случайности не случайны

Парень приближается к моему лицу, опаляя губы своим горячим дыханием, обвивает руками талию, прижимается ближе и дышит-дышит-дышит... Ждёт, пока я обмякну в его объятиях и сплету уста. Мы стоим у двери, на пороге рёкана, что находится в глуши деревьев, там, где мир засыпает и город проваливается в темноту, едва разбавляемую светом из окон. В миллиметре от меня Сюн собирается украсть мой первый поцелуй, не проронив ни слова. Видимо, он просто не нашёл подходящих, чтобы попрощаться, стоя напротив и ища ответ в моих глазах слишком долго. Видимо, он, ждавший меня 4 года, счёл, что это подходящий момент осуществить свою давнюю мечту, не смог подождать и дня. Я не отвечаю на его действия, даже не жду ответных от него, не жду, пока он начнёт и закончит, не жду, пока признается мне в чувствах или накричит. Стоящая перед ним, словно кукла, смотрит сквозь него безжизненно и опустошённо. Но он разглядеть это не способен, быть может, просто не хочет разглядывать. А я? Хочу ли я целовать лучшего друга? Хочу ли прийти в номер и разрыдаться или вообще ничего не хочу? Не хочу даже думать об этом. Почему он снова не понимает меня? Почему в эту секунду не видит в моих глазах отсутствие взаимности? Почему ставит свои желания выше моих? Я прикрываю глаза и всецело отдаюсь ситуации — пускай сам решит. Собственное дыхание, стрекотание цикад и шелест красного клёна. Ничего не чувствую, но их ощущение крутится в мыслях так отчётливо. Прострация. Словно я не здесь и он тоже не здесь. Словно ничего не происходит, лишь песни насекомых и опавшие красные листья. Плевать. Не могу соединиться с собственным телом, не могу поверить в то, что это я нахожусь в его руках. Бред. Эта Мэймэй я? Она расслабляется и растворяется, всё, как Сюн и просил. Считывающий это за зелёный свет, он наклоняется, вплотную прижимаясь к её телу, и оставляет свой отпечаток. Секунда. Сюн, едва коснувшись моих губ, вздрагивает, вздрагиваю и я, будто проснувшись от долгого транса. Звонкий звук раздается где-то сбоку, и я осматриваюсь, замечая перед собой пушистый комок, видимо, только что спустившийся с дерева. Он грациозно направляется в нашу сторону, и я отстраняюсь от раздражённо вздохнувшего парня. Идеально уложенная белоснежная шерсть, по-хитрому узкие глаза и изящная походка. Я точно встречала его сегодня. Он гордо входит в рёкан, словно является его владельцем, и скрывается от нас за каменными воротами. — До встречи, Сюн, — стараюсь выдавить из себя последние крупицы вежливости, не уверенная в том, что эта встреча вообще произойдёт. Сколько времени мне потребуется, чтобы переварить этот день? Быть может, бесконечность, записка и переезд. Не дожидаясь ответа, я следую за своим спасителем, не оглядываясь в сторону друга. Дом встречает приятным запахом свежих трав. Я оглядываюсь. Хозяйка, что обычно стоит за деревянной стойкой и тщательно наблюдает за постояльцами, отсутствует. За её рабочим местом на листьях васи чёрными иероглифами выведены правила проживания и цены на жильё, справа, напротив "ресепшена", зона отдыха, пол её покрыт татами, а на их периметре расположено 3 традиционных стола — котацу. За одним из них сидит юная девушка, подперев под себя ноги в позе лотоса, и раскладывает растения на рисовой бумаге. Комнату освещает лишь один бумажный фонарь — тёутин, зажжённый на её столе и слабо заполняющий пространство оранжево-красным светом. — Извините, — обращаюсь я к загадочной незнакомке, что расслабленно подымает на меня свой взгляд, — вы не видели госпожу Мизуки Ито? — Зови меня Нацуко, я иногда заменяю маму, — слышится бесцветный голос, девушка неспеша подымается с места, берёт в руки фонарь и подходит ко мне, — думаю, ты не против опустить формальности, должно быть, у нас небольшая разница в возрасте. Теперь я могу её рассмотреть. Каштановые волосы вьются до груди, отросшая чёлка мешает взору, а щёки покрыты веснушками, крупными такими, гармонично обрамляющими нос. Взгляд затуманенный, будто смотрит на меня через призму слёз или кайфа, едва видимые брови опущены, как и веки, явно не напряжены, рот приоткрыт, нижняя губа расслаблена. Лицо припухшее, неясно, часть это инопланетного обаяния или же слёз. Весь её облик олицетворяет спокойствие, граничащее с печалью. Удивительная, я впервые встречаю такую красоту. — Конечно, Нацуко, — доброжелательно протягиваю руку, бессовестно уставившись на девушку и не желая отрывать от неё глаз, — я Ватанабэ Мэймэй, просто Мэй для тебя. Не знала, что у госпожи Ито есть дети, хоть это...и очевидно. — Ты как раз вовремя, через 10 минут я должна была закрыть ворота, — устало произнесла Ито младшая, взглянув на настенные часы за моей спиной, — так смотришь на меня, может, не против поесть вместе? Я тут же стыдливо отвожу взгляд, пойманная на своём восхищении. Перед сном есть вредно, но живот, завывавший серенады на всём моём пути домой, говорит обратное. Неловко кивнув, я направляюсь в свой номер, договорившись встретиться за котацу через полчаса. В комнате прохладно, ночной ветерок дует из заранее открытого мною седзи, я разжигаю фонарь и раскладываю покупки в небольшую кухонную тумбочку, оставив парочку для нашей посиделки с Нацуко. Кажется, из трав, что она заготавливает сама, может выйти неплохой напиток. Хочется купить у неё пару пакетиков, хочется узнать её поближе, хочется увидеть искреннюю улыбку и услышать звонкий смех. Присущи ли они ей? Энергетика, исходящая от Нацуко, так манит, пленительно успокаивает и заставляет забыться. Мы обменялись лишь парой фраз, но этого хватило, чтоб привязаться. Давно я не испытывала такого умиротворения, находясь с людьми. Да и испытывала ли вообще? Слышу, как шелестит пластик, напоминая о себе. Достаю из "кармана" смятый стаканчик и долго разглядываю в своей подрагивающей ладони, норовясь сжать изо всех сил. Внутри огромной волной растекается отвращение. К себе, к Сюну, к Цумаго или к этому дню. В воспоминаниях всплывают последние кадры нашей встречи, и я зажмуриваю глаза, чувствуя, как по щеке катится очередная слеза. Так мерзко. В тот момент я застыла, от шока не могла даже пошевелиться, сказать что-то и банально мыслить. Словно оказалась за гранями своего тела, смотрела на него со стороны. Мерзко. Костяшками пальцев вытираю влагу с ресниц, выбрасываю дурацкий стакан и отправляюсь в душ, надо хоть как-то отрезвиться. Некогда копаться в себе, сегодня ещё предстоит знакомство с новым человеком. Струи воды приятно стекают по напряжённому телу, невольно хочется заснуть. Я заменяю эдо-комон домашним юкато, расчёсываю влажные волосы и беру с собой угощения с фонарём. Этот рёкан состоит из двух этажей, первый — гостевой, в нём расположено 4 комнаты, не считая холл, сёдзи каждой из которых имеют выход на улицу. Второй же принадлежит госпоже и её семье, слышала, именно там её муж занимается готовкой для посетителей Ито. Я выхожу во двор через свой номер, решаюсь немного прогуляться до её прихода. Повернув голову к центральному выходу, я замечаю, что Нацуко и вправду заперла ворота, через них не пробраться и, приди я чуть позже, могла бы ночевать на улице, забывшись в своих чувствах. Вдыхая свежий воздух, я впервые так отчётливо слышу в нём глицинию. Территорию дома окружает множество дайсугов, кедров и клёнов, но глициния всего одна. Не каждый может позволить себе жить здесь, я вот раньше не могла. Глициния — символ дома Ито. Прелесть этого дерева видно издалека, каждый день ветер присылал ко мне нежные фиолетовые лепестки, где бы я ни проходила, они всегда находили меня, одаривали сладким ароматом и заставляли взглянуть на холм. Такое большое, старше не только рёкана, но и нашего городка, совсем не жалело своих плодов, распыляя их по всему Цумаго. Пара шагов по выложенной камнем дорожке, и я выхожу на знаменитый сад. Поднимаю голову к небу и замираю перед величеством раскинувшейся напротив меня флоры. Лишь луна, такая далёкая, глядящая на меня месяцем, и красный тёутин в моей руке освещают пурпурные кроны. Дерево настолько высокое, что увидеть его конец мне сейчас не по силам. От самых корней стволы переплетаются, образуют из своего множества одно целое, пока лианы с душистыми гроздьями соцветий свисают над моей головой. Затаившись средь них что-то поблёскивает, отражая свет фонаря. Я подхожу ближе, к декоративному мостику над небольшим прудом, находящимся перед глицинией. Подтверждаю свои ожидания: конечно же, в нём водятся карпы, всё такие же разноцветные, как в реке. Их так много в Цумаго, что удивление не проскальзывает, но губы трогает восхищённая улыбка от живописности этого места. Наслаждение разливается по телу, и я кручусь на мосту в непринуждённом танце, напевая себе под нос совсем как ребёнок. Могла ли я раньше подумать, что одинокой ночью буду танцевать под глицинией в самом дорогом рёкане Цумаго? Даже плохо освещённый двор прекрасен. Пара качелей, обвитых ростками глицинии, клумбы с цветами и едва видимая мне беседка в самой дали. Я вернусь сюда днём, обязательно вернусь, рассмотрю каждую веточку и рыбку, а пока зачёсываю локон за ухо и разворачиваюсь, провожаемая в дом сверкающе-любопытным взглядом. Настроение изменилось в считаные минуты, стоило мне только увидеть красоту природы. Ловлю себя на мысли, что Цумаго мне вовсе не противен, танец стихает с каждым шагом, а брови задумчиво выгибаются, пытаясь прийти к какому-то выводу. И вот я вновь путаюсь в пучине собственных чувств, совсем себя не понимая. День назад я считала иначе. В Токио я словно отшельник, никому не нужный и никем не понятый. А Цумаго я просто ненавижу, но он единственный оставшийся у меня вариант. Или, выходит, не ненавижу? В свою комнату решаю не возвращаться, сразу следую в центральный синдзи в нетерпении увидеть девушку. Зал встречает привычной тишиной, потому я присаживаюсь за пустующий столик, где сегодня сидела Нацуко. На нём больше нет ни бумаги, ни растений, даже их остатков, видимо, она успела его протереть за отведённое себе время. — Я закончила, — звучит со второго этажа, я вытягиваюсь ближе к лестнице и замечаю, как она ступает ко мне босыми ногами с двумя порциями сомена, — Задержалась немного, да? — Нацуко, я не ожидала, что ты сама приготовишь мне, — девушка ставит на стол чаши, двигая одну из них мне, и я благодарно склоняю голову, расплывшись в улыбке, — Большое спасибо! Я обязательно заплачу. Девушка лишь отмахивается, мило сморщив нос, и принимается за еду. — Ты местная? — первое, что спрашивает у меня Нацуко. Палочки так и остаются в моей руке, пока я уставляюсь на неё с немым вопросом. — Ты заселилась всего день назад, а так удивилась мне, —поясняет она с лёгкой усмешкой, — должно быть, ты знакома с моей мамой. — А, да.. Я всё детство провела в Цумаго, многих здесь знаю, — начинаю свой рассказ я в перерывах между едой, холодная лапша приятно охлаждает в такую жару, — у меня с детства тяжёлые отношения с родителями. Мать изменяла отцу, приводила в наш дом разных мужчин на его глазах, — говорю я и смотрю в свою миску, делая вид, что перебираю лапшу, — Он часто прощал её, а после не выдержал и ушёл. Навсегда, — делаю акцент на последнем слове и жду комментарии, однако в ответ слышу лишь чавканье и протяжное мычание, — Через 4 года ушла и я, не смогла её выдержать, — мельком смотрю на неё, ожидая осуждение, но так и застываю, больше не пряча взгляд. На лице Нацуко я его не встречаю. Не встречаю и удивления, не встречаю жалости и всего наигранного спектакля поддержки, что показывали мне люди, узнав мою историю. Она всё также безмятежно жуёт лапшу, не перебивая и позволяя высказаться. Будто не думает сейчас, какую эмоцию показать, чтоб сделать вид, что понимает, будто не формулирует в своей голове "нужные" мне слова, будто не ищет одобрения. Просто ест лапшу под трагичную историю, ей вправду просто интересно? — А куда ушла то? К отцу? — задаёт наводящие вопросы Нацуко, заметив мой ступор. — Нет, с ним я больше не виделась, — безмятежно отвечаю я, совсем не соответствующе своим словам, — Но мы иногда списываемся. Я уехала на учёбу в Токио. Становится теплее. На душе? Или как оно там. Но словно одним своим присутствием Нацуко окутывает меня комфортом. Девушка подпирает рукой подбородок и восхищённо открывает рот, приподняв брови. — Сама, что ли? Без чьей-то помощи в Токио? Да ты нечто, Мэй, — и вот я вижу полуулыбку, не светящуюся и без искры в глазах, но всё же искреннюю, — Я бы так не смогла. — У меня есть кое-что для тебя, — я поворачиваюсь корпусом за пакетом и вынимаю из него ещё один, поменьше, протягивая девушке, — Я много чего прикупила там в качестве сувениров для здешних друзей, все раздарить ещё не успела. Там всего лишь декоративная косметика, популярные сладости, коллекционные фигурки и прочие безделушки, но я всё же с улыбкой прикусываю губу в надежде, что ей понравится. Девушка любопытно принимает пакет, заглядывая внутрь. — Почему ты смеёшься? Он настолько плохой? — опешиваю я, округлив глаза и звуча пискливо, словно сама сейчас рассмеюсь. Или расплачусь. — Прости, прости, просто я не красилась ни разу. Да и не умею, — она прикрывает лицо ладошкой, мило стесняясь своей реакции, и ставит его на стол, лукаво поглядывая, — И аниме не смотрю. Но всё же спасибо, вот это под чай пойдёт на ура, — трясёт она шоколадным батончиком. Вот я и услышала смех Нацуко. Совсем тихий, плавный и немного хриплый, но уже родной. — И ещё, — выкладываю я на поверхность котацу пирожные, — Это уже прикупила в Окаши. Вижу, сладкое то тебе по вкусу? — Щурю глаза, с подозрением осматривая её, но девушка лишь довольно кивает. — Мы в расчёте, — распаковывает она клубничные эклеры, а после останавливается на полпути, застыв на месте, будто что-то вспомнила, — Точно, надо поставить чай. Девушка подымается с места и берёт в руки всё, что видит перед собой, взглядом прося меня помочь. Я покорно беру часть вещей. — Пошли ко мне, заварим ходзичу и поболтаем в моей комнате, — на ходзичу она останавливается, гордо голосом выделяет, как будто хвастается. Я послушно следую за ней. За ступенями оказывается, на удивление, самый простой дом. Жилой этаж мало отличается от гостевого: всё такие же деревянные стены и двери, изредко расписанные красной краской. Ничего выделяющегося или дорогого, как, казалось, должно быть у этой семьи, я не встречаю. Девушка щёлкает выключателем, и андоны, висящие на потолке вдоль всего коридора, загораются. Обычным электричеством, не свечами. Проходим на кухню, и, оставив всё набранное на кухонной стойке, я жду девушку, что набирает в электрический чайник воду. — Не сказать, что этот этаж сделан в стиле Эдо, — замечаю я, оглядываясь и неловко перебираясь с ноги на ногу. — Ага, — кивает она по-доброму, — да и кто его видит то, кроме нас? Весь этот маскарад — так, для туришек. — Ты не любишь вписываться в рамки, Нацуко? Твой наряд, он ведь тожё далек от стандартов Цумаго. Она определено подражает феям из мультфильмов, в своём струящемся льняном платье бежевого оттенка. Редко такое увидишь здесь. На законодательном уровне, конечно, не требуют соблюдать моду древней эпохи, эти правила относятся разве что к торговым точкам центральных районов, визуальному виду жилых домов и части гостиниц, предусмотренных для посетителей. Однако родители прививают своим детям её с детства, попросту не покупают иной наряд. Для того, чтобы приобрести подобное, требуется выезжать за пределы Цумаго и хорошо зарабатывать. — Да я не то чтоб бунтую таким способом, — Ито с ухмылкой выдыхает, словно услышала отличную шутку, — Просто не хочу тратить деньги на новую одежду. Да и привычнее как-то в этой. А после добавляет, выждав пару секунд: — Я то, в отличие от тебя, не местная. Посмотрев на мою физиономию, она начинает смеяться, пока я стою с каменным лицом и максимально поднятыми бровями, глазея в одну точку и пытаясь понять, серьёзно ли она. — Ха, видела бы ты сейчас себя, — она щёлкает пару раз перед моим лицом, вновь расплываясь в улыбке, — Земля вызывает Ватанабэ. — Ты серьёзно, что ли? — Да-да, ходзича, к слову, там и производится. Ох, этот чай хранит столько воспоминаний о Киото, — мечтательно произносит она, выставляя на поверхность две чашки, а после что-то в них засыпая, — Сейчас попробуешь и дашь свою оценку, я сама собирала сет из трав. — У меня так много вопросов к тебе.. Даже и не знаю, что спросить. — Всё, что угодно, но только, — она заливает в кружку кипяток и протягивает мне, — После этого. Я слегка дую на жидкость, а после отпиваю мелкими глотками. Глаза мои расширяются от восторга, а девушка, считав моё мнение с лица, самодовольно ухмыляется. — Ты настоящий профессионал, Нацуко, — я перебираю на языке послевкусие, что раскрывается так терпко, словно кофе, но при этом отдаёт нотами свежести и кислинки, — Никогда не была фанатом чая или гурманом, но этот.. он словно и не чай вовсе. — В точку. После пакетиков, что ты, вероятно, пила в Токио, ты впервые почувствовала, как звучит настоящий чай. — Откуда у тебя такие знания? Ты на титестера учишься? — интересуюсь я, на что получаю мотание головой, — Зря, далеко не все грамотно умеют сочетать, чтоб в итоге так раскрывался вкус. — На самом деле это заслуга не моя, а ходзичи. Я всего лишь смешала его со своими добавками. То, что ты чувствуешь больше всего, а именно жареный вкус — это его заслуга. Листья бантя для его приготовления проходят через термическую обработку в фарфоровой посуде. — Но всё же.. — Меня просто тянуло к подобному с детства, — отвечает она так просто, пожимая плечами, — Например, в 10 лет я завела свой первый травник и просила тётю выезжать со мной на природу, чтобы наполнять его новыми растениями. — Тётю? — В шесть лет меня отправили в Киото, родители сочли, что жизнь с тётей мне подойдёт больше. Она состоятельная женщина, да и образование там неплохое. — И давно ты вернулась? — Буквально полгода назад. Мама заболела, и я мигом примчалась сюда, благо, сейчас всё хорошо. Но возвращаться я пока не планирую, здесь слишком много интересных мне трав. Сердце болезненно кольнуло после её слов. Ребёнок внутри меня всё ещё хотел обрести счастье, иметь такие же отношения с родителями, как и у Нацуко. У неё есть любящая семья и дело, от которого, казалось бы, такие пустынные глаза сияют ярко-ярко. — Даже как-то завидно стало, — в шутку сказала я, хоть оно таковым и не являлось, — ты так беззаботно уехала с Киото, как будто ничего не теряешь, сколько же тебе лет? — А, мне всего шестнадцать, учусь в школе на заочном, так что да, ты права. Я ничего не теряю, — и вновь мои глаза стали двумя большими блюдцами. Девушка взяла меня за руку и потянула вперёд, ведя по коридору в какую-то комнату, словно почувствовала перепад моего настроения. Открывая синзди и запуская меня внутрь, Ито бросила короткое: — Располагайся, я пока вернусь на кухню, уберусь и всё принесу. Всего шестнадцать? В моей голове быстро крутятся шестерёнки, пытаясь обработать этот ответ. Сколько раз она удивит меня ещё? Опустошая свою чашу и пробегая взглядом по комнате, я заметила, что над дверьми, в которые я вошла, нарисована миловидная гейша, рядом с ней пару цветов и надпись "自分に起こる出来事に注目してください。その中の 1 つがあなたの未来になるかもしれないからです。", а за открытыми дверьми других синзди — балкон, открывающий изумительный вид на коллекцию деревьев Ито и дальние горы, с двумя стульями и небольшим столиком. Пол из татами, белая постель, котацу и две подушки возле — всё как в обычной комнате. Тут довольно простенько, но уютно. Девушка возвращалась ко мне несколько раз, отрицательно мотая головой на все мои предложения помочь. Так на столе появился чайник, баночки с чаем и чаши, купленные мной сладости, несколько фруктов и разожжённый тёутин, решили, что с ним будет атмосфернее, нежели с обычным светом. — Дак как там в Токио? — пережёвывая питайю, задаёт вопрос девушка. — Вообще-то вопросов у меня гораздо больше к тебе. Ответь сначала, как там в Киото. За приятными разговорами пролетела ночь, мы ещё долго обсуждали наше прошлое, традиции Цумаго и полезные растения, которые здесь можно найти. В Нацуко я впервые почувствовала родственную душу, впервые так беззаботно болтала обо всём и одновременно ни о чём. Уснула я под раннее утро тоже в её постели, наслаждаясь прохладным летним воздухом из окна и первыми лучами восходящего солнца.