранено, чем следовало бы, ответила Настя. Она чувствовала какое-то скверное ощущение, но списала на злополучное время года. – Когда?       — Луиза, что думаешь? – обратился он к девушке. Та словно проснулась. Неловко и как-то нервно поправив очки на переносице, она тихо ответила:       — Вероятно... Это наиболее оптимальное решение. Но сроки будет определить трудно.       Её голос лился тихим речным журчанием. Настя решила, что она его секретарша. Невзрачный внешний вид подтверждал догадку. На фоне щеголевато одетого Фицджеральда, бедная девушка действительно становилась частью мебели. Каким-нибудь стулом, удобным, но совершенно не вызывающим интереса.       — Что же... Думаю, на этом можно закончить, – протянул мужчина, плавно вставая из-за стола и протягивая визитку. – С вами свяжутся по этому номеру.       Настя приняла визитку. Под ней оказался белый картон того же размера. На мгновение она пришла в недоумение. Заметив это, Фицджеральд махнул рукой, и Луиза без вопросов подала ему ручку. Настя поняла, что от неё хотят, слегка в растерянности начиная писать номер. Поняв, однако, что пишет с непривычки служебный номер, а не личный, она быстро исправилась. Отдавая кусок картона, она мысленно выдохнула, возвращая себе как можно более невозмутимый вид, и напомнила:       — Мне нужна от вас информация. – Фицджеральд замер, покровительственно позволяя продолжить. Внутренне это заставило её скривиться, но Настя привычно оставило это чувство без внимания. – Не знаете ли эспера, способного усиливать... другие способности, к примеру?       Впервые за их встречу Фицджеральд выражал удивление, а не презрительную холодность. Он посмотрел на Луизу, но так лишь тихо проговорила что-то отрицательное.       — Зачем?       — Он мне нужен, – улыбнулась Настя.       — Ха, ладно, – поняв намёк, искривил губы в ещё более надменной улыбке мужчина. – Луиза поможет. А ты выполнишь свою часть.       Следя, как они уходят, Настя устало и на этот раз по-настоящему, во все лёгкие выдохнула. Напряжённые плечи опустились, голова рухнула на столешницу, холодом опаляя лицо. Она почувствовала себя в ужасном, опустошающем состояний.       «Дело не выгорит...», – обречённо пронеслось в голове, а рука уже поднималась, подзывая официанта.

***

      Быстрые шаги раздавались по переулку. В груди росло раздражение, причиной которому было чувство досады. Настя шла, даже не разбирая дороги, лишь бы унять жажду, которое заставляло горло саднить. Пару попавшихся по дороге баров манили, но Настя упорно проходила мимо.       Более насущной проблемой являлась попытка понять, насколько полезным будет и дальше сотрудничать с Гильдией. Конечно, вся их сделка строится на хрупком доверии, продиктованном исключительно личными мотивами: им нужен Ацуши, а ей – кто-то, кто может найти нужного эспера. И если Фицджеральд может в любой момент отказаться от её помощи при малейшей угрозе его планам, то Настя нет. Члены агентства ей и так не доверяют, было бы глупо усугублять их подозрения расспросами о неком эспере. С Портовой Мафией всё сложно: начиная с их беспринципности и жестокости, заканчивая противостоянием с агентством. Дазай же был человеком загадкой, чьи мотивы непонятны, а следующие шаги непредсказуемы. Вот и получалось, что в поисках путей отступления (мало ли, вдруг эти две сумасшедшие организаций разорвут друг друга в клочья, а Дазай решит свалить в загробный мир в самый неподходящий момент) и попытках достичь изначальной цели, Настя сама себя загнала в тупик, с каждой стороны которого на неё направлены заряженные пистолеты, спущенные с предохранителя. Шаг в лево, шаг в право – расстрел.       Ужасно вымотавшись и окончательно окунувшись в душевное смятение, Настя не заметила, как вышла к реке под аккомпанемент невесёлых мыслей. Медленно спустившись к воде, она присела на корточки.       Ветра почти не было, так что рябь лишь слегка волнами проступала на поверхности. Через толщу воды сложно было что-то разглядеть. Зато хорошо отражались плывущие по небу клочья пуховых облаков. Картина единственно возможного гармоничного сосуществования этих двух стихий. Лишь в такие моменты они не приносят разрушения своим симбиозом. Это завораживало.       Рука замерла над водой. В тёплый день от реки исходила знакомая сковывающая прохлада. Вечером здесь будет ещё холоднее. Пальцы остановились у самой кромки. Сердце застучало чаще. Одно неловкое движение может решить всë...       Она помнила, как зимним утром листья заснувших цветов были покрыты инеем; мороз пробирал до костей, на пару с резкими порывами ветра пробираясь под тонкую белую сорочку; по голой шее пробегали мурашки, а ноги в тапочках еле семенили по дорожке, ведущей вглубь, всё дальше от тёплых и до рези в глазах стерильных комнат. Бродя по ней в забытье, видя перед собой лишь запорошенную кирпичную кладку, тело будто само привело её к озеру, ещё не успевшему покрыться ледяной коркой. Лишь тогда промелькнула мысль о холоде. Острое желание согреть продрогшее тело заставило сделать шаг вперёд. Она помнит обжигающее тепло. Лёгкие сдавило, словно чужие руки затянули бинты на груди потуже. А потом они же обняли, словно стараясь успокоить. Вдалеке мерцал солнечный диск, расплывающийся в нечетких контурах, но всё же от чего-то похожий на висящую над колыбелью младенца игрушку. И так хотелось закрыть глаза в объятиях холодной стихий, навсегда погрузившись в по-детски сладкую дрëму. Она помнит кашель, резкую боль в лёгких, дикую слабость, что смешались с таблетками, злыми голосами и обеспокоенными взглядами, бежевыми стенами и белым потолком. Тогда бесконечная полоса одинаковых дней, наполненная пресной едой и докторскими халатами, сводила с ума.       ...Убрав руку, Настя выпрямилась. Виденья прошлого смешались с настоящим. Река стала тем озером, а давящая усталость превратилось в то, почти забытое, отчаянье. Сердце перестало взволнованно биться. Вновь лёд, подаренный зимним озером, сковал его, холодным спокойствием растекаясь по венам.

***

      Ацуши последнее время был сам не свой. Члены агентства не особо обращали на его задумчивое и рассеянное поведение внимание. Однако Куникида, недовольный снижением работоспособности парня, пригрозил выпнуть того на улицу. Он предположил, что вялость нового коллеги связана с внезапно охватившим его чувством вины. Как-то Ацуши признался, что корит себя за те ужасы, что творил в бессознательном состоянии в облике тигра. Вот педантичный, но не обладающий тактом Куникида и подумал, что лучшим решением будет дать пацану оплеуху, чтобы не забивал себе голову всякими глупостями. Ацуши же действительно иногда с содроганием вспоминал те дни (тем более что никто не спешил развеивать его уверенность, что он не занимался людоедством, а всего на всего устроил безжалостный и яростный геноцид в паре курятников), но уже с меньшим уровнем самобичевания. Его больше волновало поведение Насти.       Сначала он пылал негодованием и даже неким отвращением к ней. Девушка стала в его глазах трусихой, не способной помочь оказавшимся в беде людям – тем более коллегам. Он верил, что важно делать всё возможное, чтобы не стало слишком поздно. Чтобы не было боли и сожаления. Он по себе знал, как беспомощность и одиночество угнетает, и всем сердцем желал, чтобы люди, не заслужившие подобного, никогда не ощутили это на себе. Он искренне считал, что поддержка и есть ключ к счастью, ведь лишь благодаря ей он выжил...       Чувства бушевали в нём так сильно, что он просто не мог сосредоточиться на работе. При встрече же с Настей, Ацуши отводил полный злости взгляд, тем самым показывая своё презрение. Однако девушке, казалось, было всё равно. Даже не стыдно. Ацуши впал в ступор. А потом задумался.       Он пытался понять, найти логический ответ: почему она так поступила? Она сказала тогда, что пока есть возможность, лучше сдаться. Хотела оставить Кенджи, Танидзаки и Наоми в руках Гильдии. Но неужели она не понимала, что они обязаны были их спасти? Даже если бы у них ничего не получилось, они обязаны были...       Не получилось бы?... Ацуши зацепился за эту мысль. Что бы было, если бы они проиграли? Тогда он не думал об этом. Его яростное желание спасти перекрыло собой всё. И вот теперь он осознал, что, кажется, был не совсем прав. Может, у Насти был план? Не стала же бы она без него отказаться спасать коллег. Верно?..       Ацуши заметил Дазая, как-то напряжённо отбивающего дробь ногтем по столешнице. Куникида заставил его разгребать гору отчетов, некоторые из которых ждали своей очереди уже месяц. Однако парню показалась, что тот не особо вникает в работу. «Опять своим серьёзным выражением лица пытается делать вид, что заинтересован и поглощён работой», – подумал он.       — Дазай, можно задать вам вопрос? – подойдя ближе, аккуратно спросил Ацуши. В отличий от Куникиды, которого Ацуши побаивался и чей авторитет поэтому признавал, Дазай казался ему добродушным, хоть иногда и пугающим. К тому же, парень был признателен, что тот стал первым, кто помог ему после того, как его выгнали из приюта, пускай их и свела чистая случайность. Его мнению он доверял.       Дазай встрепенулся, тут же приветливо ответив:       — Конечно. И какой?       — Как вы думаете, правильно ли будет отступить перед врагом?       — Хмм... – протянул Дазай, делая вид, что всерьёз размышляет над этим. Ацуши не заметил его слегка театральной задумчивости. – Во-первых, если враг оставляет такой шанс, не пытаясь обмануть. Во-вторых, если это не принесёт больших потерь. Ну и если либо есть запасной план, либо уверенность, что больше враг не станет помехой и нет других поводов пересекаться с ним. Иногда такая тактика полезна, чтобы потом не сожалеть или не погибнуть, истратив все силы и проиграв из-за недальновидности и упрямства.       Ацуши лишь после слов Дазая понял, что причина такого поведения Насти, наверное, была почти идентична импульсу, заставившему его остаться и попытаться спасти всех. Разве что он не подумал о возможных последствиях своего решения...       — Почему спросил?       — Да так!.. – стушевался Ацуши, неловко потупив взгляд. – Просто вдруг в голову пришло...       — Ладно, – пожал Дазай плечами, вновь нахмурившись. Только сейчас Ацуши заметил, что он рассеянно скользит взглядом по окну.

***

      Луна медленно начинала проступать из-за туч. Настя сидела, сгорбившись на полу, уткнув голову в коленки и накрыв её руками. Впечатления и напряжение дня тяжёлым туманом осели в желудке. Она еле заставила себя дойти до офиса, просидела там почти два часа, а потом сбежала, сославшись на плохое самочувствие. Видимо она и вправду выглядела неважно, так как Куникида, обычно начинавший распаляться длинными тирадами, только заслышав просьбы от коллег об освобождении от рабочей рутины, почти без вопросов отпустил её, одарив лишь пристальным взглядом на последок. Ацуши тоже как-то странно поглядывал в её сторону, однако скорее задумчиво, чем со злостью или презрением, как было в последнее время. На Дазая она не обратила внимания. Наверное, потому что он ни разу не взглянул на неё.       Придя в общежитие, Настя с трудом заставила себя съесть остатки жаренной картошки, соскребая её вилкой прямо со сковородки. Потом она снова уткнулась в свой записи, но непрошенные мысли предательски не давали сосредоточиться, а мерзкое чувство безысходности уже потихоньку подкрадывалось к ней всё ближе.       Промаявшись так остатки дня, она решила наконец попытаться успокоиться. Настя пыталась убедить себя в возможном успехе своих действий; что она знает, что делает, и контролирует ситуацию; что, в конце концов, у неë лишь два пути: бездействовать и заведомо проиграть, даже не попытавшись, или действовать и получить шанс на выигрыш, даже если риск станет её коварным, но вездесущим спутником. Но все эти попытки разбивались о глыбу из страха повторения прошлого и самоуничижения. А воспоминания, как услужливые, но желчные или попросту глупые служанки делали всё только хуже. Один за другим, они подтачивали остатки давно ссохшейся уверенности: расцветший смертоносным цветком огромный костёр, который заставлял проливать слëзы и тут же безжалостно высушивал их; искорёженная, уродливо выгнутая железка, лежащая на изрешеченной грязной рубахе; тихие, но уверенные слова, разрезающие холодный, пропахший тошнотворным запахом разложения воздух: «Хорошо, я с тобой».       Тихо выругавшись, Настя попыталась подавить внутреннее волнение и сосредоточиться на мыслях менее удручающих. В один миг сердце ухнуло, а желудок свело в отвратительном спазме, когда ровный голос спросил:       — Спать не будешь?       Онно остановилась в проёме. На пожухлых, местами почерневший алых лепестках и в тёмных прядях волос льдинки под лунным светом переливаются бриллиантовыми отблесками. Кровавое пятно на чёрном бархате. В холодном освещении черты лица стали более угловатыми, кожа побелела до мелового оттенка, а губы посинели. Глаза чернели двумя невыразительными дырами. Рубашка, свисая балдахином, почти слилась с кожей, если не считать затемнённые провалы впалых ключиц и тень под носом. В ночи она больше всего походит на призрачный силуэт. Настя поежилась: девушку всегда пробирают до мурашек подобные появления девочки, особенно когда она глубоко задумывается и не замечает её прихода.       Не дождавшись ответа, Онно продолжила:       — Снотворное выпила?       Голова упала обратно. Настя вспоминает о почти пустом блистере таблеток, оставленном на столе в кухне. Где-то рядом мирно стояла сковородка, отмокающая в уже остывшей и жирной воде от остатков пригоревшей картошки. Она не стала их трогать. От сновидений становилось тошно и ужасно тяжко вставать по утрам, а от ночей под снотворным смысл спать вообще пропадал. Оно стирало грань сна и бодрствования, а привыкание делало эффект слабее. Первые недели блаженной пустоты и приподнятого настроения по утрам закончились. Наверное ещё и из-за этого она чувствовала себя так разбито.       Почувствовав, как в предплечье упёрлась голова, Настя на секунду до застыла, покосившись на невинно пристроившуюся рядом Онно. Глаза намеренно прикрыты, чтобы выражение лица больше походило на умиротворенное. Ноги тоже поджаты к груди и обхвачены руками. Было бы похоже на детскую безмятежность, если бы не мертвенная худоба. Настя чувствовала тяжесть, но она не приносила спокойствие, которое обычно ощущается рядом с близкими людьми.       Годы, проведённые вместе, не сделали их ближе, роднее. Их отношения скорее приняли форму зависимости. Настя это замечала по себе, ведь больше не могла представить свою жизнь без неё. Как бы не хотела. Она не знала, что думает на этот счёт Онно, но казалось, что её это не гложет. Настя же так привыкла ней, что это приводило к чувству одиночества, беспомощности и страха. Казалось, девушка – заложница собственного бессилия. У неё нет и не было права выбора. Она смирилась. Научилась относиться к ней по-свойски. Но иногда картина мирного сосуществования грозила облупиться и пойти трещинами: было не понятно, насколько хрупкой она была и как долго ещё просуществует. Никто из них не забывал, какими дешёвыми, блеклыми красками она нарисована.