XXIII

Проснулся я от того, что кто-то дышит мне прямо в шею. Тихо, ровно, тепло. Голова была тяжёлой, в висках стучало, но не от похмелья — от того, что я просто отвык нормально спать. Я лежал на боку, а Яна прилипла ко мне всей собой, будто пыталась забраться мне под ребро. Её рыжие волосы растрепались и лезли мне в рот. Я осторожно выплюнул прядь и не стал шевелиться. Боялся спугнуть. Боялся, что всё это — сон, и вот сейчас я открою глаза по-настоящему и увижу потрескавшийся потолок своей комнаты. Но запах был другим. Не пыль и не затхлость, а что-то сладковатое — её шампунь, мёд, заварка. И ещё что-то новое, общее — запах постели, в которой теперь спали двое. Яна пошевелилась, мяукнула во сне и прижалась сильнее. Её рука, закинутая поверх одеяла, лежала у меня на животе. Я смотрел на её пальцы, тонкие, с красивыми, аккуратно выпиленными в квадрат ногтями, и думал, что вот эти самые пальцы вчера… В общем. От одной только мысли щёки загорелись, и я благодарил Бога, что она спит и не видит этого. С улицы донёсся скрип — наверное, сосед чистил снег. Я осторожно, миллиметр за миллиметром, повернул голову, чтобы посмотреть на часы на тумбочке. Без десяти десять. Тихонов должен был вернуться с дежурства к десяти. Надо было вставать. Надо было уходить. Но тело не слушалось. Оно было тяжёлым, тёплым и пригвождённым к этому дивану её весом. Я закрыл глаза и просто слушал, как она дышит. Ровно, с лёгким посвистыванием на вдохе — нос всё ещё был заложен. Я слушал и чувствовал, как у меня внутри, где обычно скреблись голодные крысы тревоги, стало тихо. Пусто и спокойно. Яна проснулась резко, всем телом вздрогнув, как будто от толчка. Секунду не двигалась, потом медленно перевернулась ко мне. Глаза были мутные, несфокусированные, со слипшимися кое-где ресницами. — Тош? — голос скрипел, как несмазанная дверь. — Да, — прошептал я, и сам испугался, как это громко прозвучало в тишине. Она потёрла глаза, села, свесив ноги с дивана. Майка сползла с плеча. Я тут же отвел взгляд, уставившись в узор на ковре. Хотя, с другой стороны, чего я там не видел. — Который час? — Без десяти десять. — Чёрт, — просто сказала она и, пошатываясь, поднялась. — Папа скоро вернётся. Идём чай пить. На кухне она, не включая верхний свет, наполнила чайник. Я сидел за столом и чувствовал себя не в своей тарелке. Всё было так же, как вчера, но в то же время всё изменилось. Воздух между нами стал гуще. Каждый её взгляд, каждый жест казался теперь заряженным новым смыслом. Она поставила передо мной кружку, села рядом. На ней был тот же огромный папин свитер, под которым, как я теперь знал, ничего больше нет, кроме несчастной майки. От этой мысли стало душно. — Ты как? — спросила она, не глядя на меня, засыпая в предназначенную мне кружку сахар. — Нормально, — пробормотал я. — А ты? — Голова кружится немного. Но в целом ничего. Мы помолчали. Чайник зашипел, заскрипел и наконец выключился с громким щелчком. Яна встала, чтобы заварить чай. Её движения были плавными, привычными. Спина под свитером была худенькой, позвоночник проступал бугорками. — Спасибо, — вдруг выпалил я. Она обернулась, удивлённо подняла бровь. — За что? — Не знаю. За всё. Что пустила. Что… В общем .. За всё. Я сглотнул,чувствуя, как глупо это звучит. Яна улыбнулась уголками губ, поставила передо мной чашку с паром. — Тебе спасибо. Пей чай. Мы пили молча. Но это молчание теперь было другим — не неловким, а обжитым. Мы просто сидели и пили чай, и этого было достаточно. Солнце, пробиваясь сквозь морозный узор на окне, положило на стол золотую дорожку. В ней плясали пылинки. — Тебе домой надо, — сказала девочка. — Надо. — Боишься? Я пожал плечами. Боялся, конечно. Но сейчас этот страх был где-то далеко, за толстой стеклянной стеной счастья и удовольствия. — Да ладно, — сказал я, и сам удивился своей наглости. — Переживу как-нибудь. Яна протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей. Её пальцы были горячими от чашки. — Ты звони обязательно. Хоть ночью. Я всегда буду на телефоне. Я только кивнул. Ком в горле мешал говорить. Она проводила меня до прихожей. Стояла и смотрела, как я надеваю куртку, завязываю шарф. В её взгляде не было жалости. Была какая-то твёрдая, тихая уверенность. Как будто она знала что-то, чего не знал я. Хотя, наверное, так и было: женщины всегда знают больше. Перед самой дверью я обернулся. Хотел что-то сказать. Что-то важное, что-то красивое. Но слова застряли где-то между рёбрами. Я просто наклонился и поцеловал её в щёку. Быстро, неловко. — До завтра, — прошептал я в её кожу, пахнущую сном и нашим общим теплом. —До завтра, Тош. Я вышел на мороз. Воздух ударил в лицо, обжигая лёгкие. Но внутри, под курткой, под футболкой, всё ещё хранилось то диванное тепло. Я шёл, сунув руки в карманы, и повторял про себя, как мантру: «Она будет на телефоне. Она будет на телефоне». Дома было тихо. Пусто. На кухне горел свет, но никого не было. На столе лежала записка от мамы: «Еда в холодильнике. Отца не будет до вечера. Мы с Олей ушли к соседям». Ушли к соседям? Это что же такое должно было произойти, что бы мама решила отправиться к соседям? Слишком крупный скандал? Драка?.. Я стоял посреди тишины и чувствовал, как тепло постепенно уходит, вытекает из меня через подошвы ботинок, растворяясь в ледяном линолеуме. Но глубоко внутри, где-то под самой грудью, оставалась крошечная точка тепла. Как уголёк. И его, я знал, уже никто не отнимет. Я поднялся в свою комнату и лёг на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Она пахла домом. Моим домом. Затхлостью и тоской. Но я закрыл глаза — и снова почувствовал её дыхание на своей шее. Слышал скрип чайника. Видел солнечную дорожку на кухонном столе. И заснул почти сразу. Без мыслей. Без страха. Просто уставший и на какой-то миг — целый. Я проспал до самого вечера. Проснулся от того, что в доме наконец-то грохнула входная дверь — так хлопает только отец, когда он не в духе. Сердце сразу упало куда-то в желудок и застыло там рвотным комом. Я лежал, не двигаясь, слушая, как в прихожей снимают обувь, как тяжёлые шаги идут на кухню. Потом голоса — низкий, усталый отцовский, и мамин, тихий, что-то щебечущий. Она всегда так щебетала, когда отец был не в духе — пыталась успокоить его женской лаской. Потом хлопок холодильника. Звук открываемой бутылки — отец стал пить по вечерам слишком часто. Мне хотелось провалиться сквозь кровать. Сделать вид, что меня нет. Я натянул одеяло на голову, как в детстве, но от этого стало только душно. Всё тело напряглось, готовясь к удару. Крику. К чему угодно. Время растянулось. Я слышал, как отец включил телевизор в гостиной. Обычно он так делал, когда решал «разобраться» попозже, после ужина. Это было хуже, чем мгновенный взрыв. Это была пытка ожиданием. А я был на сто процентов уверен, что он обязательно захочет разобраться со мной. Я встал, подошёл к двери, приоткрыл её на сантиметр. Из гостиной доносились новости. Мама что-то жарила на кухне, пахло чем-то мясным — явно передержанным на сковороде в компании такого же почерневшего чеснока. Обычная вечерняя картина. Но в воздухе висело что-то тяжёлое, как перед грозой. Я вернулся к кровати, сел на край. Руки дрожали. Я сжал их между коленями, но дрожь была где-то внутри, в рёбрах. В голове крутились обрывки фраз: «Где был?», «С кем?», «Ты совсем обнаглел?». Я пытался придумать ответы, но все они казались жалкими, бумажными. Рома бы соврал на ходу. А я — я всегда тупел и молчал, глядя в пол. Потом шаги в коридоре замерли прямо у моей двери. Моё дыхание остановилось. Постучали. Негромко, даже вежливо. От этого стало ещё страшнее. — Антон. Выйди. Голос был ровным, без эмоций. Холодным. Я встал, ноги стали ватными. Поправил очки, хотя они и так сидели ровно. Открыл дверь. Отец стоял в коридоре, уже переодетый в домашнее — старый растянутый свитер, треники. В руке — кружка с таким противным мне пивом. Он посмотрел на меня тем самым своим стеклянным, вымеряющим взглядом. Словно сканировал на предмет повреждений, лжи, страха. — Спустись на кухню. Поговорим. Он развернулся и пошёл вперёд, не оборачиваясь. Я поплёлся следом, чувствуя себя приговорённым к смертной казни. Сейчас я войду на кухню и увижу там эшафот... Но на самом деле на кухне в этот момент мама, не глядя на нас, вытирала уже чистую столешницу. Она всегда так делала, когда начиналось что-то серьёзное — пыталась раствориться в фоне. Отец сел во главе стола, снова отпил из кружки. Поставил её перед собой ровно, будто прицеливался. — Садись. Я сел напротив, на краешек стула. Спина вся исходила волнами. Вмиг поледеневшие руки я спрятал под стол. Он помолчал, изучая меня. Потом спросил тихо, почти бесстрастно: — Где встречал Новый год? Горло ощущалось так, будто я проглотил песок. Отец не мигнул. — У друга. У Ромы. — У Пятифанова, — он повторил протяжно, пробуя на вкус фамилию. — И ночевал там же? — Да. Он медленно кивнул, взял кружку, снова отпил. Тиканье часов на стене гремело, как удары ментронома — и осталось мне на свете белом совсем чуть-чуть... — Странно, — произнёс отец наконец. — Я звонил Пятифановым сегодня днём. Решил поздравить. Его мать сказала, что Рома вчера пришёл домой под утро, причём один. И сразу рухнул спать. В груди всё оборвалось и упало в бездну. Я почувствовал, как лицо стало горячим, а пальцы ледяными. Внутри всё сжалось в один тугой, болезненный узел. Как же я ненавидел себя за неумение врать! — Просто она не заметила, — выдавил я, но голос предательски дрогнул. Отец усмехнулся. Не улыбнулся, а именно усмехнулся — коротко, беззвучно, той самой ухмылкой победителя. — Мать Пятифанова? Она замечает, когда у них в доме пылинка новая оседает. Не надо меня обманывать, Антон. Не надо. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Его взгляд стал ещё тяжелее. — Так где был? Конкретно. Я молчал. Язык прилип к нёбу. Глаза сами опустились на стол, на царапину возле моей тарелки. Я помнил, как она появилась — Оля в детстве уронила нож, и тот острым после недавней заточки кончиком впился в несчастное дерево. — С девчонкой, да? — спросил отец, и в его голосе прозвучало что-то новое — не гнев, а скорее… Брезгливость. — С этой, с ментихой? Я вздрогнул, поднял на него глаза. Он поймал мой взгляд и кивнул, будто получил подтверждение. — Я так и думал. Слыхал уже. По посёлку шепчутся. «Петров-младший к Тихоновой подкатил». Красиво, Антон. Очень. «Шепчутся». От этого слова стало тошно. Полина. Катя. И все остальные. Они уже всё разнесли. — Она хорошая, — хрипло выпалил я, сам не ожидая. — Я не спрашивал, какая она! — отец резко стукнул ладонью по столу. Кружка подпрыгнула, пиво расплескалось. Мама замерла у раковины. — Я спрашиваю, где ты был! И с кем! Ты ночевал явно не там, где сказал! У тебя вообще в голове есть что-нибудь, кроме этой… Этой дури? Он говорил не крича, но каждое слово било, как кулак. Холодное, точное. — Я… Мы ничего такого… — Меня не интересует, что вы там делали или не делали! — перебил он. — Меня интересует твоё безответственное поведение. Ты думаешь только о том, что у тебя между ног! Учёба на заднем плане! Враньё! Самоволка! Ты представляешь, что будет, если её папаша узнает, что ты с ней крутишь? Ты думал об этом хоть раз? Я молчал. Горло сжалось так, что дышать было больно. — Он же нормальный, — пробормотал я с укором.— Он в курсе. Отец замер. Его глаза сузились. — В курсе? — он произнёс это медленно от того, что опешил. — Интересно. И он не против, чтобы его дочь общалась с сыном… Такого, как я? В его голосе прозвучала та самая горечь, которую он всегда прятал. Горечь человека, который знает себе цену и ненавидит её. — Он же не такой, — сказал я тихо, но чётко. — Он не судит людей. Частично я был прав: Тихонов действительно был опером, и не имел права судить. Наступила тишина. Отец смотрел на меня долго, не мигая. Потом медленно поднялся. Он был выше меня в принципе, а сейчас, сидящего, он и вовсе мог раздавить. Казалось, он заполнил собой всю кухню. — Хорошо, — сказал он, и в этом слове не было ничего хорошего. — Раз он не судит... — началась интонация перечисления, так хорошо знакомая мне с детства, — раз ты такой взрослый и самостоятельный. С сегодняшнего дня — никаких встреч. Никаких прогулок. После каникул из школы — сразу домой. Уроки, подготовка к экзаменам. Никаких телефонных звонков. Понял? — Но… — НИКАКИХ «НО»! — голос его наконец сорвался на крик, рваный, хриплый. Он ударил по стене над моей головой, заставив меня вжаться в стул. — Ты живёшь под моей крышей! Пока ты учишься — ты выполняешь мои правила! Не нравится? Иди к её папочке, пусть он тебя содержит и учит уму-разуму! Попробуй! Он тяжело дышал, смотря на меня сверху вниз. В его глазах бушевало что-то тёмное и беспомощное одновременно — злость, смешанная с усталостью от всего: от работы, от жизни, от меня. — Всё, — выдохнул он, уже тише. — Иди в свою комнату. Чтобы я больше не слышал ни о каких Тихоновых. Это приказ. Он развернулся и вышел. Его шаги удалились по коридору, дверь в родительскую спальню захлопнулась. Я сидел, не двигаясь. В ушах гудело. Ладони были мокрыми. Мама, не говоря ни слова, подошла, вытерла тряпкой лужу пива на столе, потом тоже ушла, не глядя на меня. Я поднялся, пошёл к себе. Ноги не слушались, и я шаркал ими, как старик. В комнате было темно и холодно. Я не включал свет. Упал на кровать лицом в подушку. Внутри была пустота. И тишина. Та самая, гробовая тишина нашего дома, которая теперь снова стала моей реальностью. Я засунул руку в карман джинсов, которые надевал вчера. Нащупал там смятый бумажный квадратик — ту самую записку с номером Яниного домашнего, которую она дала мне утром «на всякий случай» — до этого же у меня её номера не было. Я вытащил её, развернул в темноте. Ничего не было видно, но я знал, что там написано. Её округлый, аккуратный почерк. «Ты сильнее, чем думаешь», — сказала она утром. Сейчас я чувствовал себя раздавленным. Слабым. Ничтожным. Я сжал записку в кулак, прижал его ко лбу. Из-под век по щекам потекло что-то горячее и солёное. Я не рыдал, просто тихо, навзрыд задыхался в подушку, чтобы никто не услышал. А потом, сквозь эту пустоту, пробился крошечный, упрямый огонёк. Злость. Не на отца. На себя. На свою трусость. На то, что я снова сдался, сжался, промолчал. Я вытер лицо рукавом, развернул записку, хотя в темноте всё равно ничего не видел. Просто держал её в руках. Он запретил встречаться. Он запретил звонить. Ладно. Но он не мог запретить мне помнить. Не мог запретить мне чувствовать. Не мог забрать тепло её спины у меня под боком. Не мог стереть её «дурачок» и «пей чай». Не мог отменить тот тихий утренний час на кухне, где мы просто сидели и были собой. Я спрятал записку под матрас, туда, где когда-то в детстве прятал конфеты от Оли. Перевернулся на спину, уставился в потолок. Через неделю в школе я её увижу. И как бы отец ни бушевал, как бы ни контролировал — он не мог контролировать всё. Не мог отменить взгляд. Не мог запретить ей поговорить со мной на перемене и после уроков. Не мог остановить меня, если я решу… Если я решу не слушаться. От этой мысли стало и страшно, и горько, и сладко. Как будто я стоял на краю чего-то, откуда уже не было пути назад. Но где-то там, на другом краю, стояла она. И ждала. А значит, игра только начиналась.