Драка

1768. Октябрь.

Обед накрыли на троих в Бильярдной комнате. Его Сиятельство Граф Григорий Орлов начал не с еды, а с вина. Чем больше пил, тем больше косился в сторону дежурного Камер-юнкера Потемкина, стоявшего возле стула императрицы. Прикончив бутылку, Орлов полез к Государыне целоваться. Она не терпела запаха вина, напоминавшего о покойном муже. Вино любого в ее глазах делало уродливым. — Гри Гри, мы на глазах у слуг, опомнись! -оттолкнула она под благовидным предлогом. Уговоры его не останавливали. Резко подняв женщину, как пушинку, на ноги, так, что стул опрокинулся, крепко держа за руки, он дыхнул в лицо: — А ты, Катька, уже не помнишь, что мне с братьями ноги лобызать должна за трон? Только из-за нас ты царица. — Я никогда не упускала случая отблагодарить тебя и братьев твоих. Иди проспись, орел мой ясный, а потом поговорим, кто что должен.― еще раз попросила она мягко, но «орел ясный» продолжал о своем: — Ведь мы скоро повенчаемся, пущай они привыкают. А если не захочешь идти за меня, окажешься подле своего Петрушки- дурака, и да здравствует император Павел! — перед тем, как лакей поднес вторую бутылку, Гри Гри ударил огромным кулачищем по надменной царской физиономии, чтобы лучше дошло. В глазах затуманилось, по алым губам на подбородок стекала кровь, на полу оказался зуб, но она осталась на ногах, потому что Потемкин удержал, взял платок и обмотав им палец, стараясь не сделать разбитым губам хуже, вытер следы орловского безобразия. ― Эй, одноглазый, не тронь мою бабу — совсем темным сделаю! Грозился Орлов без задора. Его уже клонило в сон. Оставив Екатерине платок, Григорий набросился на тезку, схватил за грудки и оторвал от мундира золотые пуговицы. Повалил на обеденный стол, из-за чего сервиз превратился в кучу осколков, и, держа за горло, вкладывал в кулак с каждым новым взмахом все больше ревности, ненависти и презрения, совсем скоро сделав из упитанной морды графа красное месиво… ― Оставь его Бога ради, убьешь… — услышал он голос Екатерины. Они слишком долго скрывали вражду под ласковыми улыбками, чтобы послушаться. Гри Гри дотянулся до кия на бильярдном столе, который сломался после двух ударов о спину соперника. ― Растащите их, сколько можно! — приказала Екатерина сквозь слезы.

***

Четыре лакея вцепились в рослого камер-юнкера. Орлов, воспользовавшись передышкой, откашлялся, выплюнул пару зубов и, шатаясь, пошел к себе. Павел, сидевший все это время ни жив ни мертв, опомнился, заявил: — В первый день своего царствования я казню тебя, Гришка! — Павлуша, тебе еще учиться надо, а о том, как будешь править, еще рано думать.― напомнила мать. — Я скоро стану императором, и в мое правление не будет ни одного фаворита! — крикнул и встал из-за стола, не желая сидеть с матерью. Лакеи убрали последствия драки и вышли. ― Хотите прогуляемся по парку, господин камер-юнкер? Глаза сияли, будто и не было той унизительной сцены. Только улыбка была натянутая. — Как вы можете простить ему такое? Это уже не великодушие, а глупость! — Вы не знаете князя Орлова, как я. Треклятое вино делает его поведение несносным. — Когда он трезв, то видно, что человек сей самых благородных качеств…―говорила женщина сама себе, сидя прямо и с поднятой головой. Потемкин опустился перед ней на колени, заглядывая в глаза. — Я знаю, как Вы любите трон русский, но даже самая огромная империя мира не стоит того, чтобы сносить тумаки от человека, не знающего цены вашему сердцу. Он обращается с вами хуже, чем с портовой девкой… Вы никого, кроме Орлова не замечаете, а, между тем, есть более верные рабы Вашего Величества…―кисти, длинные пальцы ее покрывались поцелуями. -Молчите, Григорий Александрович, не терзайте душу.―Екатерина отвернулась, но не ушла и рук не отняла. ― А моя несчастная душа по Вашей милости адовым огнем полыхает уже двадцать с лишком лет. Во власти Вашей подарить мне счастье… Екатерина молчала. Без поддержки Орловых грядущую компанию с Турцией не выиграть. Едва ощутимый горячий поцелуй остался на ее щеке. Он зашагал к выходу. ― Камер-юнкер не может уйти с дежурства, пока монарх не изволит отпустить. ― Я прошу ваше величество освободить меня от придворной службы и перевести в действующую армию по конец жизни моей. Уходя, нарочно не обернулся, чтобы не вернуться.

***

Вопреки просьбе, указ о зачислении в армию князя Прозаровского не лишал поручика Потемкина права вернуться ко двору, когда война закончится.