запертая клетка

02:15

— Кажется, настал мой черёд держать тебя в этой клетке. А, Мэи-и? Слышать своё имя из чужих уст было жутко. То, как он растягивал его, перекатывал на языке, откровенно насмехался, явно издеваясь и провоцируя меня, выводя на эмоции, коих во мне уже присутствовало достаточно, заставляло напрячься каждой мышце, что я ощущала, в нарастающей жгучей ненависти. Разве я прошла так много, каждый раз преодолевая себя, для того, чтобы вновь рассыпаться на кучку мелких, едва различимых частиц, называемых атомами, слёзно умолять всего лишь не нарушать мои границы, не ломать прежние едва устойчивые ограды, что служили лишь мнимой отчаянной защитой, и не возводить на их месте каменные непробиваемые и безумно холодные заборы? Все мои попытки защитить себя рухнули перед очередным человеком. Этот голос был чистым бархатом, а тон переливался мурчащими нотками, зрачки сканировали моё тело пристальным взглядом, бесчестно пригвождая к полу, при этом совершенно не прикладывая усилий. Он давил не физически, он умело делал это морально. Мои ноги предательски дрожали от ночной температуры в комнате, что через щель сёдзи постепенно заполнялась морозным воздухом; от отравляющего организм яда, что продолжал оседать в моём теле неистово и даже не думал иссякнуть ближайшие несколько часов; от его лукавых глаз, что наплевательски наблюдали за моими страданиями. Его взгляд был пропитан превосходством и нескрываемой высокомерностью. Я впервые узнала, каково это действительно: смотреть свысока. Я чувствовала себя глупым провинившимся дитём, что пытаются наказать за содеянное. Но он не отчитывал, не упрекал и не стыдил открыто. Его наказанием было молчание. И редкие колкие издёвки, которыми он награждал меня в особенно затянувшиеся моменты паузы. Он просто забавлялся мной. И я не понимала, почему он позволяет себе это. Почему это позволяю себя я? Абсурд его обладания мной, его замаскированного контроля и необузданной власти я осознавала даже в искажённом состоянии. Это была чистой воды ахинея, недопустимая в нормах жизни, недопустимая даже для людей, что являются друг для друга чем-то большим, чем мы. Он был настолько же противоречив, как и я. В нём смешивались две абсолютно иные субстанции, что из-за своих оттенков красками назвать было нельзя, и выливались в несуразную мазню, безумно далекую от картины. Но разве искусство оценивается хоть какими-то понятиями? За крайне недолгий отрезок времени, измеряющийся несколькими часами, что мы провели вместе, и четверть из которых я проспала, единственное, в чём я была уверена, — я могу отгадать любое его действие в бытийных рамках, ведь измена себе точно не являлась его манерой. Его движения было точными, чёткими и прагматичными, он был предсказуем, и для этого не требовалось обладать особой внимательностью или высоким уровнем интеллекта. Это было очевидностью. Это было не цветом, а его отсутствием. Прозрачный — бесцветный. Не скрывающий что-либо от других. Для этого не нужно было обладать даже своим разумом, что к анализу сейчас был не способен, он давно растворился в опьянении подобно моему телу. Я так ярко чувствовала, как меня одаривают вниманием, как не спускают глаз и следят за каждым моим вдохом. Словно я не посреди битых стёкол стояла, и они не очерчивали мои стопы. Я где-то настолько далеко, за гранями скучной людской жизни, на самой роскошной и высокой сцене, которую человеческому мозгу воссоздать неподвластно. Но даже эта сцена не настолько высока, как его взгляд. И тогда весь этот волнительный экстаз рушился, осеняло понимание, кто мой единственный зритель. И что вместе с всепоглощающим интересом замешан невыносимый атас. Я чувствовала себя человеком, в лицо которому светят тысячи прожекторов, даже когда реальность не баловала даже светом солнца, но вместе с тем чуть ли не самым незаметным человеком в мире. Так влияла его аура, так он совмещал во мне две идеи. Вывел на сцену и надел костюм невидимки, но растворилась я не в этом костюме, а на фоне него. Растворилась в незнакомце. Вторая субстанция его натуры, что в моей голове имела тёмный оттенок, была секретом. Точнее, тысячью секретами, что он хранил от меня. Он выглядел так бесстрастно, отдалённо от всего, что происходило в этот момент, но глаза выдавали крутящиеся внутри шестерёнки. Он постоянно думал о чём-то, что прочесть было невозможно. И, конечно, это было что-то большее, чем отвлекающие меня банальные насмешки. Ведь каждый раз, когда я пыталась совладать с собой и принять реальность, он окунал меня в холодную воду, действуя за гранями этических понятий. Человеческих понятий. Да, он определённо не был человеком. Мрачная палитра принадлежала ему больше, чем кому-либо, ведь он был, подобно космосу, аналогичной загадкой. Это был самый настоящий контраст. Внешне же он являлся благородно-белым, без каких-либо дешёвых примесей. От концов его непослушных прядей, постоянно выбивающихся из копны волос, до удивительно длинных, ухоженных и заострённых ногтей. Тёмные примеси были только в его личности. И эта двойственная, путанная схожесть делала нас ближе. Все черты наших характеров были нелогичны. Противоестественны. Антиподобны. Без сомнений, он так же заведомо знал обо мне и о моих тараканах. Возможно, даже больше, чем я знаю о себе сама. Возможно, больше, чем знаю о нём. И, кажется, это было достойным, по его меркам, поводом, чтобы опираться о стену рядом с дверью, не позволяя мне выйти во двор и указывая жестом головы на моё состояние. И он, чёрт, был прав. Но про какую же клетку были его слова? — Мне нужен воздух, — повторила я ещё раз, не узнавая собственный голос. Он был чем-то настолько жалобным и беззащитным, что от вкушения собственного унижения на глазах наворачивались слёзы. Но человек, чей силуэт я едва могла различить, всё также стоял неподвижно. Короткий прерывистый вздох — единственная реакция, что он предоставил на мои просьбы. Для выплеска агрессии больше места не хватало. Я с трудом могла сделать полный глоток грудью, варьируя на грани сознания и настигающего обморока, но каждый раз упрямо находила его глаза после того, как очередное головокружение отступало. Это были настоящие пытки, слабость набивала тело свинцом, я едва могла держаться стоя, а пространство не прекращало сливаться в единое дурное месиво, и голову пронзало не чем иным, как выстрелом, смесью болезненной пульсации у висков и чёрного экрана перед взором. — Пожалуйста, — проглотив собственную гордость, сказала я, вновь попытавшись открыть сёдзи. Блондин держал на мне свой взгляд так долго, словно нарочно тянул время, и мне казалось, он не больше чем железный механизм, что пытается оценить моё состояние по невербальным критериям, не испытывая ни капли эмпатии. И я вновь в нём узнала себя, постоянно притворяющуюся живым существом на глазах у других, хотя на деле являлась лишь обычной фальшивкой. Может быть, он пришёл ко мне, как моя карма? Он продолжал свой мерзкий анализ из раза в раз, пока окончательно не убедился в моей честности, и, безынициативно хмыкнув, наконец отпрянул. Я поспешно выбежала, отдаляясь от него настолько скоро, как могли позволить подкашивающиеся в коленях и заплетающиеся друг об друга ноги, дыша жадно, взахлёб, как астматик, наслаждаясь каждым глотком кислорода. Никогда в этой проклятой жизни свежий воздух не был так ценен. Никогда я не была так благодарна за то, что дышу. Я чувствовала себя выбравшимся на волю заключённым, что провёл взаперти бесконечность. — Я надеюсь, с сюрпризами ты закончила, — сухо высказался он с явной усмешкой, надвигаясь со спины, — в противном случае мне придётся связать твои конечности. — Прекрати это. Ты прекрасно знаешь, что я не собираюсь сбегать, — мне казалось, я ушла достаточно далеко, чтобы не слышать его голос, — даже если очень хочется, я бы физически не смогла. Уж это-то ты распознать способен? В какой момент я возненавидела его? В какой момент из незнакомцев мы превратились не то что в равноправно презирающих друг друга врагов, а в палача и его жертву? Это безоговорочное убийство моей едва восстановившейся самооценки, что вкапывалась в землю под моими ногами в эту же секунду. Это беспомощное чувство, что распыляло внутри пожар и не делилось им с виновником, позволяло видеть здесь и сейчас, как сгорают последние крупицы своей же души. Я оттолкнула так много людей. Я эгоистично уничтожала сердца тех, кто был со мной целую вечность. Но его оттолкнуть не в силах. И кажется, я приняла в себя достаточно ночного отрезвляющего кислорода и вместе с тем разнообразной пьянящей алкогольной жидкости, чтобы позволить себе ненавидеть. Кажется, я провела достаточно под его липким спесивым взглядом, самовольными действиями и раздражающими речами, чтоб найти в себе силы возродить глубоко внутри себя ярость. Но также глубоко лишь внутри её и проживать. Это была новая, неизученная мной ненависть. Это ненависть, которая вместе с причинённой болью не велела бежать, а манила к себе. Эта ненависть не подчинялась контролю, как и все его действия. Это ненависть, которая разрушала и строила новое одновременно. Эта ненависть не ощущалась мимолётно, она словно только входила в мою жизнь, постепенно в ней закрепляясь. Эта ненависть была лишь мерцающим маяком, что вёл меня за собой. Я никогда не чувствовала настолько же сильного отвращения к бывшей деспотичной начальнице, которую не волновало ничего, кроме собственной выгоды, что плевала на состояние людей и питала их угрозами. Я никогда не презирала так своих родителей, что не имели и капли ответственности за моё детство, прожигая свою и чужую жизнь впустую, подобно шраму от прожжённой сигареты, затушенной когда-то о моё плечо. Я никогда не испытывала такой злости к Сэтоши, что предал меня в ответ самым жестоким способом и даже не смог понять, почему всё закончилось там же, где и началось. И уж точно я никогда не ненавидела так Цумаго. — Забавно алкоголь действует на людской организм, — злорадно растягивал он слова в весёлом тоне, пренебрегая моей просьбой. — Как думаешь, может, и мне стоит попробовать? — Какая мне разница до тебя, — конечно, это было враньём, приправленным удвоенной от дурманящей жидкости обидой, — я была бы рада, если бы ты сейчас оставил меня одну. — Кажется, это в твоём духе, — сделал акцент он на предпоследнем слове. Этот намёк был пропитан отвратительной горечью, не принадлежавшей ему. Нет, эта самодовольная усмешка явно шла вразрез с этим чувством. Это было моё личное отвращение к себе, которым я была не то что пропитана всю жизнь, а срослась, как с новой кожей, накрывавшее обессиленную психику новой волной. Я впилась ногтями свои ладони, пытаясь сдержать гнев, раздирающий внутри плоть в клочья. Почему он не понимал, что переходит границу? Даже если его целью является садистическое удовольствие от моих страданий, эти слова способны были стереть всё, за что я могла цепляться. Неужели он был настолько уверен, что я останусь с ним, несмотря на все его трюки, что он позиционировал не как оскорбление, а как шутку. Смешную только для него. Это не я выбрала такую жизнь. Это не я выбрала бегство. Но я выбрала молчать. В очередной раз. — Ты меня игнорируешь? — любопытно спросил он меня, мягко усмехнувшись, когда молчание затянулось. Мне хотелось, чтобы он исчез из этого мира хотя бы на несколько минут, — как бы там ни было, у меня будут проблемы, если ты останешься одна. Каждое его слово было мне непонятно. Это были бредни чистой воды, значение которых до меня не доходило ни спустя пару секунд, ни через минуту. Он не имел никакого права нести за меня ответственность. Всё, на что он был способен, — это выводить меня из себя. Кажется, это был его личный талант, которым он очень гордился. Но почему он решил продемонстрировать его именно мне? Что я вообще сделала не так, чтобы заслужить такое отношение к себе? О да. Я правда делала не так практически всё в своей жизни. Но как все мои ошибки были связаны с ним? Кто он, чёрт возьми, такой, чтобы осуждать меня за это? Я всегда была одна, таковой и останусь, и что бы он ни предпринимал, будет чуждо для меня. Будет чуждо даже спустя несколько посвящённых ему истерик. Пусть высмеивает сколько хочет, в конечном итоге он останется лишь очередным всезнайкой с ярлыком «никто», как и десяток людей до него. Он никогда не сможет добиться своей цели, какая бы она у него ни была. Я не позволю. — Ты достаточно проветрилась, — напомнил он так скоро, что я начала сомневаться в наличии своего навыка ориентироваться во времени, — не пора ли вернуться в дом? Да он просто смеялся надо мной. Как он смел командовать мной? Как он смел запрещать мне что-либо? И почему я всё ещё была беспомощна? Почему моя замкнутость ощущалась буквально физически, почему я не могла высказать ему весь поток негатива, что он вселил в меня этой ночью? Я готова была разбить всё, что ещё осталось целым в своей комнате, лишь бы согнать с себя это ощущение. Эта отвратная подавленная агрессия заставляла меня ненавидеть не только его. Она заставляла пожирать саму себя в нескончаемом чувстве вины за то, что сдалась. Что потеряла себя в чужую угоду. — Я не могу находиться там, он полностью провонял спиртом, — пробурчала я себе под нос. — Интересно, кого ты обвинишь на этот раз, — с наслаждением задумался тот, а после неспешно добавил, — может, меня? Это было вершиной апогея. Точкой невозврата, которая стёрла все рамки, что я старательно пыталась соблюдать. — Замолчи, я не собираюсь сидеть в этой клетке! — рявкнула я громче, чем ожидала. Точно. Клетка. Он определённо запер меня в ней. То была клетка из собственной никчёмности и слабости, обвитая колючей проволокой. Её шипы впивались в кожу всё глубже, будто врастая в моё тело и делая его, подобно себе, острым. Прикоснешься — прольётся кровь. Эти чёрные стены, железные прутья и сплошная гниль сжимались, норовясь схлопнуться, загоняли птицу не в угол, а в центр, там, где свет от мнимой лампочки висит прямо над головой и заставляет поверить во что-то хорошее в этом бесконечном сгущающемся мраке. Но лишь идиот не поймёт, что бежать некуда. Реальность такова: лампочка разбивается вдребезги вместе с жертвой, когда пространства в клетке больше не остаётся. Вот она, та клетка, в которой я оказалась, приехав сюда. Та клетка, чьи стены сжимаются неимоверно быстро от присутствия незнакомца. И тошнотворное предчувствие, что он станет тем, кто однажды погасит лампу и вгонит под кожу шипы, ощущается так правильно. Ощущается как спасение. Это худшая и самая непонятная мне вещь. — Однако чужое желание покинуть этот дом ты пресекала, — насмешливо проконстатировал парень, — как интересно, хозяйка. Неужели всё, что он делал, являлось местью?

***

Новый день встретил меня адской болью. Она разливалась по всему телу ненавистной тяжестью, заставляла жмурить опухшие глаза и со страдальческим стоном оттягивать пряди своих волос. Горло нещадно першило, вынуждая меня забыть про сон, было ли это вызвано только сухостью или внезапной простудой, пока оставалось тайной. Нужно было найти хоть каплю воды. С трудом разлепив измученные веки, я приподнялась на локтях и осмотрела свою комнату. Всё в ней выглядело по-прежнему, даже огромный беспорядок, что всплыл в моей голове, куда-то исчез. Может, он был только во сне? Ещё несколько секунд я восстанавливала картину последовательности того, как я пришла к такому состоянию. Мне хотелось себя ударить. Я плохо соображала, что было после украденной бутылки, но предчувствие было не из лучших. Явно ничего хорошего. Стакан воды. И пара желтоватых овальных таблеток. Они лежали рядом со мной, на расстоянии вытянутой руки от футона, и я судорожно сглотнула, принимая лекарства и мгновенно осушая сосуд. Кто принёс их? Нет. Кто вообще позаботился о том, чтобы я заснула в своей кровати? И… Почему я решила забыться? Мои крики, разбитые бутылки и едкий запах. Был ли то сон, ночные кошмары или едва понятные мне воспоминания? Руки, державшие меня возле двери, спокойно вздымающаяся грудь и язвительные комментарии. Я не помнила лицо, но голос звенел в моей голове отчётливо. Тот таинственный парень. Нет-нет-нет. Он так и не пришёл. Я не помнила его. Я не могла встретить его в том виде. Точно нет. Это дурное видение. Поверить в это было сродни тому, что вырыть себе могилу и повесить ободряющий веночек. Я встала куда резче, чем стоило бы, и пространство вокруг начало расплываться в знакомом мне ощущении. Но я упрямо оглядывала каждый уголок этой комнаты, как параноик заглядывая в любой шкафчик, что встречался на моём пути, даже там, где он физически не смог бы поместиться. Я было выдохлась от настигнувшей паники, смирившись с тем, что в комнате я одна, пока до моего слуха не донёсся едва слышимый шорох из ванной. Набрав в лёгкие побольше воздуха, я всё же решила в неё заглянуть. — Проснулась? Это была всего лишь травница. Её присутствие вызывало двоичное состояние. Я была так рада видеть именно её, мне мгновенно стало от присутствия близкого человека легче, внутри поселилась надежда на помощь, даже обходившая стыд за свой внешний вид. Но вместе с тем в первую секунду нашего пересечения глаз на подкорке сознания пролетело подлое раздражение, будто даже через призму страха я всё равно хотела, чтобы изначальные ожидания оправдались. Я хотела увидеть его. Первое, что я заметила, — тёутин в её руках, точнее то, что от него осталось. Рама из тонкого бамбука разломалась на несколько частиц, а прикреплённая к ней бумага потрескалась и измазалась в крови. Когда-то фонарь принадлежал мне, и, глядя на застывшие на нем бордовые капли, всплыли новые воспоминания, заставляя меня в ужасе забегать глазами.

00:34

Я замерла в паре сантиметров от осколков, когда меня кто-то задержал, загораживая своей грудью проход к ним. — Так не терпится пройтись по стеклу? — голос был серьёзен, но не без нотки сарказма. Парень собирал в свои руки небольшие кусочки одной из разбитых бутылок, кажется, это было саке, разлетевшееся по всей комнате, пока я стояла поодаль от него и наблюдала, пытаясь рассмотреть хоть что-то в этой кромешной тьме. Он был не в духе. Его губы были плотно сжаты в полоску, а глаза переутомлены. — Дай я помогу… — попыталась возразить я и нагнулась, чуть было не свалившись с ног, когда меня удержала чужая рука. Он недовольно прошипел, уперевшись на стоящий на комоде тёутин, от которого послышался характерный хруст, и поставил меня на ноги. Мой взгляд упал на осколки в его сочащейся кровью руке. Один из них впился под кожу. — А у тебя привычка резать других. Ещё пару часов назад он меня бросил. Я проснулась посреди мрака одна. Ещё пару нескончаемого количества минут я перевернула дом на голову. Ещё пару секунд назад он вновь заявился. И без каких-либо слов начал убираться, не позволяя мне пересечь границу собственной кровати. Забота? Разве людей, о которых заботятся, оставляют лежать в агонии?

***

Я зажмурилась и растёрла свои глаза, пытаясь забыть облик незнакомца. — Его уже не починить, как бы я ни пыталась, — досадливо цокнула языком Ито, — так что я выдам тебе новый. — Извини, я… не хотела его ломать, — поджала я губы и, инстинктивно ссутулившись, обрабатывала информацию, что только что всплыла в моей голове, — мне жаль. Жаль мне не было. Этот жалкий фонарь был проблемой, решающейся парой купюрок. Что было в разы важнее, дак это то, что было между нами. С ним. — Выглядишь так себе, — хмуро прошлась она по мне взглядом, — и помнишь, наверное, тоже. — Что вчера… — слова застряли в горле. Мне было сложно спросить об этом даже человека, которому доверяла безмерно. Но опасалась я не её осуждения. Я попросту не могла слышать правду о той версии себя, которую всегда презирала, — что вчера произошло? — Эй, да не паникуй, — подошла она ближе и безмятежно сжала моё плечо, подбадривая. — Пока ты отсиживалась на холодной, между прочим, траве, я приглядывала за тобой во время обслуживания гостей. Даже двадцати минут не прошло, как к тебе кто-то присоединился, и, недолго поговорив, ты на нём заснула. Этот чувак переложил тебя в комнату, сказал мне, что мои веснушки на лбу образуют червы, забрал из какой-то твоей коробки упаковку мятного шара и ушёл. — Как его звали? — Да я что-то как-то и не спросила. Ну, в общем-то, это тот самый белобрысый, которого ты так ждала. Дак вот, после этого началось самое интересное, — по взгляду стало ясно, что она приятно потрясена. — Ты, недолго проспав, ограбила наш бар, начала кричать и швыряться, мне даже прилетело подушкой. Нормально заснула только под полночь. Ограбила бар? Этого эпизода точно не было в моей памяти. И уж точно я не ожидала, что могу решиться на подобное. Пазлы в голове начали складываться. Обнажённый незнакомец, лежащий на моём теле в ночи. Полдня, просиженные в комнате в ожидании него. Распитие краденого красного вина, сидя напротив реки и роняя слёзы. Какой-то разговор, что я не смогла вспомнить, с присоединившимся парнем. Внезапный сон. Одинокое пробуждение и умопомешательство, выраженное метанием об стенку всего, что попадало под руку. Его возвращение и попытки исправить весь хаос, что я натворила. Поднявшееся давление и… Клетка? Я не помнила и половины из того, что вчера было. — Мне нечего сказать, — безынициативно потупила я взгляд куда-то в сторону зубной пасты, желая, чтобы этот неловкий разговор как можно быстрее закончился, — это мерзко. Я возмещу ущерб. Извини, что пришлось возиться. Нацуко в своём духе, не воспринимала это всерьёз, что играло мне на руку. Она была абсолютной похуисткой, особенно к таким вещам. И сама фортуна играла на моей стороне, потому что её родителей в ту злосчастную ночь тоже не оказалось в доме, иначе я с уверенностью могла бы собирать чемоданы. Но разве становилось от этого легче хоть на самую малость? — Я бы даже сказала, что мне понравилось, если бы ты не царапалась, — задорно усмехнулась девушка, и я невольно попыталась повторить за ней. Неизвестно, сколько мы ещё стояли так, пытаясь вновь породниться, но моя неловкость всё портила. — Я зайду к тебе чуть позже, хорошо? — сказала травница мне напоследок, перед тем как покинуть душевую. Она исчезла так же внезапно, как и появилась, оставляя меня смотреть на своё мокрое отрезвляющееся отражение в зеркале, упираясь руками в раковину. Всегда ненавидела холодную воду в холодное время года. Это утро точно нельзя было назвать добрым ни по одному из того множества пунктов, что существовали в мире. Рассказ Ито был лучшим из того, что я себе представляла. Я ей верила. Вот только она знала далеко не всё. После той истерики я не заснула. Я отчётливо видела кадр тех пальцев, что собирали осколки нескольких разбитых мной бутылок. Тот парень. Где же он? Отрицать больше не имело смысла: мы провели ночь вместе. Он вновь сбежал, но почему? Все эти размытые отрывки, что я помнила через пелену, граничащую с очередным помутнением, являлись точным доказательством. Этот окровавленный фонарь. Эти таблетки. Слова травницы. Руки в моих волосах, их невесомые прикосновения и поглаживания, что пытались меня успокоить. Пытались меня успокоить…? Когда же это было? В какой момент из всех этих воспоминаний он успокаивал меня? После того, как они уложили меня вместе с Нацуко? Но в тот момент он исчез и не появлялся в рёкане до самой глубокой ночи. Тогда, может, это было после того, как мы спорили на улице? Но разве мы не стали врагами после тех разговоров? Неужели я всё-таки сдалась и подчинилась ему тогда? Конечно, сука, подчинилась. Иначе бы я не проснулась этим утром в этой кровати. Лучше бы я вообще не проснулась, чем заклеймила бы себя ручной сукой. Оставалось надеяться, что произошло это по случайности, по потере сознания или любой другой причине, но только не по согласию. Я мало смыслила, почему не хочу этого, почему питаю к нему ненависть и в какой вообще момент она зародилась. С чего всё это началось? С какой его фразы мы переступили эту черту? Или, быть может, с моей? Но я точно знала, что не хочу склонять перед ним голову. Он нужен был мне только для объяснений. Никто, кроме него, не знал, что действительно было вчера. Что действительно было между нами. И что будет теперь. Это он начал всё это. Он сам появился в моей жизни и устроил вакханалию. Если бы не он, то я бы сейчас не выглядела так позорно. Всё это со мной сделал он, так что это только его ответственность. И он обязан был поговорить со мной об этом. Я не могла сбежать. В первый раз в своей жизни я этого не хотела. Вновь отдаляться, лишь прекратить эти испытания — это то, что предпочла бы старая Мэй. Та Мэй, с которой я больше всего на свете хотела попрощаться. И любопытство, почти детское и наивное, накрывающее меня ярким шаром чего-то светлого и безопасного, так называемым щитом, вело меня в кошмарное новое. Оно было интересно мне гораздо больше, чем страшно. Я хотела понять его, понять все его мотивы. Понять свои настоящие ощущения рядом с ним. День был подобен мне — пасмурный. Я осмотрела свой наряд и поняла, что незнакомец не посмел переодевать меня. Я оставалась всё в том же лёгком хлопковом юкато, в коем провела вчерашний день. Откопав осенний хантэн среди мятых вещей, что по-снобски бережно были сложены на полке, я поняла, что это точно не дело рук Нацуко. Мне благодарить его за то, что копался в чужих вещах? Это как минимум некрасиво. Как максимум — преступление. Однако на подсознательном уровне я знала, что все мои протесты были неуместны, ведь если бы не он, пробуждение можно было бы назвать адом. Наверняка бы меня тошнило от стоящего в комнате запаха, я бы беспрекословно порезалась о стекло и окоченела бы, выйдя на улицу, ведь среди вчерашнего разгрома найти что-то было бы невозможно. И всё же во мне царила глубокая обида, которая не позволяла оценивать его «добрые» поступки. Точно не сегодня. Точно не в данный момент. Между нами всё ещё была пропасть, а что находилось за ней, было неясно. И пока у меня не было ответов, я была закрыта от любого проявления гуманности. Там, где в последнее время частенько продувал ветер, оставалось неизменно. Всё та же желтеющая трава, те же причудливые деревья и скрывающееся за тучами солнце. Я поёжилась и сильнее закуталась в свою куртку, присаживаясь на край деревянного пола энгавы. Рациональная часть меня, что всегда преобладала, твердила мне о том, что я заигралась. Что я теряю не только себя, но и время, уходя в какой-то неизвестный и бесполезный мир. Разве у меня не было других дел, кроме как изучения таинственного парня? Кроме попыток совладать с собой из-за него? Кроме ожидания? Я зациклилась на ком-то, кто совершенно ничего не значил в моей жизни и только разрушал её. Мне хотелось растерзать себя самой же, потому что справиться с этим было не в моих силах. Я не могла так просто забыть и двигаться дальше. Мне нужны были ответы. Но вместе с тем мне нужна была стабильность. Сколько это могло продолжаться? Если бы я пустила всё на самотёк, я пропустила бы мимо себя непонятный мне отрезок времени. Может, очередной день, неделю или даже месяц. Но мой выбор ничего не значил. Какую бы позицию по отношению к нему я ни предпочла, она осталась бы лишь пустым звуком, неспособным изменить ни его действия, ни моё самочувствие. Я не знала ровно ничего, что могло бы привести меня к нему. Это была только его воля. Вернуться или исчезнуть. И почему он всегда выбирал второй вариант, когда я была так близка к разгадке? Это начинало действовать на нервы. Меня начинало раздражать самовольство абсолютно незнакомого мне человека, так же, как и его раздражало моё. Но у нас не было на это права. Неукротимая дикость, что мы поселили друг в друге, точно не вылилась бы во что-то хорошее. Это была истина, которая не подверглась отрицанию. Но даже осознавая всё уродство, в котором я пребывала, я выбрала оставаться в нём до последнего. Я выбрала оставаться с ним. Тёплые лучи отразились на небосводе и осветили моё лицо, заставляя прикрыть глаза и наклонить голову вправо, подальше от них. Тучи рассеялись перед солнцем. И как только я вновь прозрела, передо мною сидел замаскированный сверкающий ангел. Его бледная кожа, белоснежные волосы и струящееся жемчужное кимоно блестели, переливаясь от света небесной звезды. Это было моё кимоно. С чужих губ вырвалась сиплая усмешка, когда их владелец, даже не взглянув на меня, понял, что я его нашла. Неужели он всё это время сидел так рядом, в поле моего зрения? На дальнем конце крыльца, за дверями моих уличных сёдзи. — Почему ты... — начала было я, как пришло осознание. Нет. Это был мой незнакомец в моём кимоно.

21:45

— Почему ты в моём кимоно? — не подумав, ляпнула я первое, что пришло в голову. Повернувшись полубоком к парню, что молча присел рядом со мной, я рассматривала, как красиво ложились алые лучи заката на его гладкую кожу. И яблоня уже интересовала меня не так сильно, как он. — Мне казалось, ты была не слишком счастлива, когда я был без него, — нагло фыркнул тот, и я тут же притихла, поняв, что он имел в виду, — что же насчёт тебя? Ты так и не ответила на мой вопрос. Слёзы — слабость. Особенно, когда их видит тот, перед кем хотелось быть неуязвимой. Я тут же вытерла остатки влаги в уголках глаз своим рукавом, пытаясь привести себя в порядок. — Будто ты сам не видишь. То, какой я пьяной предстала перед ним, смущало не так сильно, как причина моего решения выпить. И он, как назло, решил её узнать. — Почему? — безразлично спросил парень, и мне показалось, что он делает это только для приличия. И что мне теперь терять, если я его не волную? Рассматривая вместе с ним розово-красные градиенты и ведя незамысловатую беседу, со стороны мы смотрелись как обычные люди, возможно, даже друзья. Неужели весь тот ужас, что я пережила из-за него, был спроектирован лишь мной одной? Он всегда был таким безобидным? — Потому что боюсь тебя, — и мне не хотелось это скрывать только потому, что оно осталось в прошлом, — точнее, боялась. Кажется, мои слова его развеселили, и я мгновенно пожалела о том, что решила признаться ему. И всё-таки градус имел свойство развязывать людям язык и заставлял говорить их всё, что у них на уме, не проходя через фильтр обработки информации. Это было ошибкой. — Что изменилось? — хмыкнул он, потерев кончик своего носа. — Уже не такой страшный? — Я не знаю… — замялась я и, избегая пояснений, сделала ещё один крупный глоток. А потом он взглянул мне в глаза. И правду утаивать было бесполезно. — Я честно не знаю… Наверное, я просто создала в своей голове образ, что не совпал с реальностью. — Ты определила это спустя минуту? — скептически сузил он глаза, а после задумчиво промычал, — на твоём месте я бы не был так уверен. — Ты пытаешься отпугнуть меня? — Предупреждаю, но дело твоё. — Но ты больше не кажешься мне страшным. Разве что заносчивым. — Понятно, — вяло кивнул он мне и вновь устремил свой взгляд на небосвод. Кажется, его мало волновало моё мнение касательно него. Но зачем тогда он так тянется ко мне? — Нет, не понятно, — теперь настала моя очередь задавать вопросы. И как же стало непривычно, когда я подловила себя на том, что уже не помню ни один из мною заученных. Словно из рук выбили все заготовленные патроны, оставляя сражаться с пустым стволом. Пришлось не импровизировать. Пришлось готовить честно о том, что действительно меня волновало. — Можно я тебя спрошу? — Ты уже это сделала, — несколько неохотно ответил он, это было слышно по его замученному вздоху. — Что тебе от меня надо? На этот счёт я успела построить тысячу одичалых теорий, начиная от сталкерства до грабежа, что нельзя было сказать о нём. Парень и не задумался над моим вопросом, его ответ прилетел мгновенно. — То, что и всегда. — Ты можешь говорить более понятным языком? — Вполне. Мне нужно комфортное проживание. — Ты собираешься жить со мной? — я была уверена, что мне послышалось. Его язвительность теперь казалась ничем по сравнению с откровенным нахальством, — но ты мне никто. — Никто? — иронично поднял он бровь, — как скажешь. Его тон заставил пробудиться моё чувство вины, хотя я совершенно не понимала, почему я не должна говорить такие вещи. Они ведь являлись действительностью. Хотя моё удивление чему-либо с его стороны выглядело крайне глупо. В этом человеке не было ровно ничего, что могло бы вписаться в привычные рамки. И это стоило принять, чтоб узнать как можно больше. И кто из нас двоих был не от мира сего, уже было безразлично мне. Может, мы оба. Но кто же он такой? — Сюн. — опередил он меня внезапно, отчеканив ненавистное мне имя. Каждый орган внутри словно сделал кульбит. Я замерла. — Кто он для тебя? Две совершенно разные вселенные вмиг пересеклись. — Откуда ты его знаешь? Почему он опять удивлял меня, когда я только-только смирилась с ситуацией, в которую попала, и то не без помощи жгучей жидкости? Всё это начинало надоедать. А блондин, как по закону подлости, почему-то в этот раз не собирался отвечать первее меня. — Он был моим лучшим другом когда-то. Сейчас мы никто друг другу, — промямлила я, надеясь, что он не расслышит. Упоминать Сэтоши было неприятно. Прошло недостаточно времени, чтобы отпустить. Чтобы отвечать на подобное. Особенно когда в голове складывались две картинки прошлого и настоящего с абсолютно разными для меня людьми. Но человек на них был один. И рассказ про какую версию этого человека ждал мой собеседник? Его игривая ухмылка, что лишь усилилась от моего ответа, вызывала внутри обиду. Он продолжал потешаться. Для него моё присутствие было не больше чем развлечением. И я начала жалеть, что ослушалась совета травницы и не прогнала его. — Настолько же никто, как и я? Колкость была способна разрезать воздух. — К чему ты ведёшь? Я правда не знаю тебя. — Мне просто было интересно, в честь кого ты меня назвала. В честь кого… что я сделала? Назвала его? — Шун - таро, — вальяжно протянул он своё имя по слогам, — ничего тебе не напоминает? Шунтаро. Имя, которое я дала своему коту. Имя, которое я боялась услышать больше всего. Сердце мгновенно пропустило удар, и весь мир, подобно ему, застыл, превращаясь в обездвиженные статуи. Даже та противная река, кажется, замедлила свои воды, подыгрывая мне. Подыгрывая всему спектаклю, главными героями которого оказались мы с Шунтаро. — Значит, ты всё-таки стал человеком? — поробела я, еле выговаривая буквы, что едва соединялись в слова, — но разве это… возможно? Он облизнул свои губы, а позже слегка прикусил нижнюю, содрогнувшись. Пытался подавить смех? Сколько можно было веселиться? Для меня это был момент, когда почва не просто ушла из-под ног, а превратилась в чёрную дыру, что затягивала меня внутрь. И ему было весело? Даже сейчас? — А ты не такая сообразительная, как я думал. Видимо, он всё-таки предполагал, что я сопоставлю, как дважды два, человека и кота. Это было не отсутствием сообразительности, а наличием здравого смысла. И как же хотелось опровергнуть все его насмешки, но я понимала, что не смогу. — Как видишь, возможно, — удосужился пояснить он, — но выбор за тобой. Какой ещё выбор? Разве у меня хоть раз в жизни был выбор? Уж точно не с его появлением. Я попыталась вспомнить правила, которые озвучивала мне Ами, и, перебрав их все, зациклилась на одном единственном: «Если хозяин разлюбит кота, он вернётся в прежнее состояние.» Это и был мой выбор? Но разве любовь выбирают? — Чишия, кто ты на самом деле? — и всё-таки, узнав его имя, нерешительность отступила. Было слишком поздно примерять на себя новую модель поведения. Он уже знал все мои недостатки и слабости. И всё же я не знала, относится ли эта легенда как-то к нему. Был ли он тем самым бредовым неко-оттоко или другим представителем смены сущности, что в любом своём случае продолжало звучать как комичная шутка. Был ли он влюблён в меня. — Ты знаешь ответ, — более деловито сказал он, — и ты знаешь, что будет, если ты предпочтёшь не меня. И зачем я только рассказывала коту всё, что происходило в моей жизни, включая эти дурацкие легенды? Мы погрузились в тишину. Я не могла видеть в нём своего белоснежку. Это было донельзя извращённо для меня. Я не могла представить, что всё это время целовала этого человека. И я больше всего не могла представить, как мне теперь перед ним оправдываться. И нужно ли это? Кажется, он не был против, и соучастниками всего этого сумасшествия были мы двое. Кажется, он стал человеком только поэтому. Потому что не был против. Любовь? Даже думать об этом было волнительно. Конечно, я всегда любила Шунтаро, он же был единственным моим питомцем, и любовь эта была сродни материнской, возможно, даже переходящей на айлурофилию. Но какая она была для него? Он хотел, чтобы я предпочла его. И эта фраза имела только один смысл. Предпочла как мужчину. Но даже если бы я провела с ним бесконечность, пока он находился в кошачьем обличии, я никогда не смогла бы узнать его как личность. Для этот требовалось начать всё заново. С чистого листа. Как человек с человеком. Но как строить что-то с тем, кто уже имеет на тебя планы? Кто изначально должен быть выбранным как возлюбленный. Я вошла в самый настоящий ступор от его заявления. Парень же, как ни в чём не бывало, откинулся назад, распластавшись на примятой траве. И где он так устал, что готов был отсыпаться прямо здесь? — Я был на красивом месте сегодня, — безмятежно начал Таро, словно прочитав мои мысли, — теперь, когда я стал выше, оно смотрится ещё лучше. Ещё одно недоумение. Сначала он демонстрирует свой острый язык, подавляя меня, а потом вдруг решает поделиться со мной чем-то настолько малозначащим. — И дерево, что обрушилось, убрали, — нерасторопно добавил парень на моё молчание. Тогда меня осенило. Это была ель, что мешалась на дороге и никак не могла сгнить ещё с моего детства. Он говорил о небольшом озере в нескольких милях от нас, окружённым хвоей. Я очень часто приходила смотреть на него в подростковом возрасте. Сидела на высоком берегу, спустив ноги к воде, и слушала музыку в плеере. Там часто паслись животные. Это скорее была лужа, чем какой-то благородный водоём, но он был мой. Потому что помимо них туда никто не заявлялся. И я почему-то стеснялась сказать ему, что была там. Будто он уже знал об этом. И рассказал мне об этом умышленно. — Ты любишь осень? — попыталась сменить тему я. — Осенью тяжелее добывать еду, так что нет. Я промычала ему что-то несвязное в понимании. — Ты, наверное, ждёшь, что я спрошу тебя в ответ, — в его голосе была слышна снисходительная улыбка. — Жду, — и мне было неважно, что я уже сотни раз делилась с ним своим мнением по этому поводу. Тогда-то он не умел говорить. Этот разговор стал неловким для меня. Я просто пыталась заполнить пустоту, что витала в воздухе. — А ты любишь осень? — Люблю. Осенью умирает всё живое, и становится гораздо тише. Я подняла с земли одинокий листок дланевидного клёна и покрутила в пальцах. Он был необычно ярким. Красивым и отличающимся от других, как Шунтаро. — И этот листок тоже умрёт, — повернулась я к нему, показывая свою находку, — тебе не печально от этого? Он лениво взглянул на неё исподлобья и еще более сардонически растянул уголки губ. Ничего нового. — Какой смысл об этом думать? — положил левую руку под голову Шунтаро, — в таком случае с приходом весны всё возрождается вновь. — Словно птица феникс? Он озадаченно замолчал. Хоть это был риторический вопрос, но от его молчания стало некомфортно. Мы просто смотрели друг на друга: я — затуманенно, он — хитро, пока я не позволила себе скользнуть взглядом чуть ниже. Он выбрал самое тонкое кимоно из всех, что у меня имелись. — Тебе не холодно? — Если тебя это заботит, то предлагаю зайти в рёкан. — Я не хочу в рёкан, — сглотнула я, вспоминая разочарованные во мне глаза Нацуко. Всё, что я хотела, — это подольше оттянуть момент увидеть их вновь, — но если я могу чем-то тебе помочь… Я хотела позволить себе сделать что-то подобное хоть раз в жизни. И вместо продолжения своих слов я впервые осмелилась на действие. Аккуратно, насколько позволяло равновесие, я повторила его позу, повернувшись боком и укладываясь головой на его грудь. Это было ещё более неловко, чем весь наш разговор. Моё тело инстинктивно напряглось. Но мысль о том, что мы делали это уже бесконечное количество раз, помогала раскрепоститься и продолжать начатое. Это всё тот же Шунтаро. Поменялся лишь его внешний вид. И когда он ответил мне взаимностью, впуская свои пальцы в мои волосы, сомнения ушли. Мы лежали в молчании в окружении потускневшего неба, на котором постепенно начинали появляться звёзды. Раздавалось множество заглушённых звуков от других людей, что ликовали от пребывания в «чудесном» этом городке. Они не смолкали ни позади нас, от постояльцев внутри гостиной Ито, ни вдали, на мосту, от возвращающихся домой туристов. Но я слушала стук сердца лишь одного человека. Это был единственный звук, что успокаивал настолько, что хотелось забыться. — Ты правда Чишия? Спустя долгое ожидание, где я старалась не дремать, дожидаясь его подтверждения, он наконец-то сказал. Серьёзно и вместе с тем мирно, впервые избавив меня от сарказма. — Да. Этого было достаточно. И я позволила себе закрыть глаза.