Глава II

      Грязная, обветшавшая, абсолютно бесцветная аудитория теперь была ещё и запачкана кровью. Несколько часов я изворачивался перед хиличурлом, умоляя его простить меня за мой безрассудный поступок, но он по-прежнему боялся меня. Тогда я решился на самый отчаянный и безумный шаг в своей жизни.       Приказав солдатам покинуть лабораторную аудиторию и затем убедившись, что дверь закрыта, я подошёл к хиличурлу и, пододвинув к себе один из имевшихся в лаборатории стульев, сел напротив пленника (после случившегося называть его пленником я не могу, но тогда я всё ещё пытался убедить себя в намерении выполнить конечные цели операции).       Немного помолчав, последив за поведением хиличурла, за его беспокойными движениями головой и значительной дрожью всего тела, я ещё раз убедился, что совершил ошибку и обязан её исправить, пожертвовав самой сокровенной тайной своей жизни. Я вновь посмотрел на деревянную маску, и, хотя в очередной раз не заметил в ней живого взгляда, я уже твёрдо знал, что это существо может чувствовать и понимать. - Я знаю, пока ты не готов меня простить, может быть, и никогда не простишь, да и сам себя я едва ли прощу… Но я верю, что ты способен проанализировать мои намерения при долгом контакте со мной… И, не знаю как, но понять мои чувства. Я хочу поделиться с тобой всем, что имею внутри, потому что, кажется, ты - тот, встречи с кем я ждал всю жизнь.       Я выговаривал эти слова неуверенным, дрожащим голосом, словно я стоял перед Мондштадским священником и слёзно признавался ему в своих тяжелейших грехах. Когда я закончил говорить, перед моими глазами совершенно отчётливо пронеслось то, что я, будучи во власти своей нездоровой распущенности и садизма, несколько минут назад сотворил с хиличурлом. Я заплакал. Не помню за собой такого последние лет 15.       Тогда, над зелёной деревней заходило Солнце. Жаркое лето в Вимаре всегда было любимой порой местных детишек. В розоватой от засыпающего неба воде весело плескались и молодые, и взрослые. Лёгкий ветерок нежно колыхал пышную листву деревьев и, захватывая отдельные листики в свои тёплые объятия, заботливо приземлял их на головы отдыхающих у реки.       Отдыхала почти вся деревня - этим летом в домах жителей царила неведомая прежде духота, погода словно нарочно выманивала людей самых разных возрастов и интересов собраться вместе под ясным небом и узнать что-то новое друг о друге. Молодые пары нежились в гамаках из листьев, маленькие детки вместе с родителями играли на берегу, а чуть подросшие ребята уже учились держаться на воде, радостно крича и брызгая людей у берега.       Только одна семья утомлённо сидела в духоте, в стенах своей тесной хижины, дожидаясь главы дома. Мать, машинально выполняя одно действие за другим, готовила ужин. В её лице было сложно разглядеть даже небольшую улыбку или частичку счастья. Её руки, день за днём привыкшие лишь послушно готовить еду для супруга, уже давно не вкладывали ни капли души в это блюдо. Пар с лёгкостью просачивался через лиственную крышу и вместе с ветром расходился по окрестностям.       Чувствуя запах вечернего кушанья (к слову, каждый день одного и того же), соседи вспоминали о странном семействе и готовились к очередным ночным сюрпризам. Рядом с матерью резвился мальчик девяти лет. Обычно он бывал угрюм, но в тот день он с неописуемым удовольствием кружился вокруг мамы и, чуть ли не плача от счастья, напоминал ей, что скоро придёт любимый папуля, и семья вместе соберётся за одним столом.       Вера в счастливый семейный ужин засветилась в ясной головке мальчика, потому что добрые люди, друзья его папы передали ему в виде голосов из ниоткуда, что сегодня всё обязательно будет хорошо.       Когда мама услышала о неких друзьях, её глаза наполнились горькими слезами, губы начали дрожать, а левый глаз - дёргаться, но, несмотря на вырывавшиеся позывы пасть на колени и рыдать до позорной смерти, Амар, боясь напугать ребёнка, оставалась спокойной (так казалось мальчику).       Вскоре, мучные мешочки с яблоком были готовы. Дальнейшее ожидание супруга было не менее тяжёлым - женщина упала на настил из листьев и почти час смотрела в одну точку, ни на секунду не отводя взгляд. Озорной мальчик, увидев, что мама нехорошо себя чувствует, тут же отошёл в другую часть домика и принялся шёпотом делиться своими переживаниями об этом с новыми друзьями.       Через полчаса за дверью послышался грохот и внутрь влетел дорогой отец и муж. Одежда его была заляпана в грязи, а через секунду после его появления на пороге весь воздух в хижине отравился резким запахом перегара.       Поднявшись с пола, муж крикнул что-то неразборчивым, грубым голосом. Сердце матери будто остановилось и в страхе съёжилось, ожидая чего-то, но во взгляде её ничего не изменилось, а руки лежали неподвижно - она знала, что будет.       Пьяный мужчина, запинаясь в каждом слове и через каждое предложение чувствуя рвотные позывы, кричал на бледную жену. -Ты с какого перепугу здесь валяешься? Встала и побежала готовить мне ужин!       Супруга слабым голосом, стараясь звучать совершенно безразлично к его желанию набить живот после пары давно утоливших его голод бутылок алкоголя, ответила: -Если бы ты был трезв, ты бы, наверное, почувствовал уже запах еды. -Тебе чё-то не нравится? Так не выпендривалась бы тут, я вам хлеб приношу, чтоб жили как люди здесь, а ты в меня ещё пальцем тыкаешь! Это не хочу, чтоб ты делал, с друзьями пойти - бездельник, лучше бы работал. А чё ты сама для семьи-то делаешь хоть?       Произнося последние слова, Дарпан разразился таким яростным воплем, что даже люди на речке отчётливо его слышали.       Амар, не выдержав постоянных нападок со стороны своего мужа, вскочила с настила и начала кричать на него в ответ. Мужчина приблизился к ней и ударил по щеке, затем начал толкать её, одновременно обещая “угомонить её надолго”.       В это же время, маленький мальчик пытался игнорировать панику и придумать, что ему делать. Папины друзья обманули его, помочь себе и маме мог только он сам. Он мигом вылетел из хижины и начал копаться в пристройке из веточек, где хранилось всё, что связано с кулинарией. Очень скоро он обнаружил маленький грязный ножик, которым, по всей видимости, уже давно никто не пользовался. Мальчик помчался обратно в дом.       Влетев в двери, он увидел, как отец, шатаясь и пытаясь не упасть в крутящейся вокруг него хижине, ногами избивал уже лежащую на полу маму. Она закрывала лицо руками и плакала. Дарпан не понимал, куда он бьёт и как сильно, часто промахивался, но когда попадал, бил очень сильно, и на лице его ребёнок отчётливо видел удовольствие.       Не долго думая, он подбежал к отцу и вонзил нож ему в спину. В тот же миг Дарпан издал ужасающе звонкий вдох, всё его тело перекосилось, а оскаленная улыбка превратилась в гримасу ужаса.       Первые капли крови появились на полу и массивное тело рухнуло на колени, а затем на пол, на место, откуда уже отползла искалеченная мать. Она не могла вымолвить ни слова - лишь только рыдала. Так продолжалось всю ночь. Сын сам плакал, боялся, пытался помочь, но помочь уже не могло ничего. Амар тошнило, душило, она вопила и плакала - и совсем не от боли - изредка она сама билась головой об пол.       Позже она потеряла рассудок. Ей нравилось шлёпать сына за пустяки, говорить ему обидные вещи, особенно, когда это доводило его до слёз - когда он тихо всхлипывал в уголке, она наблюдала за этим. Несмотря на то, что его боль от этого она чувствовала, как не чувствовал её никто другой, она наслаждалась этим, это ощущение ей нравилось.       Мальчик бежал из дома в 11 лет, и, после долгих скитаний, попался на глаза лесному дозору. В окружении лесников он рос до 18 лет, после чего, один из них - очень уважаемый человек в Сумеру - поспособствовал его зачислению в Академию.