Знахарь

Каждому гвардейцу полагалось иметь при себе на службе камердинера, который помогал бы барину одеваться и пудрить парик. Крепостной человек Николая Мильгунова шёл с полным нужником, когда запнулся в темноте. Содержимое ведра пролилось на синий кафтан лежащего. Он не рассердился, только прохрипел, едва слышно: ― Помоги...

***

Дарью Васильевну разбудила одна из дворовых девок ― Беда, барыня, беда... Такое несчастье... ― Говори уже, дура, до удара доведешь! Что такое? ― Были эти, у которых головы седые, а они не старики ещё. ― Гвардейцы. - подсказала хозяйка, чтобы девка скорее перешла к сути. ― Они, голубушка,― кивнула крепостная. - принесли сыночка твоего ни живого, ни мертвого. Вся рожа в крови... Мать обратилась к красному углу перекрестилась: ― Помилуй Господи, раба твоего Григория. - и помчалась к Грицу, оттолкнув девку, хотевшую освещать ей путь в темноте. Это дом её отца, каждый угол тут известен и без провожатой. На столе лежали книги и стояла чашка с красной водой. Две девки осторожно вытирали лицо и поили целебными травами. ― Милый, кто ж так позлодействовал? - жалостливо спрашивала она. ― Сволочи, маменька, разбойники. - отвечал Потёмкин, не открывая глаз из-за сильной головной боли, не привычной здоровому парню, у которого от роду ничего не болело. Так продолжалось семь дней к ряду. Невозможно было ни есть ни спать, ни думать. На восьмой появился в доме на Большой Никитской знахарь Ерофеич. Он сам сделал повязку с мазью, которую велел держать на голове до заката. Стало легче и удалось крепко заснуть. Ещё не понимая, что проснулся Григорий почувствовал жжение и тяжесть на веке. Повязка съехала прямо на глаз. Над бровью появился нарост. Это все так напугало Потёмкина, что он развязал тряпку, и схватив иголку от шитья находившейся при нём девушки, пытался проткнуть нарост, но вместе с нарывом проколол белую часть глазного яблока. Боли от столь опрометчивого поступка в первую минуту не было. Только мысль: «Убрать, нужно убрать». Вернулась крепостная и в ужасе прижала руки ко рту, обозрев рану и остатки нарыва. ― Что же это, Григорий Александрович?! Как случилось? Он был слишком напуган и зол и потерян, чтобы вслушаться в вопрос. Тело уже достаточно окрепло от побоев. Потёмкин побежал на кухню, откуда слышались обрывки беседы Ерофеича с Дарьей Васильевной. Мать ахнула, увидев плоды лечения, а сын поднял сухого, низкого старичка лет пятидесяти за ворот рубахи от пола и начал трясти. ― Откуда взялась бородавка, проклятый?! Убью! Мужик оправдывался, заикаясь от страха: ― Ле... чил и понос и пере...ломы, зубы р- р рвал... Никто не жаловался... ― Из гроба не больно-то пожалуешься. - Процедил больной, отпустив знахаря. ― Что делать? Зачем ей урод? Нет, всём решительно кончено. Уйду в монастырь. - он не испугался, что открыл тайные, несбыточные мысли. Страшнее случившегося ничего быть не может. Тут опомнилась Дарья Васильевна: - Не пущу больше! Собирался уже в монахи, так быстро передумал. Любый мой, бедный... - говорила мать мягче, обнимая его. Из левого глаза обильно текло. То не были слёзы — часть сетчатки.

***

Ерофеич порадовался, что жив, да и унес ноги поскорее, пока о нём забыли.