16. Два дня

      Когда я просыпаюсь, одеяло оказывается полностью на мне. Спина Макара жмётся к моей, а наши ноги заплелись бы друг в друге, будь они лианами. От сна остаётся слизкое ощущение чужих прикосновение. Я сажусь. Макар спит, а я смотрю на него и вижу, как плотно он вжался в стенку. Это я посягнул на отведённую ему половину.       Встаю, умываюсь, завтракаю. Пока Макар спит, на кухне разбираюсь с заказами. Проверяю таблицу, отписываюсь необходимым людям по срокам и начинаю рисовать.       Макар просыпается к одиннадцати.       — Доброе, Федь… — Он держится за голову.       — Болит?       — Немного. — Морщится и заходит в туалет.       Я ставлю чайник и достаю ему обезболивающее. Когда он выходит, я ему киваю.       — Спасибо… Заказами занимаешься? — Садится напротив.       — Да. — Вожу стилусом по экрану, намечая линии. — Я тебе на телефон всё отправил по холстам и примерным ценам. Когда выберешь размер, материал, я сделаю скетч и ты его одобришь или нет.       — Хорошо. — Макар улыбается и греет руки о кружку. — Ты такой… Серьёзный в этом.       — Уже просто привык. Обычно информация одна и та же. Вот и повторяю её. Разве что не вслух, а печатая.       После того, как Макар допивает чай, он ещё немного сидит со мной, а потом отправляется домой. Просит писать ему, если что-то произойдёт, а я даже не знаю, произойдёт или нет. Хочу, чтобы не произошло, но, когда я закрываю за ним дверь, возвращается ощущение чужого присутствия. Я думал, что это было из-за Макара, из-за того, как он налетел на меня и обнял, но, похоже, дело было далеко не в нём.       Я перемещаюсь в комнату и продолжаю работать. Получается сносно. И я не про качество рисунка, а про собственное состояние. Всё вспоминаю, что узнал вчера, и тру зубы друг о друга, не в состоянии сконцентрироваться на работе.       Так проходит весь день, второй, третий. Макар определился с базой, а я накидал три скетча: на фоне перламутровых (как я вижу) шаров переплетаются две яркие линии; замёрзший канал и аккуратные домики сквозь экран телефона; плазма, в которой отражаются ретро-постеры и наши улыбки.       На набросках я рассеян. Рисую очень мало, что Даша спрашивает:       — Ты как, дружище?       — Так себе, — отвечаю честно.       — Вроде бы не ты секс-бомбу ждёшь… — кидает она камень в сторону Паши, который только строит кислую мину, не дождавшись своей студентки.       — Да так, дома проблемы. — Я отпиваю кофе и отвожу взгляд к окну, на улицу.       Возможно, этот многозначительный жест достаточно говорит о том, что ко мне не стоит лезть. Я бы рассказал, в чём дело, но проблема в том, что я и сам не знаю, в чём загвоздка. Забыл и забыл, верно? Если я не помню, то так и надо… Так ведь надо? Или была важная причина, по которой это произошло? Вот эта причина меня и волнует. Макар говорит, что это — наша ссора. Но мне так не кажется, словно есть что-то ещё, но что — моему уму не постижимо.       Я сдаю темпы и поэтому приходится переносить сроки. Макару нравится вариант с шарами, но я его предупреждаю, что ещё не скоро за него сяду, но в таблицу он добавлен.       Мозги не на месте. Я жалею, что набрал столько заказов, потому что не знаю, как буду с ними управляться, если ничего не изменится. Иногда, после сна, проскальзывает ощущение следящих за мной глаз, и это выносит всю почву из-под ног. Даже если я сижу на попе ровно. Что-то уж совсем это нехорошее.       Макар каждый день спрашивает меня о том, кроме всего самого привычного, нужна ли мне его помощь. Приходится постоянно писать, что всё нормально, потому что я даже не знаю, из-за чего конкретно мне должно быть плохо, кроме повторяющегося вопроса: «Где я был эти два дня?».       Само сочетание «два дня» стали для меня уже вполне обыденными и привычными, прямо на ряду с «какая эмоция на лице?», «какая поза?», «так подойдёт?». Это было не то, что я хотел в своей повседневной жизни повторять! Даже «четыре года» я не повторял столько, сколько эти «два дня» вертелись вокруг меня, как прилипалы в центре с чаем.       Я легко завожусь и большую часть времени сижу на нервах, сцепив губы. Это плохо. Очень плохо. Абсолютно ничего не успокаивает и без того взбалмошное сознание: ощущение, будто взяли коробку, в которой аккуратно стояли вещи, и как следует встряхнули — теперь там ни порядка, ни возможности что-то отыскать.       Я без сил ложусь на кровать рядом с планшетом.       Мне нельзя в это уходить, нужно быть работоспособным. А как же деньги? Как самостоятельная жизнь без помощи родителей? Как всё то, чего я хотел? Неужто из-за этой фигни придётся сделать большой перерыв? Я не готов к этому. Я не хочу этого! Почему я должен из-за какой-то фигни четырёхлетней давности сходить с ума? А я не хочу…       Надо просто забить и поверить в то, что сказал Макар: это случилось, просто случилось. Ничего не произошло, просто на время пробки выбило, и я старательно пытаюсь не думать о том, что прочитал в интернете, касательно амнезий. И лучше бы я просто башкой об асфальт приложился, это бы мне всё объяснило! Но никаких травм я не получал, ничего не болело. Ещё очень позабавил тот факт, что кто-то говорит, что это, может, вторая личность проснулась. Отлично, проснулась один раз и ушла навсегда — в чём смысл? Но меньше всего меня порадовали психические расстройства и реакция на психотравму.       Если психическое расстройство, то, получается, что я не совсем здоровый человек — отлично, прекрасно, но не было похоже на правду. Я отлично функционирую в обществе, у меня есть друзья, я могу зарабатывать на жизнь, у меня есть хобби, я не какой-нибудь там девиант. А вот психотравма… Только на крик Макара. Это всё, что меня в тот момент травмировало. Убило. Вспороло без ножа.       Сейчас это особенно противно вспоминать: как его пальцы крепко держали меня за предплечья, как его рот широко раскрывался, показывая зубы и язык, и как от его крика закладывало в ушах, а я трясся и боялся, сказать что-то своё.       Теперь ещё и это вспомнил.       Пару дней провожу в подвешенном состоянии, даже не пытаясь заняться заказами. Я закончил несколько начатых, остальные теперь стоят в очереди. Я несколько дней провожу с ощущением, что правда мне известна, она крутится вокруг, просто я смотрю не туда.       С Тимуром не решаюсь встречаться, с Макаром тоже. Пишу, что хочу побыть один. Сил ни на что нет. Макар учтиво спрашивает, приехать ли ему, а я отказываюсь. И надеюсь, что он снова не заявится под приходом ко мне.       Не заявляется.       Через пару дней мама приглашает в гости, пишет, что и папа будет. И если ребятам мне проще отказать, то с родителями я времени терять не хочу. Пусть и буду с хмурой мордой, зато с ними, может, получится немного развеяться. Поесть маминой еды, узнать, связала ли она Алисе и её парню носки, взялась ли она за платье… А у папы просто узнать по здоровью. Он не любитель растекаться в речах, поэтому с ним всегда разговор был кратким.       Я решаю, что стоит ещё немного отдать маме денег и слезаю на пол. Достаю коробку, а из коробки конверт. Отсчитываю двадцать пять тысяч, откладываю, а потом переворачиваю конверт. Там лицо мужика, которого я нарисовал в тот день в пабе, чтобы не забыть, чтобы найти… Серый костюм, карие глаза. Сгладить морщины, и всё встаёт на свои места.       Я кидаю конверт в коробку, а сам опираюсь на руки, выставив их вперёд.       Воспоминания не были яркой вспышкой, они не открыли мне завесу фантастической тайны, они влились как весенний ручей в постепенно оттаявшую реку, словно они сразу были её частью. Частью меня. Но я всё равно восстанавливаю их, прощупывая каждый момент, каждую деталь, потому что вот оно — то, что было в этих потерянных двух днях.       Я прибежал на остановку, а ливень продолжал лить. Я промок насквозь: джинсы, футболка, толстовка; тканевые кроссовки вовсю хлюпали, на остановке не было козырька. Я стоял под дождём, скрестив руки, чтобы немного согреть себя, и страшно дрожал. Холод пробирал до костей. А ещё я плакал. Слёзы, в отличие от капель дождя, были горячими, и я не мог их вынести. Не мог вынести того, что слышал.       Как назло нужного автобуса не было. Приходили разные, но не мой. Я уже думал пойти пешком, а потом поймать автобус по пути. Жался на месте, сильно трясясь губами, а потом дождь прекратился. Не вообще, а надо мной.       Мужчина в сером костюме подставил зонт, а потом протянул свою руку. Я ещё заметил, что он зажал под мышкой изношенный портфель, но свою руку я почему-то протянул. Зачем я это сделал? Почему? Я пошёл за ним, ни капли не сомневаясь. Будто был уверен, что ничего не случится. Доверился крепко державшим меня горячим пальцам, а в голове у меня… Ничего не было. Только желание всё забыть. Поскорее вытеснить то, что произошло у Макара.       Мужчина жил недалеко от него, но в менее презентабельном доме. Двухкомнатная квартира, во вторую комнату которой я никогда не заходил, а первая комната была проходной. Кухня не отделена стеной, но присутствовал проход, а так же барный стол как ограждение. Пространства много. Достаточно много, чтобы одному человеку почувствовать себя одиноко и потеряно.       Я стоял на пороге, озирался. С меня не переставая капало. Мужчина сказал, что я могу сходить в душ, да и это желательно сделать, чтобы я не заболел. Одежду свою я могу положить в стиральную машину, она просушит, а он даст мне свою. Я согласился. Опять. Ни капли не думая, что могу сказать слово против, отказаться или уйти. Я так не думал. Отчасти я хотел там находиться. В тепле, под крышей, где нет дождя и напоминания о Макаре. Вот почему я ни о чём не думал — я не хотел думать. Не хотел вспоминать и воспроизводить в голове, чего никогда не рассчитывал услышать.       Пока я мылся, мужчина принёс сменную одежду и поставил стиральную машину. В качестве одежды он оставил мне свою белую рубашку, которая была мне больше, выглажена, но при этом отчётливо пахла одеколоном. Я надел её, не задавая вопрос о том, есть ли у него ещё одна футболка — ведь в одну он был уже одет, были ли у него трусы или он рассчитывал, что я останусь в мокрых своих? Нет, я ничего не спросил, потому что я ни о чём думал. Он пригласил меня за барный столик. Я еле взобрался на стул, чувствуя себя достаточно неуверенно на высоте. Он поставил тарелки с макаронами и котлетами. Макароны были в виде бабочек, котлеты были только пожарены и ещё источали сочный запах говядины. Я сглотнул и взялся за вилку, а мужчина поставил рядом кетчуп и сел на против. Это был Heinz. Это я запомнил. Залил им макароны и жадно пропихивал в себя вместе с котлетами, давился, а мужчина давал мне стакан с водой. Потом он, видимо, всё обдумал ещё раз и достал бутылку вина и бокалы. Налил по чуть-чуть и поставил один с моей стороны. Я не долго раздумывал и не долго пьянел. Понял, что мне уж слишком будет, когда мужчина наливал третий бокал.       Мне было жарко, у меня кружилась голова и одновременно было так ясно, как никогда прежде. Пальцы онемели, я смотрел в недоеденные макароны и расковырянную котлету, и не мог понять — не мог связать, что тут происходит, а мужчина всё прекрасно понимал и я ему не сопротивлялся. То ли не мог, то ли не хотел, и сейчас я склоняюсь больше ко второму.       Он слез со стула, обошёл стол и прильнул ко мне, кладя свою горячую руку на моё бедро, а лбом прижимаясь к моему виску. Я отлично различал пульс, который отбивал под челюстью, и я отлично понимал, к чему всё идёт, пока его рука поднималась выше, забираясь под собственную рубашку. Он поцеловал меня в щёку, опаляя дыханием, и я повернул к нему голову. Для него это было согласием, для меня… Чем это вообще было для меня?       Он поцеловал в губы, ни капли не сдерживаясь, а я жмурился и не понимал, что нужно делать с его языком, который лезет ко мне в рот, что нужно делать с его руками, которые копошились под рубашкой. Я только закрыл глаза и предоставил всё ему.       Я не считал, сколько он целовал меня, только запомнил, как неприятно было губам и сколько слюны было вокруг. Я не пытался вникнуть в его движения, поглаживания, но чётко их ощущал везде, что я не мог понять, как лучше: отдаваться им или поцелуям. И я не запомнил, когда стул сменился расправленным диваном. Я почти всё время лежал на животе, а он трогал меня снизу.       Это были неприятные, в какой-то степени отвратительные ощущения, особенно на выходе, но я не думал просить его остановиться, не думал закричать или выбежать из квартиры, я всё почти со спокойной душой принимал, часто дыша через рот и утыкаясь в подушку, которая попалась под руки.       Стоит отдать ему должное, раз он был нежен? Раз всё делал долго и медленно? Мне было без разницы, я просто хотел отключиться, хотел всё забыть и начинал плакать, вспоминая Макара и сжимая подушку так, будто собирался выдрать её начинку. Мне не было больно, было только жарко и потно. Ещё немного снизу ныло, но я всё перенёс, а утром проснулся под одеялом, в чужой квартире, и первым делом я вспомнил крики Макара. Зажал уши руками, поджал колени к груди и закусил нижнюю губу, пытаясь снова не разрыдаться.       Когда мужчина зашевелился, я закрыл глаза и убрал руки. Не хотел, чтобы он меня прямо сейчас выставлял на улицу, но я ошибся, он этого делать не собирался. Пока я притворялся спящим, он позвонил на работу и сказал, что сегодня не выйдет, а потом сел около меня — я прекрасно ощущал его присутствие и позволил себе открыть глаза и посмотреть на него. Его широкая мозолистая ладонь легла на мою голову, приглаживая волосы.       — Красивые, — только и сказал он. Я будто впервые услышал его голос, а потом разобрал, что за окном барабанил дождь.       — Спасибо, — сухо отозвался я и попытался встать.       Мужчина обхватил за плечи и поцеловал. Мы вместе мастурбировали. Когда я оказался в ванной, то ощутил себя выжатым под чистую. На коже не было засосов, но губы после поцелуев опухли.       На завтрак была быстрая яичница с жаренными сосисками, но я был доволен и ими. Съел подчистую, только разве что не вылизал тарелку. После чая мы продолжили. Не то чтобы мы постоянно мастурбировали или занимались сексом, могли просто целоваться или он лапал меня, а я неожиданно для себя мог стонать, поддаваясь на его уловки. Меня так никто и никогда не трогал. Его губы касались шеи сзади, целовали грудь, а пальцы игрались с затвердевшими сосками. Я постоянно сглатывал и выдыхал воздух через рот, а когда он взял мой член в рот, захотелось просто завыть.       После каждой разрядки мы брали перерыв на час-два. Что-то смотрели с его телефона. О своём телефоне я не думал. О Макаре старался не думать. Обо всех остальных людях не вспоминал. На эту пару дней я предпочёл забыть и отрезать от себя всех. Это то, что я хотел сделать с образом Макара, и больше всего я был близок к этому состоянию, когда я был максимально близок с этим мужчиной. Между нами не было ничего, что разделяло бы нас, кроме кожи. Его тепло вливалось в моё тело, мои пальцы начинали оттаивать, а тело получало такое удовольствие, которое я не мог себе представить раньше. Да и чего-то подобного у меня больше не было.       И я понимаю, что всё это удовольствие было от отчаяния, от желания отгородиться от Макара, от его слов, от его отношения. Это было что-то хорошее, что должно было перекрыть всё плохое, но оно не перекрывало. Я всё помнил, я всё слышал и понимал, всхлипывая носом и принимая в себя мужчину, что это не то, чего я хочу. Мне этого не надо было, я не так всего этого хотел. Мне было страшно всё это получать, но было страшно отказаться, страшно попытаться дать отпор, было страшно сказать, что я передумал, что всё это ошибка, но, видимо, мужчина и сам всё понял, поэтому весь следующий день наши прикосновения были чисто механическими, ничего не значащими.       Он сам мне сказал, что мне нужно идти, и я с этим согласился. Дождь как раз к тому времени перестал.       Перед тем, как уйти я на него посмотрел, а он стоял с опущенной рукой и прижимал ладонь к лицу. Говорить «пока» или «до свидания» не имело смысла.       Я побрёл на остановку, огибая лужи на асфальте, и оказался в том самом месте, откуда мои воспоминания начинались — с просохшей остановки, заполненной ослепляющим солнечным светом.       Тот самый мужик, который передал мне деньги, был в этих воспоминаниях.       Я опускаю глаза на конверт и ощущаю его прикосновения ко мне: губы, пальцы, член… Я подрываюсь и даже не успеваю развернуться в сторону туалета. Меня вырывает прямо в коробку, а я падаю обратно на колени, хватаясь за живот. Ещё несколько сокращений и толчков и вырывает снова. И снова. За рвотой следует отрыжка, а я выкашливаю слюну. Потом встаю обессиленный и иду в ванную.       Лицо мокрое от слёз, изо рта ползёт слюна. Я умываюсь холодной водой, прополаскиваю рот и замечаю, как трясутся мои руки. И отнюдь не от холода.       Я бегу в комнату и переодеваюсь, отыскиваю телефон и звоню Макару.       Он не берёт так долго, что я уже думаю остаться дома, но в последний момент он словно одумывается:       — Да?..       — Ты дома? — чуть ли не кричу я.       — Федь, что?..       — Ты дома или нет?!       — Я-я дома… Дома, а что? Федь, — я был уже на пороге и запихивал ноги в кроссовки, — что случилось?       — Жди и никуда не уходи. — Это не просьба, это отчётливый и выверенный приказ.