Глава I

      Яркое, уже высоко поднявшееся Солнце слепило мне глаза всю дорогу. На сей раз я должен был поймать эту тварь. Выглянув из-за дерева возле холма, я заприметил двух хиличурлов. Они спокойно прогуливались по тропинке, не подозревая опасности. Чуть ниже мирно и непринуждённо текла речка, её умиротворение, кажется, играло нам на руку - уродцы не ждут засады. Никуда не торопясь, лёгкий ветерок колыхал их гордо развевавшиеся пышные гривы, что привлекало внимание зверей вокруг. Пожалуй, единственная особенность их внешности, достойная похвалы…       Мы с нашей группой - 4 человека - принялись выжидать удобного момента. Один хиличурл отошёл от другого на достаточное для начала действа расстояние, и тогда я отдал приказ схватить его. Операция прошла удачно - 3 молодых бойца, коих я позаимствовал на вылазку для нужд Академии (причём, ни разу не пожалев об этом) оперативно нейтрализовали цель и потащили её в здание Академии (параллельно выслушивая резаные визги уродца, что объективно было ещё большим трудом, чем транспортировка).       Когда это бедное создание уносили в сторону города, огромные стебли позади нас начали грозно качаться в такт с бушующим ветром. На секунду нам показалось, что сам Барбатос сошёл на нашу землю, чтобы остановить эти бесчинства. А останавливать было что…       Мы прибыли в город и поднялись ко дверям самого главного древа Сумеру. Академия, как и всегда, гостеприимно встречала нас своим огромным залом, в центре которого стоял большой фонтан. Душераздирающий крик хиличурла поубавился.       Белоснежные стены с колоннами простирались вплоть до дверей, открывших нам путь в следующий зал, где мы оказались окружены бесчисленным множеством книжных полок, наполненных самыми разными трудами. Складывалось ощущение, что все чудеса и тайны Тейвата, знания обо всей Вселенной умещались в книжных рядах Академии. Пройдя ещё немного, мы спустились по винтовой лестнице и попали на территорию учебного отсека.       Всё выглядело так же безупречно, как и вчера, и позавчера, и месяц, и год, и десять лет назад - и ни в разноцветной мозайке на стенах, не в глазах студентов и профессоров не было и намëка, что этот день будет особенным.       Преодолев несколько коридоров и дверных проёмов величественного древа Академии, мы вошли в помещение, значительно отличающееся от остальных. Узоры на стенах никуда не делись, однако, будучи совершенно блеклыми, насылали на каждого смельчака, решившегося посетить это место, непримиримую тоску. Мирно доживавшая свой век серебряная люстра освещала эту часть коридора настолько тускло, что помещение напоминало мне душную пивную, посетителям которой совершенно безразличен свет в окружающем их пространстве при абсолютной тьме внутри разума.       Приглушённый свет как будто специально оставлял в темноте толстую железную дверь - попадалась она на глаза лишь тем, кто имел твёрдое намерение увидеть чудеса экспериментальной науки в действии (обычно на животных, крайне редко - на трупах людей).       За звонким, буквально режущем уши скрипом двери последовал спуск по ступенькам, вырезанным внутри ствола дерева многие годы назад. Каждая из них имела дефект, усложнявший движение - ни одной мои ноги доверять не могли. Мы спускались предельно аккуратно, все держали по светильнику, ведь одного уж точно было недостаточно.       Недавно возникший в этом "поддревье" запах сырости создавал неприятные ощущения как у меня, так и у моих солдат. Я шёл первым, и, как только мы одолели последнюю ступеньку, я, охваченный одновременно тревогой от окружающего нас мрака и воодушевлением от окончания пути, резво прокрутил металический ключ в замке и одним ударом ноги настежь распахнул тяжёлую дверь (обычно, даже профессора страшатся нагнетающего звука движения этого замка).       Перед нашими глазами открылась небольшая лаборатория, где студенты закрепляют теоретические знания, вспарывая зверей и птиц и объясняя наставникам принципы работы их внутренних органов. Сегодня экзамены сдавать никто не собирался… Хиличурл по мере спуска совсем зачах, потому, уже совсем не сопротивлялся, а лишь вяло висел на плечах у одного из моих ребят.       Комната совершенно не напоминала что-то связанное с привычной всем Академией. Некогда пестревшая всеми оттенками цветовой палитры мозайка уныло валялась на пыльном полу, потеряв все краски. Голые стены из древесины уже несколько лет заставляли посещавших это место нервно отводить взгляд и пялиться в пол, разглядывая каждую пылинку, лишь бы не видеть те самые естественные узоры дерева, напоминающие смотрящие на тебя глаза.       В последнее время о месте словно забыли - недавно торжественно открывали новую, усовершенствованную лабораторию с навороченным оборудованием - наверное, сильно старались для того, чтобы оставить разваливающийся подвал на задворках истории Академии.       Стараясь сосредоточиться на конечной цели операции, тем самым отвлекая своё внимание от жуткого облика лаборатории, мы усадили нашего гостя, чьи обвисшие конечности безвольно болтались во время переноса тела, за стол профессора, стоявший напротив десятков мест студентов и явно выделявшийся своим золотым окаймлением (его блеск, прошедший через века, оставшись нетронутым, является единственным, что привлекает людей в этом мерзком, пропахшем влагой и химикатами помещении).       Парты студентов были заляпаны каким-то липким, чёрным как смоль веществом. Если бы я только мог адекватно объяснить нечто, происходившее здесь на занятиях…       Едва живой хиличурл, растëкшись по столу, мог наслаждаться покоем всего несколько секунд. По их прошествии я встал напротив него, для пущей убедительности с силой опëрся руками на деревянную поверхность места профессора и через мгновение мой устрашающий взгляд уже пронизывал маску, с большим усилием поднявшуюся со стола вместе с головой.       Глаз соперника по гляделкам увидеть мне не удалось, потому, я сохранял грозный вид, рассматривая необычный символ на том обрубке, что заменяло чëрному уродцу лицо. "Говори, откуда ты! Сюсюкаться не буду.", - произнëс я строгим голосом, при этом, стараясь не выглядеть агрессивно.       Несколько секунд во мрачном помещении царила гробовая тишина. Эти секунды были решающими в проведении операции. Как только я закончил говорить, меня тут же окутали сильнейшие сомнения по поводу эффективности этой реплики - я вдруг забыл, зачем это сказал - эти дикари ведь не понимают наш язык, как и, впрочем, любую членораздельную речь. Осознав это, я невольно изменился в лице - в настойчивый и грозный взгляд закралась частица растерянности и разочарования.       Но моё тело вздрогнуло, а глаза выпучились, как только я услышал от него речь. Я не понимал значения слов, но точно слышал, как одну последовательность звуков он отделял от другой - он осмыслял то, что говорил.       Слегка дрожащий, тихий от неуверенности, но всё равно противный голос хиличурла ответил мне: "Ya mani mi mita? Ya odomu dala?"       Голос пленника был настолько осторожен, и, потому, тих, что я и не сразу распознал в нём вопросительную интонацию. Всë-таки, первый раз практикуюсь в разговоре с этими чудиками.       Я опомнился через несколько секунд. Передо мной сидел беззащитный дикарь, с какой-то странной надеждой и бессмысленным доверием направивший свой взгляд на меня. Впрочем, за маской видеть его я не мог - оставалось лишь представлять, как напуган мой собеседник.       Я повторил вопрос, однако, на этот раз, он звучал совершенно не навязчиво. Резко я почувствовал какую-то острую тоску внутри, будто это и был его ответ. В моей голове происходила смертельная схватка между верой в разум хиличурлов и сомнениями в такой гипотезе, накопившимися за многие годы моего контакта с этими существами. Я не знал, как объяснить то, что слышал и что чувствовал. Множество вопросов нескончаемым потоком бороздили мой разум, и все они складывались в один общий - неужели уродцы способны испытывать те же переживания, что и человек?       Я взаимодействовал с хиличурлом ещё некоторое время, но кроме редких всплесков отдельного типа эмоций, я не получил совершенно никакой информации. То, что случилось потом, не простит мне никто (особенно я сам) - даже мои солдаты после того дня старались обходить меня стороной.       По своей природе я очень вспыльчив. Любые неудачи я воспринимаю слишком близко к сердцу - и уже не раз эта особенность подкашивала как моё здоровье, так и репутацию, неоднократно даже ставился вопрос о моём исключении из Академии.       Несмотря на эмоциональные сигналы, меня не на шутку выбешивала пустая, бесчувственная маска, которой по какой-то причине эти твари скрывали своë обличие и чувства. Хиличурл не хотел мне раскрывать свои чувства так, как их раскрывают люди - интонацией, словами, выражением лица, слезами, улыбкой. Уродцы опасаются того, что мы можем что-то узнать об их нелепых тирадах и трагедиях, им стыдно, что мы посмеёмся, потому, надевают маски. Таков был ход моих мыслей в тот момент.       Правый глаз начал дёргаться, губами я пытался прикрыть скрежет зубов, руки сжались в кулаки. Я уже и не думал дождаться от него ответа, глаза мои наливались кровью, а тишина, мучившая всех присутствующих, для меня была нарастающим в геометрической прогрессии писком в ушах. Я не видел,не слышал,не чувствовал ничего, кроме неконтролируемой ярости.       Неожиданно для себя (как это часто бывает во время приступов) я, оскалив зубы, резко обернулся и выхватил у стоящего позади солдата его меч (настолько резко, что тот вздрогнул, только сейчас вспоминаю, что видел на его лице по-настоящему смертельный ужас).       Меч вонзился в лапу хиличурла, кровь брызнула во все стороны. Визг его был настолько пронзительным и жалостливым, что все трое бойцов зажали уши руками и попрятались за другие столы.       Мой гнев тут же рассеялся и, в ужасе от самого себя, я немедленно бросился наверх за повязками и водой, трусливо сидящим под партами солдатам, кое-как согласовав приказной тон с дыханием, предварительно наказал делать всё возможное, чтобы пленник не умер. Когда мы более менее подлатали хиличурла, мне пришлось потратить очень много сил, чтобы расположить его к себе.