там, где бесценно

Лавка «Окаши» сегодня особенно прекрасна. Пластинка плавно кружит на стареньком патефоне, заливая пространство уютом джаза. Kenton Chen напевает знакомую мне «Closer», и уголки губ невольно тянутся в улыбке. Табаяси же, заметив это, начинает ему подпевать, отражая на своём морщинистом лице мою улыбку. Этот дедушка всегда щедр: часто угощает, делает подарки и неплохие скидки, чему так рады постоянные посетители вроде меня. Но нравится мне это место совсем не по этой причине… Вернее, не только по ней. Стоя здесь, перед ним, человеком, на чьих добрых глазах я выросла и что нисколько не постарел в моих, осматривая каждый сантиметр, каждую досочку, каждый фонарь и каждую сладость, вкушая давно позабытые мной чувства, в воспоминаниях всплывают кадры прошлых дней. Там, где я была беззаботным ребёнком, что после школьных занятий следовал совершенно в ином направлении от родительской минки лишь для того, чтобы заглянуть к Табаяси. Атмосфера этого ларька стала для меня роднее собственного жилья. Она стала для меня новым тёплым домом, в котором не осудят и не навредят, в котором позаботятся и накормят, в котором выслушают и помогут, в котором направят на нужный путь. Домом, где я спасалась от реальности своей жизни. Домом, в котором побывав вновь, спустя столько лет, глаза застилает пелена слёз. Всё по-прежнему. Деревянные полки с банками мармелада, под ними витрина с пирожными и тортами, а на ней множество леденцов и различных конфет, и всё это сделано им. Вручную. Лавка усеяна той же гирляндой с тёплыми лампочками, а Табаяси всё также танцует за прилавком. Я не была здесь четыре года, и как же приятно ощущать растекающуюся внутри ностальгию. Ничего не изменилось. Ничего, кроме… — Мэймэй, уже темнеет. Нам пора идти, — зовёт меня парень по имени Сюн Сэтоши, кладя руку на плечо. Проморгавшись, я нахожу в себе силы забрать у старика пакет с покупками и попрощаться. — Мы так долго не виделись с ним, что я и не успела заметить, как долго болтала. Извини, — выдыхаю я с тоской, прислоняясь к его плечу и уходя от «Окаши». — Я понимаю. Всё в порядке. Выше нос, — подбадривает меня Сюн. Парень, чьи тёмные локоны вечно щекочут моё лицо, карие глаза глядят по-доброму, а губы ласково улыбаются. С ним мы познакомились холодным зимним утром. Тогда я по своей наивности захотела погладить бездомного пса, одиноко замерзавшего в хлопьях снега, что после вылилось в громкие крики, многочисленные укусы и зовы о помощи. Благо пострадало только зимнее пальто, кое я благодаю за плотную ткань, ну и Сэтоши, конечно. Ведь он был тем, кто прогнал голодную овчарку и протянул мне руку, поднимая испуганного ребёнка на ноги. «Такой юный, — думала я. — Старше меня всего на 5 лет. Почему он не побоялся меня защитить? Как своим поступком завоевал доверие?» Навсегда. Я смотрю по сторонам в поиске друзей, но те словно испарились. Заглядывая в лицо к Сюну, ищу ответы, но тот лишь смеётся из-за моего растерянного вида. — Я провожу тебя, Мэй, — произносит юноша, направляясь в сторону рёкана, в который я временно заселилась вчера вечером. — Ребята разошлись уже. — Сколько я пробыла в этом ларьке? — задумавшись, спрашиваю я сама у себя, закусывая губу и подмечая зашедшее за горизонт солнце, а после вновь обращаюсь к парню, в ужасе вспомнив его предложение. — Не стоит волноваться за меня, мне уже не шесть. — Выходит явно со саркастичной усмешкой из моих уст. Вот только совсем не надменной. И уж точно не уверенной. От одной мысли продолжить эту прогулку вдвоём дрожь пробирает тело, в попытках отшутиться я глушу её. Глушу, вот только он не останавливается. — Как будто я волнуюсь, — наигранно хмыкает парень и отмахивается от меня. — У меня не осталось выбора, Мэй. Нам по пути, так что придётся скоротать время с тобой. — Верю-верю. — Закатываю я глаза, предварительно цокнув для большей убедительности своего возмущения. — Подожди… ты что, переехал? Ничего, кроме него. Сэтоши. Та же улыбка, те же шутки и тот же огонь в глазах. Вот только что-то в нём изменилось. Он возмужал. Но то не про голос, ставший ниже, не про набранную мышечную массу и не про более обдуманные слова. То про.. Эти его знаки внимания, касания и заботу. Этот его неловкий двусмысленный взгляд, пропитанный любовью вперемешку с растерянностью. В голову лезут странные мысли, коим раньше места не было. Оставшись с ним наедине потеют ладошки. Всем видом стараюсь показать свою невозмутимость, напрягаю тело, усмиряю дёрганность. Чувствую, будто всё это время сковывающий страх отвечать за свои поступки сейчас меня задушит. — Я переехал туда после твоего отбытия в Токио, — робко признаётся он, замедляя шаги. — Хотел быть ближе к тебе. Странно звучит, да? Сердце пропускает удар. В попытке выровнять дыхание в голове я нервно перебираю все темы мира, о которых мы могли бы поговорить. Всё что угодно, лишь бы не продолжать это, не слышать его намёки, не рушить всё, не… Просто сменить фокус. — Мэй, — совсем тихо произносит Сюн моё имя, меняя атмосферу диалога, подстраивая под желанную ему и такую пугающую меня, делая его интимным. Таким, что собственный пульс растёт неимоверно быстро, — а ты ведь приехала навсегда? Четыре года меня не было в маленьком городке Цумаго, моем родном городке. Он расположен на старинной дороге между Токио и Киото — Накасэндо и является почтовой станцией, музеем феодальной эпохи. Городок из прошлого, с сохранившимися традициями Эдо и практически полным отсутствием цивилизации. Городок, из которого я сбежала, не выдержав родительских скандалов, и начала новую жизнь. Учёба и подработка отнимали всё время, поэтому даже на каникулах я не выезжала из Токио. Ох, там и вправду чудесно… на первый взгляд. Много возможностей и новых знакомств. В первые дни гуляешь с открытым ртом, глядишь на стеклянные высотки, величество цифрового развития и милые безделушки, скупаешь с полок всё, что видишь; с трудом зачисляешься в университет, а затем влюбляешься в каждый его уголок, будучи эстетом, привыкшим к другой, скромной жизни; идёшь вечером после занятий по переполненным людьми улицам мегаполиса и внезапно встречаешь будущих друзей, с которыми после обмениваешься контактами и проводишь время в кофейнях. Их столько же, сколько стресса и апатии. Теряешься в пространстве, лицезрея перед собой абсолютно неведанные тобой вещи; многое не понимаешь, — как позже узнаёшь, банальные для современных японцев вещи, — и винишь себя за собственную глупость, после очередной унизительной шутки; проглатываешь ком в горле, сдерживая злость, когда начальница вновь относится по-скотски, наплевав на банальную человечность; дрожишь из-за наглости местных парней, которые считают нормой приставать к девушкам, лапать их в метро и требовать продать своё бельё. Изо всех сил пытаешься соответствовать, каждый день борешься сама с собой за то, чтоб выжить, не сдаться, не бросить всё, не уничтожить все труды. Прокручиваешь перед сном картинки былых прогулок с друзьями, вспоминаешь их счастливые лица и в слезах звонишь, чтоб сказать всего два слова: «Я скучаю». Но пейзажи своей деревеньки — самое ценное, что хранится на плёнке моих воспоминаний и на каждой из фотографий в подаренном отцом фотоаппарате. За проведённое там время я выучила каждую деталь своих снимков наизусть. — Ты… — На миг я останавливаюсь на месте, пытаясь собраться с мыслями. Все надежды на то, что этого не произойдёт, рушатся вдребезги, от чего я, ошарашенная контрастом нашего разговора, опускаю голову и прерывисто вздыхаю. Стыдно. За весь день мы ни разу не обсудили то, что волновало нас обоих больше всего, лишь делали вид, что всё в порядке и ничего не произошло. Делали то, что свойственно людям — убегали от проблем, игнорировали их. Выждав пару секунд, я продолжаю идти. Вскинув голову, отыскиваю его глаза и покусываю разодранные в кровь губы, задавая встречный вопрос: — …ждал меня? Сюн был тем человеком, от которого у меня не было тайн. Он был тем, с кем я часто проводила дни напролёт, когда сбегала из дома. Тем, чьей дружбой дорожила больше всего на свете. И тем, кого я предала, бросив короткое «прощай». Он был тем человеком. Пока на моём лице висит отпечаток вины, парень тушуется и мельком поглядывает на меня. Всматриваясь в него, я подмечаю, что Сэтоши вовсе не обижается, нет, на лице я вижу совсем не обиду: его кадык дрожит; он нервно сглатывает, пытаясь сформулировать мысль или решиться на что-то. Что-то важное для него. — Знаешь, может быть, в тот день ты и решила начать новую жизнь. Может, думала, что с этого дня мы никто друг другу и никогда не встретимся вновь. — Я внимательно слушаю его голос, пропитанный тоской, и начинаю ненавидеть себя ещё больше, так как мысленно соглашаюсь с каждым его словом. — Может, думала, что если оборвёшь со мной контакт, то мне будет легче тебя отпустить. А может, просто презирала в душе и не хотела тратить своё время на один разговор... — Сюн, я не… — Я не знаю причины, Мэй. Не знаю, почему тогда утром получил письмо, в котором не было ничего, кроме прощания. Почему ты не ответила ни на одно моё сообщение и не брала трубку? Почему не сказала мне, что уезжаешь? Парень идёт впереди, пытаясь скрыть от меня свои эмоции, местами пропадающий голос на грани истерики и блестящие от влаги глаза. Я медленно плетусь позади, боясь пересечь выстроенные между нами баррикады, и нервно перебираю ткань юката. Сюну больно. Он страдает, неизвестно как долго и сильно, и только сейчас говорит мне об этом. Но несмотря на это не ненавидит, не таит обиду, остаётся таким же светлым по отношению ко мне, как и прежде, и я спрашиваю у себя снова и снова, заслужила ли я это. Мерзкий комок переживаний за него не даёт мне вздохнуть полной грудью. Я чувствую себя самым настоящим монстром. — И знаешь, я больше не хочу этого знать. Я устал искать тебе оправдание, копаться в себе. Я устал ждать, — Он движется неспешно, позволяя нашим шагам выровняться. Боковым взглядом я замечаю проглядывающую грустную улыбку, — но не верить. Я всегда верил тебе, Мэй. Верю и сейчас. Что бы твой поступок не значил, теперь это не имеет значения. Я просто хочу знать, что будет дальше. Я хочу тебе верить. Договорив, он замолкает. Молчу и я. Не могу ответить ему, не могу выдавить из себя и слова, хоть и он и ждёт. Пообещай я сейчас ему хоть что-то, каковы гарантии, что я не передумаю? Я сама себе не верю, так как же я могу дать кому-то надежду? Смешно. Я и в правду такое ничтожество? Мы следуем по главной торговой улице Цумаго. Будь то день или ночь, она всегда переполнена туристами. Те оглядываются вокруг, смотрят, как на седьмое чудо света, и восторженно смеются. Кругом зажигаются лампы, освещая ятаи и матия красными огнями, приятный запах уличной еды витает в воздухе, а девушки выходят на свидание в своих лучших нарядах. Приятная атмосфера, такая близкая мне и мной позабытая. Каждая деталь этой улицы такая родная. Здесь я когда-то была счастлива. Как и Сэтоши. Сейчас мы совсем не вписываемся в картину этого места: поникшие лица и пустота внутри. Проходящие мимо люди смотрят на нас с интересом, но подходить не решаются. Да и как тут поможешь, если я сама не в силах принять эту помощь. За одной из крупных торговых точек мы сворачиваем на дорожку, ведущую в совершенно иную среду. Там, двигаясь по холму, вдоль зарослей начинается жилой район, окруженный минками и несколькими рёканами, в ближайшем из которых я теперь живу. Чем дальше мы идём вдоль этой тропы, тем больше успокаиваемся, оставляя ночную жизнь позади. Прохладный воздух обдувает наши тела, и я ёжусь, обвивая свои плечи руками. Шелестят зелёные кроны деревьев, а на их мощных ветвях дремлют одинокие коты, провожая нас взглядом. Сэтоши подходит к последнему на нашем пути торговцу. Молча следуя за ним, я разглядываю прекрасных созданий. Моё внимание задерживается лишь на одном — том, что сидит на самой высокой ветке и смотрит на меня сверху вниз. Кажется, он не особо ладит с сородичами или, быть может, просто предпочитает одиночество, ведь на присвоенном ему дереве больше никого нет. Недолго думая, я поднимаю над головой ладошку, плавно машу ей, не желая спугнуть, и чувствую, как щёки натягиваются под слабой улыбкой. Тот лишь щурит глаза, смиряя меня надменным, естественным для семейства кошачьих взглядом. Парень, оплатив покупку, протягивает мне горячий напиток, и расцветает на секунду, усмехаясь от моего очередного детского поступка. Всегда он такой. Не умеет долго хранить обиду. Как сильно не разобьёшь, простит, позаботится, поможет. Сам соберёт осколки, склеит их в единое целое и согреет чаем. Я принимаю его так же без слов, кивая в знак благодарности. Лёд между нами постепенно начинает оттаивать, и мы вновь продолжаем путь, медленно потягиваем зелёную жидкость, наконец расслабляясь в присутствии друг друга. Спускаясь с холма, людской гул остается позади, а до ушей доносится журчание реки. Она совсем небольшая, но каждый раз проходя по мосту, я останавливаюсь и устремляю свой взгляд в воду. Там плещутся красивейшие рыбы — карпы кои. Такие яркие, что заметны даже в вечернее время суток. Я разглядываю их словно в первый раз, восхищаясь многообразием цветов: красные, оранжевые, жёлтые, голубые и даже чёрные. И все эти цвета пятнами пересекаются с друг другом, имитируя цветных далматинцев. В наших краях редко встретишь равномерный окрас, настолько, что легенда о золотой рыбке стала приметой. — Мэй, — зовёт меня Сюн и в неверии указывает пальцем на проплывающего вдалеке карпа. Я удивлённо распахиваю глаза, ближе прислоняясь к верёвочному бортику моста. За столько лет я впервые вижу перед собой золотого карпа. Он значительно выделяется на фоне других, заставляя поверить в своё волшебство. Кажется, Сюн что-то загадывает, а я никак не могу сделать выбор, ведь выбирать не из чего. Именно в такие моменты в моей голове пустота. Всё, что мне остается — это сердце. Я не знаю, что будет лучше для меня, не могу придумать наиболее выгодный мне вариант, поэтому просто закрываю глаза и шепчу спонтанную мысль про себя. Карп растворяется, уплывает на самое дно и больше не показывает нам свою красоту. Мы выжидаем пару секунд перед тем, как вновь ступить на деревянные доски, которые при каждом шаге продавливаются, скрипят и раскачивают поверхность. Новая дорога встречает нас темнотой. Я вдыхаю полной грудью, сливаясь воедино с природой. Она растекается повсюду. В пробегающем по камням ручье, впадающим в реку Кисо, звонком таком, от висящего меж нами молчания. В окруженными стволами деревьев холмами, в их наполненном хвойным ароматом кислороде. В цикадах, звучащих где-то снизу, в траве. Хигураси — певшие цикады, стрекотание их отрезвляет, сопровождает жителей всё лето и напоминает им о приближавшейся осени. Сам того не замечая, невольно задумываешься о ценности окружающего тебя момента. Мгновения, что в твоей жизни больше не будет. И кадра, уже завтра одиноко пробегающего на подкорке воспоминаний. Вот уже виднеются первые домики, из которых горит свет и хоть как-то освещает нам путь. Я делаю очередной глоток, подмечая, что он станет последним, следую привычке друга, уже допившего свой напиток, сминаю стаканчик и кладу под пояс юката, имитирующий карман. Мусорок поблизости нет. Пусть лучше донесу так, нежели выкину здесь. В Цумаго так не принято, где угодно, но не здесь. Быть может, поэтому он так и ценится. Слышу, как пластик шелестит при каждом моём движении. Здесь словно всё замерло, словно осталась лишь природа и мы. Тишина моего района оглушает. Я беру в руки фотоаппарат, висящий у меня на шее, неловко оглядываю парня, что не проявляет никакой реакции, и пытаюсь найти в нём одобрение. Щелчок. Вглядываюсь в местами смазанное фото. Чёрное небо со светлым месяцем, каменистая дорога, окружённая зеленью, два фонаря на стенах арки и посёлок впереди. На нём нет Мэймэй, на нём нет Сэтоши. Поднимаясь по лестнице, я понимаю, что скоро придётся прощаться. Вновь прощаться, ничего не объяснив. В последний раз смотрю на снимок, и по телу растекается непонятное мне спокойствие, ничуть не запланированное и совсем не характерное мне. Неужели это и есть «быть в настоящем моменте», когда в голове вместо тысячи тревожных мыслей всплывают всего одна-две? Или это возвращение в родное место действует на меня так? Это спокойствие даёт мне немного сил, наполняет энергией на то, чтоб наконец-то взять на себя ответственность и поговорить, — давно пора это сделать. Я поворачиваю к нему голову и пытаюсь увидеть неприязнь на нечётко видимом мне лице, но парень лишь взаимно поворачивается ко мне, мирно моргая. В его глазах помимо тоски блещет вся та же привычная нежность, он будто уже простил меня и ничего больше не ждёт. Я делаю глубокий вдох, настраиваясь на новый разговор и начинаю: — Я боялась. Мне было страшно видеть на твоём лице разочарование, слышать твой голос, пропитанный болью. Мне нет оправдания, Сэтоши. Я трусиха. Ты единственный из Цумаго, с кем я оборвала общение навсегда. Не потому, что ненавижу, а напротив… Потому что больше всего здесь люблю, — говорю я, всматриваясь в местную красоту. Именно она заставляет меня говорить. Именно от любви к этому дню я, на удивление для самой себя, не плачу, не тараторю и не боюсь больше. — Но я эгоистично надеялась на то, что делаю это на благо. Надеялась, что ты разозлишься на меня и забудешь. Что так будет проще для нас. Я не хотела, чтобы ты ждал. Это мучительно, Сэтоши, давать надежду и не в силах её воплотить. Я до последнего думала, что забуду это место. Что забуду всё, что меня с ним связывает. И что тебя забуду тоже, — рассказываю я с паузами, так спокойно, словно констатирую факт. Видимо, психика не выдержала и решила временно подавить все скверные эмоции, даря возможность быть честной хоть раз. — И как? — Парень кидает лёгкий смешок, напоминая мне о всей ироничности моих слов. — Забыла меня? Я лишь опускаю голову, горько усмехаясь, и качаю ей, молча отрицая. Я каждый день вспоминала его: эту улыбку, схожую с солнцем, такую тёплую, ни разу меня не осуждавшую; объятия, в каких я не раз рыдала навзрыд из-за очередных выходок матери и которые совершенно не умели утешать, но всегда были рядом. Сэтоши не принц, он далеко не идеальный. Но всегда был со мной, чтобы не случилось. Был. — Я не могу говорить о будущем, Сюн. Но в данный момент я хочу остаться, — с полуулыбкой озвучиваю свои мысли, так и не узнав у самой себя точный ответ на его вопрос. — Знаешь, с того дня как я уехала, я каждый день вспоминала о простой жизни. Там, в Токио, люди совсем другие. Постоянный шум, работа, суматоха, все бегут, выживают, соперничают, нервничают и заставляют нервничать других. Ты не подумай, я не презираю его, просто говорю о том, что прочувствовала сама. Конечно, и хорошие стороны есть. Но всё это… не для меня. — Я никогда там не был. И никогда не стремился туда попасть. Всю свою жизнь я думал, что Токио — это то, к чему навряд ли когда-нибудь привыкнет деревенский человек. Я понимаю твои чувства, Мэй, —вздыхает он и слабо прикасается к моим пальцам, вновь пытаясь утешить. Даже после того, что я натворила. — У нас всё совсем иначе, — продолжаю я, говорю так тихо, что перехожу на шепот и игнорирую его руку, забываясь в собственных переживаниях, — Юката заменяют короткие, облегающие тело платья, гэта — вместо неудобных шпилек, которые ужасно натирают ноги. Там вокруг пентхаусы, куда ни погляди, а здесь… Здесь даже электропроводку нужно проводить под землёй, — грустно усмехаюсь я, повернув голову к Сюну. Тот, кажется, замер, вслушиваясь в мои слова и глядя как обычно с любовью, мол, «смотри, всё хорошо, я рядом». Я перевожу взгляд на его ладонь, на что он, видимо, засмущавшись на миг, отворачивает голову, но сразу возвращает её в былое положение, когда чувствует, как я сжимаю руку, вкладывая всю силу, всю боль, что копилась у меня годами и начинаю всхлипывать. Парень мгновенно реагирует, с расширенными зрачками разворачивает меня корпусом к себе, заставляя остановиться. Держит за плечи, обеспокоенно глядя в глаза. — Почему? Почему мы бракованные, Сюн? Почему наша душа жаждет смотреть на эти грёбаные горы? Почему не предпочтёт для себя лучшей жизни? — Мой голос дрожит, а слова звучат невнятно, отчаянно смотря в чёрные глаза напротив, в собственных я чувствую мерзкую влагу. — Почему не выберем жить красиво? Почему не хотим перспективы? Богатства? Развития? По щекам катятся слёзы. Его глаза бегают по моему лицу, а затем, не выдержав, Сюн прижимает меня к себе, поглаживая по волосам. Его тревожность ощущается по напряжённому телу и рваным вздохам, нисколько не успокаивает, но от того факта, как он старается поддержать, как хочет помочь мне, разливается теплом внутри. — Здесь ничего нет. Традиционные старые домики, лавки, забегаловки и гостиницы. Даже школы приличной нет. Там знаешь какое образование? Я день и ночь пахала, чтоб хоть на кэн догнать других, будучи последней в списках по успеваемости. А сколько электроники на него уходит, знаешь? Смешно, у нас нет ни хорошего интернета, ни знаний. Даже машины не ходят, Сюн. Каменный век, иначе не скажешь. Но это то, что я выбрала. Сама. Выбрала бросить тебя ради лучшей жизни. А позже бросила и эту лучшую жизнь. Слёзы катятся по щекам, от чего намокает его одежда. Я замолкаю, отлипая от его груди и стирая влагу с лица. Он смотрит на меня с жалостью, и тошно становится. Словно я и вправду такая жалкая. Я устало улыбаюсь, опускаю взгляд и качаю головой, в который раз разочаровавшись в себе. Хочется просто провалится в сон и сбежать от вечных самокопаний. Ещё и Сюну пришлось это выслушивать. Стыдно за собственную слабость. Стыдно за то, что я должна была утешить его, но вот мы вновь поменялись местами. Я открываю рот, норовясь извиниться и затем продолжить путь, но тут же замолкаю, когда он вновь берёт мои руки и с решительным тоном перебивает. — Но ведь у нас есть вещи ценней этой «лучшей жизни». Высокий холм за пределами Цумаго? Тот самый, на вершине которого над горами поднимается и садится солнце и где открывается вид на усеянный ночным фонарями Магоме. А водопады Мэдаки и Отакэ, которые совсем напротив друг друга? Стоишь меж них и забываешь обо всем на свете: только ты и кристальная вода вокруг. А умиротворяющий лес из японского кедра, через которые он проходит? Тот самый, где птицы своим пением сопровождают твой путь, который всего за два часа ходьбы приводит тебя к Цумаго, к месту, где мы выросли. Это не ценней, Мэймэй. Это бесценно. Речь его пропитана искренностью, будто он и вправду в это верит. Сэтоши уставился на меня в ожидании реакции, словно пытаясь прочитать мои эмоции и достучаться, но двери заперты. Он не понимает меня и вряд ли поймёт. Лишь пытается сделать вид, что понимает, лишь говорит. Сюн хороший друг и человек неплохой, но точно не мой, не тот, кому мне отныне стоит открывать душу. Прокручивая его слова в голове, я киваю и поджимаю губы. — Спасибо, Сюн. — Я стараюсь выдавить из себя подобие улыбки, которая в итоге получается кривой, и направляюсь в гостиницу. Парень следует за мной. Больше мы не разговариваем, даже не пересекаемся взглядами. Каждый думает о своём, вдыхая свежий горный воздух и постепенно расслабляясь. В одном он прав: здесь всё кишит спокойствием, и ты невольно подстраиваешься под здешнюю обстановку. Это бесценно.