14. Озеро около кладбища

      На следующий день я заканчиваю картину. Отсылаю её и заказчице, и Макару. Заказчица отвечает сразу, Макар не читает сообщение в течение дня.       Так же пишет Алиса, рассказывает о котятах и прикрепляет ссылку с постом, где люди скидывались на лечение. Её я тоже отправляю Макару, а сам скидываю довольно крупную сумму, которую потом перекладываю себе из конверта под кроватью. Мама пишет, что тоже скинулась, и тогда я достаю ещё денег, которые передам ей при встрече. Всё ровно, всё чётко.       Мама о котёнке договорилась. Как после я выясняю, Игорь из группы художников тоже. То есть двое из четырёх котят уже, условно говоря, пристроены. Алиса написала, что сначала котят пролечат, привьют, выведут блох, а потом можно и по рукам раздать, но — с большим таким «но» — с отслеживанием последующей жизни маленьких друзей. Это очень ответственный поступок, я бы не додумался так сделать. Алиса в этом уже давно, и, как я понимаю, она находится в составе некоторого объединения, которое помогает уличным животным. Это круто.       Я откладываю ещё деньги из конверта, которые планирую закинуть на карту, а потом отослать им. Тоже применение деньгам. Надеюсь, банк на меня ничего не подумает, а если подумает, то скажу, что нарисовал всё это.       Через пару дней еду к маме. Она приготовила для меня (заодно и папе на ужин) салат с кальмарами и потушила капусту. Накормила от души, а я передал ей деньги.       — Солнце… — вздыхает она.       — За котёнка, — уверенно говорю я и оставляю купюры на столе. — Это же я предложил, так что я тоже должен вложиться. Тем более для кота нужно будет покупать наполнитель, еду. Я тоже хочу о нём немного позаботиться, раз уж буду приходить и сюсюкаться с ним.       Мама улыбается. Я её убедил.       — Какой ты у меня взрослый стал. — Она гладит меня по плечу, а я трогаю её шероховатую ладонь.       Взрослый, но ещё недостаточно и больше по цифре в паспорте, чем в душе.       Когда еду домой, проверяю Макара. Его не было в сети три дня. Это впервые. Его так приложило из-за котят? Или он ушёл в наркотический запой?       Я вспоминаю наше обещание, переплетённые мизинцы, и становится… Нет, не обидно или злостно, что вот он такой плохой, не хочет сдерживать обещание. Нет. Просто грустно, что так просто такого лёгкого желания, как искренний смех, так трудно достигнуть. Хотя выздороветь — это уже не лёгкое желание. Непростая цель. Недостижимая мечта.       Я вспоминаю его квартиру, это жалкое подобие студии, в которой стены давят не по-детски. Если бы это место ещё было заполнено надлежащей мебелью, то пройти было бы негде. Как там жить вообще? Мне только от воспоминаний душно.       Ещё и спит на полу… Его даже жалко становится. Ровно до того момента, пока я не понимаю, что он сам и выбрал эту квартиру! Почему-то начинаю дуться. Всё-таки злюсь, что обещание не держит. Чёрт…       Когда я отправляю картину и открытки, мне-таки приходит сообщение:       «Привет       Извини что пропал       Пойдём на озеро?»       Я лишь спрашиваю когда, потому что с Тимуром определённо встретиться в ближайшее время не получится, а заказы то появляются, то исчезают, а я стараюсь браться буквально за всё — большинство людей не против подождать немного больше привычного.       На озеро мы не идём купаться, хотя день выбираем погожий. Предвидев, что у Макара не будет ничего от солнца, я отдаю ему свою кепку, а сам надеваю очки.       — Ты продуманный… — Макар улыбается и поправляет козырёк.       — Ну а ты думал? — Мой тон почти зазнайский, но нам обоим понятно, что абсолютно несерьёзный.       Я прикусываю губы, и мы идём в сторону трёх озёр.       — Где ты был? — спрашиваю то, о чём умалчивал в переписке.       — А… — Макар смотрит в мою сторону, а потом прямо. — Я… Расклеился. И опять… Употребил. Пошёл к своим… Мы там как обычно… Орали, веселились… Брали на слабо. А потом я вернулся домой. Стоял у могилы и плакал… Не знаю, сколько… Просто стоял и стоял, и… Будто целую вечность. Потом сидел в квартире… Лежал… Лежал и, кажется, даже не ел. Не мог встать… Плакал и пялился на стиральную машину… А потом думал… Чего я вообще реву… Какой в этом смысл. Это никому не поможет… Если бы слёзы могли кого-то спасти… — с огорчением и злостью говорит он, а потом сам обрывает себя.       — Слёзы — это о чувствах, о том, что тебе не безразлично, — говорю о том, о чём эти вещи для меня. — Они не должны что-то менять в реальности, в плане… У слёз нет каких-то сил… Ими нельзя двигаться вещи… Они для того, чтобы чувства вышли наружу.       — Наружу… — повторяет за мной. — Если думать так, то… Да. Никогда ещё… Не чувствовал себя настолько… Вот настолько бессильным. Нет, когда… Когда я думаю о том, что надо бросить… Я тоже чувствую бессилие, но не такое… Я держал этого чёрного котёнка… И я… Просто всё. Будто всё от меня уплыло. Жизнь, чувства, надежды… Будто впереди и ничего нет. — Я киваю. — Будто только понял… Как жизнь легко потерять… Что можно умереть… Не прожив и месяца. А они ведь тоже… Заслуживают жить.       — Да. Но наше развитие таково, что всё сложилось таким образом. Жаль, что с этим ничего не поделать. Но… Мы можем быть… Как Алиса. Помогать пристраивать животных, что думаешь?       — Думаю, что это отлично. — Макар мне слабо улыбается. — Я скинул им деньги. И в группу вступил. Там такие фотографии, ты видел? Бедные животные…       — Видел, да. — Вспоминаю измученные мордочки котов и собак, зацензуренные фотографии с открытыми переломами, слезшей кожи, красным мясом наружу. Даже эффект замыливания не скрывает всего того, что происходит с животными. — Хорошо, что такие сообщества есть, но плохо, что кто-то может под них подстраиваться и вымогать из людей деньги. Много кому жалко животных.       — Да… Есть и такие. Это ужасно. Из-за таких подставных лиц мало кто действительно хочет помогать, потому что думают, что разводят.       — Хорошо, когда организация официальная, можно пробить про интернету, а если это волонтёры? Это становится сильно сложнее.       — Вот уж точно, — вздыхает Макар. — Не представляю, как они.       — Я тоже. Можно у Алисы спросить, она может что-то про это знать.       — Спроси, пожалуйста… — Макар смотрит из-под козырька. — Буду рад узнать.       — Обязательно.       Мы выходим на песок и видим то же самое, что и на заливе, только хуже раз в десять. Людей немерено, все греются и купаются. У меня челюсть готова отвиснуть. Откуда же их столько?       Ответ прост: спальный район, лето, каникулы, отпуска, пешая доступность.       Видимо, моё недовольство читается на лице, и Макар предлагает:       — Может пойти в торговый центр…       — Да ладно. Раз уж пришли сюда… Посидим, тоже погреемся! Позагораем! Ты вообще бледный как чизкейк!       Макар обдумывает, а потом выдавливает смех:       — Почему такое сравнение?       — Хочешь, будет творожный сыр?       От этого Макар заходится в улыбке и оголяет зубы.       Мы проходим мимо людей. Я достаю покрывало, и мы рассаживаемся. С видом на небольшой лесок и радующихся лету людей.       — А ты знаешь, — говорю с улыбкой я, — что тут прям рядом кладбище?       — Да… Ты это к тому, что тут люди… Веселятся?       — Есте-ественно. — Глумлюсь в открытую.       — Странно придумали, конечно… — Макар залезает в пакет, а я в рюкзак. — Я понимаю… Что кладбище может быть рядом… С домами… Но чтобы люди тут были… Вот так.       Он достаёт корзинки с карамелью из «Пятёрочки» и медовик, а я роллы с соевым соусом и пару запакованных в контейнер сэндвичей.       — С чего начнём? — Я уже готов облизываться.       — Наверное… С роллов? Чтобы не пропали?       Мы прячем остальную еду в пакет Макара и кладём под покрывало, насколько это возможно. Снимаем крышки, распаковываем палочки.       Первое время едим молча. Я просто наслаждаюсь. Макар, наверное, думает, что хотя бы в этот раз большая часть блюда — это рис, а остальное — небольшие, интересные добавки. Он съедает по три штуки из обоих наборов и откладывает палочки, опираясь на руки за спиной и вздыхая.       — Ты всё? — уточняю я, доедая восьмой ролл.       — Да. Если хочешь… Доедай.       — Хочу… — И я предупредительно тянусь палочками к его порции.       Макар смеётся и одобрительно кивает. Для меня это даже не перебор, поэтому я вытаскиваю его корзинки и уминаю одну, чувствую сладость карамели и млея.       — Отдельное искусство — смотреть, как ты ешь сладкое, — улыбается Макар.       — В плане? Ем как еду. Все так едят.       — Не-ет, — неожиданно тянет он, — когда ты ешь сладкое, ты будто на седьмом небе от счастья. Не знаю… Я не видел людей, которые бы так от этого фанатели…       Сначала я думаю о том, что не помню, когда последний раз вообще слышал «на седьмом небе», а потом думаю о том, как же я так ем, что это видно по мне?       — У меня какое-то ахэгао фэйс? — пытаюсь выяснить я.       Макар от этого только сильнее смеётся.       — Нет, правда? — уже переводя в шутку, спрашиваю я.       — Да, блин, Федь… — Макар скованно улыбается, сводя брови. — Вкусно ты ешь, вот как ты ешь.       — Когда типа аппетит появляется?       — Да, примерно так…       — Тогда не вижу, что ты ешь!       — Я… Понимаю, что я лопну…       — Жалкие отговорки! Для десерта в желудке отдельное место.       Макар понимает меня, а я понимаю его — когда ешь немного, желудок так сильно не растягивается и Эйфелева башня туда поместиться не может.       Мы сидим на своём месте, следим за людьми: приходят, уходят, бегают по песку, плавают в озере. Я отпиваю сок из горла. Мы поздно заметили, что не купили стаканчики, поэтому просто передаём друг другу пакет и вытираем собственные слюни. Ещё Макар не взял ложки для медовика, и мы ковыряем его палочками, поддевая кусочки. Часть, естественно — естественно! — просыпается на покрывало. Я дышу сквозь сомкнутые губы и закатываю глаза, а Макар тактично стряхивает крошки в сторону края. От середины. Он быстро понимает бесполезность дела и безоружно смотрит в бирюзовую ткань.       — Ничего, — приободряю я его и хлопаю по плечу.       Он смотрит на меня и его бледные губы растягиваются в улыбке.       Я чуть смещаю в сторону оставшуюся еду под покрывалом и ложусь на спину, утыкаясь в синее небо с редкими облаками. Макар тоже устраивается.       — Даже не поиграешь «во что похоже это облако», — замечаю я.       — Похожи… На мазки кисти.       — И это всё. — Я определённо этим мало доволен.       — И впрямь… Федь, а ты… Хотел бы поступить в художественный ВУЗ?       — Нет. Слышал, что там зачастую убивается желание рисовать. Не говорю, что так везде и всегда так, но я не хочу терять то, что уже наработал. Да и перегореть… Я сам научился, — отсмеиваюсь этим недавним наблюдениям.       — Понятно… — выдыхает Макар. — Жаль, что так…       — А ты бы хотел… Куда-нибудь поступить? Или куда-нибудь уехать вообще?       — А… Так… После школы я хотел пойти на… Дизайнера. Было интересно… Помнишь… У меня в комнате плакаты висели?       — Да, с «ЗВ», ретро такие.       — Ага… Вот и хотел… Такие делать научиться… Да и родители были не против… Но, как ты понимаешь, я… Свернул вообще не туда. Теперь даже и не вспоминал об этом… Пока ты не спросил. А насчёт уехать… Я бы хотел попутешествовать.       — А то с родителями ты же не путешествовал! — Я стараюсь звучать как можно более безобидно, и Макар это считывает.       — Ну да… Просто я хочу увидеть больше… Культур… Больше разной аутентичности… Вообще я бы хотел… Хотел пожить в другой стране… Поработать там, посмотреть… Что значит жить там.       — Для этого язык надо знать. Вроде бы у тебя с английским неплохо было в школе?       — Да… Как раз ещё поездки помогали подкрепить его… Я старался всегда с кем-то общаться… Так что, возможно, у меня бы что-то и получилось…       — Ещё есть возможность, что получится.       Я поворачиваю голову к Макару, а он ко мне.       — Думаешь? — безнадёжно выдыхает он.       — Ты же дал мне обещание или уже забыл? — Он сводит брови и давит улыбку. — Пусть там рядом встанет то, что ты хочешь выучиться или поехать работать в другую страну.       — Да… Было бы хорошо, это туда поставить, но… — Он поджимает нижнюю губу и переворачивается на бок, телом ко мне. — Я… В последний раз я даже не вспомнил об этом… Было так погано, и хотелось… Чтобы стало прекрасно… И всё. Я забыл. Об обещании.       — Ничего. Я тоже некоторые важные вещи просто забываю.       — Да?       — Да. Например, что нужно получать удовольствие. Но я возвожу деньги в абсолют и забываю об этом.       — А… Рисование… Это сложно, когда твоё хобби — это и твоя работа…       — Да. У меня это получается. Это чуть ли не единственное, что я умею отлично делать! Но по итогу… Это превратилось в способ заработать деньги, а не наслаждаться. Но я… Не чтобы вообще не наслаждался! Просто я забываю об этом… И получается так, что я рисую на автомате. Как надо. Как знаю. Я всё так же общаюсь с людьми, смотрю на их рисунки, воодушевляюсь, вдохновляюсь… Но будто что-то от себя теряю.       — Это… Звучит плохо…       — Да, и я не знаю, — я тоже разворачиваюсь полностью к нему, — как с этим справится. Может, где-то в интернете есть ответ? Но если он мне не поможет? Думать, что со мной что-то не так?       Макар ведёт головой.       — Каждому подходит что-то своё… Универсальных советов нет…       — Вот именно. — Я поджимаю улыбку. — Буду пока сам разбираться.       — Это хорошо… Но, если что… — Макар смотрит мне в глаза. — Я всегда могу… Выслушать тебя. Знаю, что навряд ли помогу, но я бы послушал… Говорят ведь, что выговаривание помогает облегчить то, что есть на душе.       Я благодарно улыбаюсь, но в голове кручу мысли, что я столько это внутри себя проговаривал, что только сильнее тонул в мыслях, а помогали, в основном, какие-то действия. Хотя даже отвлечение работает раз через раз, и я даже не предполагаю, когда оно выдохнется с концами.       Мы лежим немного, потом перекусываем сладким. Макар одной корзинкой и то, через силу, а я и корзинкой, и медовиком, а он всё так и смотрит с улыбкой, что я только щурю глаза и строю из себя змею, которая сейчас вцепится клыками, а потом мы вместе смеёмся, отлично понимая ход мыслей друг друга.       Давно такого не было. С ребятами-художниками общение не такое близкое, не такое частое, и в большинстве случаев оно происходит в компании, где каждый говорит чуть-чуть про себя: где был, куда ходил, во что играл, что посмотрел. С Тимуром у меня близкое общение, но не такое… Но чем различается, сказать не могу. Только одно в голове: прошлое. С Макаром меня связывает бóльшее, пусть и не только хорошее, но хорошего, чисто объективно, было больше. Просто нам обоим не повезло.       Солнце склоняется к закату, но по его положению этого и не скажешь. Мы сидим, смотрим на воду, а потом Макар говорит, словно думал о том же, о чём и я:       — Знаешь, Федь… Тогда… Когда тебя не было, я был зол и… Да, безосновательно зол… И всячески пытался не думать, что переживаю о тебе… Что кручу мысли: «Где он? Где он?». Я так сильно это отрицал. Даже на каплю не мог подумать, что действительно так думаю о тебе… Со всем тем, что я представил, что ты… Якобы сделал. Это было так странно. А потом, когда я узнал правду, я подумал, что должен был поверить своему переживанию. Должен был связаться с тобой, что должен был прийти раньше… Хотя я почти всегда приходил под звонок…       Сначала я подумал, что речь шла о том моменте, когда я перевёлся, но теперь не понимаю, о каком периоде времени он говорит.       — В плане?..       Макар смотрит на меня, а в глазах блестит солнце.       — Разве ты не думал об этом, когда я перевёлся? Что бы изменило то, что ты пришёл раньше?       Макар моргает. Тоже пытается разобраться в моих — или своих? — словах.       — Нет, — он мотает головой, — я говорю про тот момент… Когда ты не пришёл в школу. В нашу школу…       Я хмурюсь, ещё больше не разруливая в ситуации.       — Когда?       — Когда мы… Когда я накричал на тебя…       — Так я сразу в школу пошёл.       Макар раскрывает глаза и приоткрывает губы, а потом снова вертит головой, но очень — очень медленно.       — Федь… Тебя два дня в школе не было.       Макар вроде бы проясняет ситуацию, но для меня становится только темнее.       — Нет, я точно помню, что убежал от тебя, пришёл домой, начал… Реветь, а на следующий день разбитый и невыспавшийся пошёл в школу, и подрался с Сашей.       — Да, но… Перед этим тебя два дня не было. Я это запомнил, — Макар говорит, конечно, абсолютно уверенно, — потому что подумал, что… Не должен о тебе переживать… А я переживал. И я это точно помню.       Я делаю глубокий вдох. Вроде бы всё доступно и ясно, но не мне. Я же точно помню! Отчётливо помню, потому что это не то, что я мог забыть… Не эти два дня…       — Смотри, — говорю я, настраивая руки на ведение монолога, — в тот день мы как обычно говорили на большой перемене, верно? — Макар кивает. — Потом мы разошлись. Я к себе, ты к себе. — Он снова кивает. — Потом вечером ты мне позвонил и я приехал. — Согласие. — Потом я убежал… Ещё пошёл дождь, но, когда я добежал до остановки, светило солнце. Я сел на автобус и доехал до себя… Я точно это помню!       — Федь… — Макар выглядит ещё более сбитым и спутанным, чем я себе самого себя в мыслях представляю. — В тот день… Дождь не прекращал лить…       Я откровенно не понимаю, как это так, если я помню — помню! — что в тот день я видел солнце.       — И на следующий день тоже лил дождь, — добавляет Макар, — солнце только потом появилось. Я это запомнил, потому что… Настроение было паршивым… И ещё дождь этот сраный… Лужи и грязь. Я думал, что даже погода… Против меня.       Я берусь за голову одной рукой.       Но если тогда был дождь, как я оказался на остановке в тот момент, когда светило солнце? Может, солнце светило в разрыве облаков, а дождь продолжал капать? Или нет?.. Тогда был ливень. От Макара до остановки было десять минут. Ливень вполне мог закончится и солнце могло прорезаться! Просто Макар этого не видел, но пасмурность не уходила… Но… Нет, я абсолютно не помню, какими были тогда дороги… Мокрые или сухие. Были ли лужи…       Я забираюсь пальцами в волосы.       Нужно что-то, что точно скажет, когда я увидел это чёртово солнце.       Ливень… У меня не было зонта. Я ничего не взял. Я должен был промокнуть до нитки… Одежда… Какой тогда была одежда?       Я бегаю глазами по бирюзовому покрывалу.       Я пришёл домой и сразу закрылся в комнате. Я не помню, какой была одежда, но я и об одежде думал меньше всего! Но мой мозг загружается сейчас так, что я понимаю, ответ близко. Совсем на поверхности, и я… Осознаю, что это, а перед глазами возникает её расплывчатый образ и звучит взволнованное «солнце».       Я сам распахиваю глаза и открываю рот, а потом подрываюсь и хватаю рюкзак.       — Мне надо бежать! — говорю я позже, чем убегаю в сторону остановки.       Макар кричит, отдалённо что-то про кепку и покрывало, но я пытаюсь ускориться и достаю телефон, на ходу ища номер мамы.       Она в тот день спросила, где я был. А она никогда об этом не спрашивала, потому что я всегда предупреждал её.