17. Если бы ты послушал

      До Макара я добираюсь час. Не рвусь к нему так, как он ко мне. Мне ещё хватает мозгов, чтобы не тратить полторы тысячи на такси, но это мне окупается изведёнными нервами и ещё несколькими приступами тошноты, которые я удерживаю силой.       Макар открывает почти сразу, и я прохожу, толкая его плечо.       — Федь… — Он закрывает дверь. — Что случилось?       Я развязываю шнурки. Сильно затянул один и теперь нужно ковыряться. Чёрт…       — Федь…       Макар касается моего плечо, а я чуть не валюсь вперёд.       — Просто… — Я доковыриваю шнурок. — Просто дай мне то, чем ты обычно закидываешься.       — Ч-что?       — Дай мне наркоту свою, вот что.       Я скидываю кроссовок и разворачиваюсь к нему.       — Федь, давай поговорим. — Он пытается взять меня за руки, но я откидываю его. — Что сл?..       — Я вспомнил! Вот что случилось! Если ты мне ничего!..       Я понимаю, что снова подступает тошнота и что это такая же, какая была дома. Я успеваю только отвернуться, и меня выворачивает. Хоть мимо кроссовок. Удивлён, что ещё есть чем…       — Федь… — Макар поддерживает меня за плечи.       — Либо ты мне дашь её, либо я ухожу. — Я разворачиваюсь к нему и вижу, понимаю, ничего он мне давать не собирается — одним лицом отрицает саму мысль об этом. — Ты сказал, что поможешь мне.       Это бьёт прямо по нему.       — Но не так, Федь! Это не выход!..       — Тогда я ухожу. — Пытаюсь засунуть ногу в кроссовок и не угодить в собственную рвоту.       Макар хватает под руку.       — Хорошо… Только другое дам тебе. Не такое сильное. Чтобы успокоиться, хорошо?       Я киваю, и он отпускает меня. Я прохожу и, не зная, куда устроиться, падаю в кресло.       Из единственного шкафа, в который Макар погружает всю руку, он достаёт прозрачный пакет. До ужаса знакомый. Трава. В какой-то момент пробегает мысль, будто это тот самый пакет, но знаю, что это не так. Я запрокидываю голову, пока Макар делает самокрутку. Потом он даёт её мне и подставляет зажигалку. Я вдыхаю и ощущаю противный запах. Жжёные листья отдают где-то на фоне залежавшихся носков. Морщусь, но заставляю себя затянуться. Макар садится на импровизированный стол. Смотрит на меня. С беспокойством, а я строго смотрю на него, и чем дольше смотрю, тем невыносимее становится его поганый взгляд.       Делаю глубокую затяжку, за ней вторую и я понимаю, что лучше мне вообще не становится. Обида подступает к горлу, и я еле держусь, но всё равно выдыхаю:       — Это из-за тебя… — А потом сильно сжимаю брови, бросая самокрутку на пол и вставая с кресла. — Я ухожу…       — Федя… — Макар хватает под руку.       — Если бы ты меня послушал!.. — В глазах стоят слёзы. — Ничего бы не случилось, но тебе было похер! Ты верил Саше, а меня… А мне…       Я будто снова оказался в своей комнате, после того как вернулся от Макара, и я готов снова расплакаться, снова хвататься за кровать, удалять переписки, блокировать, вычищать фотографии… Уничтожать всё то, что уничтожил он…       Свободной рукой я прикрываю глаза, чувствую, как из носа течёт, и бесполезно делаю вдох за вдохом, чтобы ничего не упало.       — Просто дай мне всё забыть…       Я не думал, что может быть снова так больно.       — Хорошо…       Макар тянет на себя, и я иду за ним. Он оставляет у стола, а сам снова лезет в шкаф. В этот раз достаёт крошечный пакет и высыпает белый порошок на дощечку с моей стороны. Я сажусь, а Макар делает две тонкие дорожки. Тонкие, короткие, такие вообще подействуют?       Он даёт свёрнутую трубочку. Кажется, в это сворачивал и самокрутку. Один конец подставляю к носу, а второй к дорожке. И я не чувствую ни капли сомнения, только желание всё снова отрезать. Всё снова убрать. Всё снова и снова забыть.       Я делаю глубокий вдох, проходясь по дорожке, потом меняю ноздрю и начинаю массировать нос, приглядываясь всё ли вдохнул. Вроде всё…       — И когда начнёт действовать?       — Через минут пять.       Макар стоит около шкафа, руки перед ним свешены и скреплены в замок. Голова опущена. Как на плаху. Я усмехаюсь этой мысли, а потом будто резко ударяет в голову. Я начинаю смеяться и заваливаюсь на спину. Всё обостряется. И чувства тоже. Те чувства, от которых я хотел отказаться. Теперь мне говёно и весело одновременно, а в теле такая лёгкость и подъём силы, что я готов сейчас же тут стены начать сносить, но вместо этого я смеюсь, а потом сам говорю, не в состоянии удержать язык за зубами:       — Знаешь, что тогда произошло?! — И я ору, как орал на всех его вечеринках из-за громкой музыки, только сейчас беззвучная музыка была в моей голове. — Меня выебал какой-то мужик! Вообще нормально, да?       Я продолжаю смеяться, а руками закрываю глаза. Улыбка не сходит с моих губ.

***

      Всё провалилось в туман, и я просыпаюсь с больной головой. Звенит и давит одновременно. Я открываю глаза и понимаю, что нахожусь на полу, но на мягком. На матрасе, под головой подушка, а на теле одеяло.       Я принимаю сидячее положение и хватаюсь за голову. Макар, завалившись, спит в кресле.       Я смотрю на себя. Одет. Что я вчера сделал? Кроме того, что впервые в жизни употребил наркотик, название которого не знаю, действие которого не предполагал. Я падаю обратно на подушку, а надо мной иконами висят мои рисунки.       Только сейчас дошло, что матрас лежит не параллельно стене, а перпендикулярно, поэтому я ровно-ровно под ними. Странно, что он не приклеил открытки и стикеры, отлично бы вписалось.       Я продолжаю вжимать руку в голову и отрываюсь от рисунков, уставляясь в бледный потолок и висящую на шнуре лампочку.       Я теперь буду зависимым? Одной дозы достаточно, или как это работает? Это вообще сильный порошок был? Я всё-таки поднимаюсь и иду в туалет, а потом ставлю чайник. От моей возни Макар просыпается, хотя я даже воду слабо включал, чтобы не помешать ему.       Он смотрит на меня, я это отлично ощущаю и поэтому перевожу на него взгляд.       — Ты нормально? — спрашивает Макар смято и сонно.       Он поднимается с кресла, но корчится от боли, от затёкших мышц.       — Нормально.       — Хочешь есть? У меня… Рис. Но есть и доширак.       — Тогда доширак.       Я снимаю чайник с конфорки и доливаю воду, потому что рассчитывал на одну кружку. Кружку я, кстати, даже не пытался найти, думал, что по ходу дела разберусь. Макар лезет в шкафчик и достаёт одну пачку с говядиной.       — Другого нет…       — Пойдёт.       Я тру нос и понимаю — Макарова привычка.       Пока чайник закипает, я стою около него, а Макар не сразу поднимается с корточек, но, когда встаёт, всё продолжает глядеть на меня. Представляю, что это может значить.       — Я что-то вчера сделал? — спрашиваю.       — Рассказать? — Я киваю несколько раз. — Так… — Он принимается стучать пальцем по столешнице. — Тебе было весело.       — Жаль, я этого не помню.       — И говорил всякое.       Макар не особо хочет говорить.       — Какое всякое?       — Ну что ты станешь… Известным художником, все будут тащиться от тебя. — Я бы поперхнулся, если бы было чем. Я уставляюсь на Макара, а он кивает. — Но потом говорил… Что я гандон и говнюк. — У меня краснеют щёки и уши. Когда бы я вообще себе такое позволял?! — Но ты переводил всё в шутку, мол, кто таким не бывает. А ещё… Ну, много чего было.       — А я только говорил? Или прыгал? Мне казалось, что я стены могу раздвинуть.       — Ты пытался это сделать. А ещё по окну стучал, пришлось оттаскивать… Но это нормально. Я удивлён, что соседи не пришли. Ко мне… Наверное, привыкли.       — Ужас. — Я кладу руки на лицо и стягиваю кожу. — Это всё? — Макар кивает, но я ему не верю. Закрадывается такое подозрение. — Точно?       — Ну… — Он вздыхает. И ещё что-то есть. — Целоваться лез.       Я и Макар?! Да чёрта с два! Но это же была наркота, верно? Просто другого человека у меня под рукой не было.       — Ещё хотел на улицу пойти и людей звать ко мне…       — Ты же меня остановил?       — Да…       — Слава богу, — спасительно выдыхаю я.       Не пережил бы, если бы что-то ещё случилось в наркотическом угаре.       Чайник закипает, и Макар открывает мне дошик. Выкидывает упаковку, а я рву пакетики со специями. Отдаю ему в протянутую руку и заливаю кипятком. Накрываю крышку и обращаюсь к импровизированному столу.       — Садись на кресло, — говорит он и двигает стулья с дощечкой.       Я ставлю дошик и сам усаживаюсь. Макар достаёт маленькую кастрюльку, потом тарелку, накладывает себе рис. Не разогревает. Берёт кисло-сладкий соус и пару вилок. Одну протягивает мне. Сам садится на табуретку и ждёт, когда я начну есть.       — Холодный будешь? — спрашиваю я.       — Долго разогревать…       Возможно, ему было принципиально поесть вместе со мной.       После этого мы не говорим. Я ем и обжигаюсь остротой. Макар пихает в себя чуть ли не по рисинке. Смотреть на него грустно и жалко. Вот это жизнь. Я ещё раз окидываю его квартиру — подобие квартиры — взглядом и вздыхаю.       — Если хочешь, — произносит Макар, — можешь… Сделать со мной то же самое.       Я поворачиваюсь к нему и поднимаю бровь.       — Что с тобой сделать?       — Что… — Он прикусывает губы и не поднимает глаза. — Что… М-му… — Он тяжело вздыхает. — Что с тобой тот… Сделал.       И я бы не понял, о чём он говорит, если бы он не вставил это «м-му…». Мужик. «Что тот мужик сделал». Я же сказал ему. Это я помню отчётливо.       — Зачем мне это? — Я цепляю лапшу и дую на неё.       — Разве… Ты меня не… Не ненавидишь?       — Нет. — Качаю головой. — Это осталось в прошлом… Просто я вчера сказал это, потому что был не в себе.       — Но тебе обидно… Что я так с тобой обошёлся. Я!.. — Макар резко поднимает голову и с надеждой смотрит на меня. — Я всё готов для тебя сделать. Правда. Поэтому если ты хочешь… Отыграться… Отыграться на мне за всё, что я тебе тогда сделал, я готов, правда… Потому что я понимаю… Что заслужил всего этого… Ты… Ничего мне сказал… Даже никак не обозвал, а мог… — Он склоняется передо мной.       Я ставлю локоть на колено, а ладонью подпираю щёку.       — Я похож на такого человека? — говорю, и на Макара это действует. — Может… Я действительно обижен. Но я не опущусь до того, чтобы на ком-то отыгрываться.       — Но… — Макар отчаянно выдыхает и опять смотрит на меня. Синие глаза краснеют. — Что с тобой случилось… Это ведь из-за меня.       Я сжимаю губы. Я не понял, из-за чего — или кого — это вообще случилось.       — Давай забудем. Я не хочу об этом думать. — Я снова цепляю лапшу и подношу её к губам. — Лучше скажи, со мной ничего не будет? — И кусаю.       — Из-за чего?..       — Из-за наркоты.       — Если ты не продолжишь, то нет…       — Не собираюсь, по крайней мере, и… Спасибо. — Я размешиваю вилкой тёмно-оранжевый бульон. — Ты отговаривал меня, а я… Сказал, чего не следовало. Поставил тебя в тупик. Я больше не планирую так делать. Это… Случайно… — Далеко ведь не случайно. — Я был не в себе. — И я отлично сейчас понимаю, что это слова Макара. «Не в себе» — вот уж точно.       Кто-то другой, взбалмошный, переполненный чувствами: обидой, злостью, ненавистью — это не я. То есть не совсем я. Так же я могу быть спокойным и уравновешенным. Могу думать и рассуждать, а не только рваться на другой конец города, чтобы закинуться наркотой. Просто всё вышло из-под контроля. Я не удержался. Чувства взяли верх и я им проиграл.       — Я понимаю… Я бы тоже… Не знал, как к такому… Относиться.       А он ещё говорил, что, может, ничего и не произошло. Вот уж была бы сказка. Не бывает в жизни так, чтобы ты забыл нечто настолько важное.       — И извини, — продолжает он, — что я тебя тогда не послушал. Не услышал.       Я тогда мечтал об этом, чтобы он замолчал и спросил: «Что ты имеешь в виду? Что сделал Саша? Почему… Ты меня боишься?».       Не знаю, то ли от остроты, то ли от сентиментальности, но у меня опять нос течёт, и я начинаю активно вдыхать, а когда заслезились глаза, тереть пальцами веки.       Мне… Мне всего этого так не хватало, но тогда — именно тогда, а не сейчас… Что сейчас с этим сделаешь? Да ничего. Просто ничего.       Я понимаю, что держусь из последних сил, перед глазами всё плывёт, губёшки трясутся и поджимаются, а брови и лоб хмурятся от напряжения до боли.       — Прости… — повторяет он, а голосе глухая беспомощность.       Просто нужно принять тот факт, что с этим уже больше ничего не сделать. Ни ему, ни мне. Вот и всё. Но это не мешает мне уронить пару слёз, а потом размазать их по щекам. Даже если ничего не сделать, это не значит, что обидно не будет.       Ближе к обеду, сидя в кресле, я вспоминаю, что сегодня должен встретиться с родителями. Смотрю на телефон — время ещё есть. А ещё я смотрю на зарядку — её почти нет. И вздыхаю:       — Мне надо идти.       — Домой?       — К родителям, а потом домой.       — Ты… Не перенапрягайся, хорошо?       Я встаю с кресла, и Макар за мной. Провожает. Своих дел у кроссовок я не замечаю.       — Извини, что блеванул.       — Ничего… Ты перенервничал.       Хорошо так перенервничал, что теперь не знаю, как родителям на глаза появиться. Но лучше появиться, чем написать, что я передумал. Вызовет больше вопросов.       — Если что… Пиши или… Звони.       — Да, спасибо.       Перед уходом у меня даже нет сил, чтобы взглянуть на него, даже когда он отдаёт пакет с пледом и кепкой — о них я напрочь забыл.       В метро трясёт, на улице дует холодный ветер. В кондитерской покупаю косичку с фисташковым кремом, но никакого желания есть у меня в помине нет.       Мама встречает тёплым объятием. Меня хватает на то, чтобы только прикоснуться к её спине.       — Солнце, — она берёт моё лицо в свои руки, — ты так болезненно выглядишь? Плохо спал? Рисовал всю ночь?       — Нет, — выдавливаю я со слабой улыбкой, — просто… Не очень себя чувствую. Может, заболеваю, не знаю.       — Ох, тебе не надо было тогда ехать…       Я совсем не подумал тогда о том, что я мог реально написать, что заболел или что мне нужно рисовать заказы — эти отмазки бы сработали.       — Да я так, — а что так, и сам не знаю, — надеюсь, что вас не заражу… Домой вернусь и сяду за лечение.       — Ну хорошо. — Она прижимает руки к груди, и мы идём на кухню.       — Федька, здравствуй! — встречает меня отец крепким хлопком по спине, а я аж весь прогибаюсь, в голове звенит.       — Привет, — говорю и понимаю, у меня даже веки не поднимаются.       — И впрямь, плохо выглядишь. Дома, небось, постоянно сидишь, витамина Д3 у тебя нет?       Я отсмеиваюсь через сопротивление.       — Я стараюсь гулять. — На большее сил и не хватает.       Родители моё состояние понимают и не напирают. От горохового супа отказываюсь, но вот от косички нет, но она еле-еле лезет. Я сам уже понимаю, как выгляжу со стороны. Если бы не присказка про плохое физическое самочувствие, это выглядело так, будто я не хочу сейчас разговаривать с родителями. Хотя почему присказка? Мне реально плохо, и морально, и физически, и с родителями… Мне сейчас тяжело. Просто не могу вытолкнуть из себя даже дежурных фраз.       Мама пытается держать диалог — говорит, что скоро котёнок уже будет у них. Тогда я спрашиваю, нужно ли будет его забрать, а мама говорит, что, скорее всего, нет, Алиса сама заедет, чтобы мама сделала мерки для осеннего платья. Отлично. Это просто замечательно, но не сейчас. Не для меня. Я просто хочу вернуться домой и крепко-крепко заснуть, потому что не вывожу.       Ухожу через пару часов. Домой возвращаюсь как не родной. Будто это не моё место, не моя обитель. Кроссовки снимаю по пути. Цепляюсь за мольберт, шкаф, пластмассовые ящики, а потом утыкаюсь в открытую коробку из-под обуви и сжавшийся конверт, на который меня вырвало. Прямо на лицо этого мужика. Я пинаю коробку под кровать, но перебарщиваю, и она ударяется о кровать, и тогда я пробую снова, загоняя её точно в щель. Сам валюсь на кровать.       Это считается изнасилованием? Но я не был против, сам согласился. Значит, нет, не изнасилование. Мне даже приятно было. Я даже кончал. Прекрасно помню, как я достигал разрядки со слезами на глазах, а потом меня пробирало мягкой судорогой, которая растекалась по ногам.       Я сам согласился. Сам был рад это сделать. Поэтому есть ли смысл оправдываться? Просто у меня в голове что-то перемкнуло (и снова слова Макара). Я просто не думал — ни о чём, совсем. Я хотел, чтобы меня больше не было в этом мире, где есть Макар, который кричит и кричит на меня. И я действительно оказался отрезан от мира на целых два дня. А мог ведь и на неделю пропасть. На месяц. Мог вообще не возвращаться. Но надо было. Да и мужик этот понял, что это ошибка. Я сказал ему, что я несовершеннолетний? Или он и так это видел и поэтому позвал меня с собой?       Подумаешь, на малолеток встаёт. Хоть шестнадцать было, а не тринадцать. Может, у мужика и подобные связи были.       А деньги… Деньги действительно с кармой оказались.       Я улыбаюсь.       Просто эта карма долетела до меня из прошлого, а не из будущего, как это обычно ожидаешь. Так она тоже работает, просто я не мог догадаться об этом.       Но получается, деньги и впрямь грязные. За секс же. Оплатить решил, раз нашёл…       Я жмусь к подушке и по-прежнему держу улыбку на лице.       Это просто было, но что делать с этим сейчас, я себе даже не представляю. Да и кто бы ещё мог сказать, что делать? У кого-то есть такой опыт?       Я беру телефон, хочу загуглить, но прямо в моих руках зарядка издыхается. Ну да. Прямо как я сейчас.