XXII

Новый год в школе был всегда одним и тем же спектаклем. Голубой огонёк с отвратительной местной самодеятельностью. Столы, сдвинутые вплотную, заставленные пиалами со столовским салатом «Оливье», в котором варёной моркови больше, чем колбасы, и магазинными пирожными и чипсами купленными вскладчину страшими классами. В помещении царила вонь дешёвого одеколона, перемешанная с запахом пота и апельсинов. И музыка — громкая, бесшабашная, отвратительная — гремела из динамиков магнитофона, который уже несколько лет дышал на ладан и создавал ощущение, что вот-вот загнётся. Годами ранее меня бы безумно раздражало, что дискотека запланирована на 31 число. Но в этом году всё было иначе. И дело было даже не в украшениях, которые мы вешали под руководством Яны, и не в сценке одиннадцатиклассников, которая прошла без явных косяков. Дело было в нас самих. Мы с Яной стояли у стены актового зала, превращённого в кафе-танцпол, и наблюдали. Наблюдали, как всё вокруг медленно, но верно скатывается в привычный, пьяный хаос. Старшеклассники тайком передавали друг другу пластиковые стаканчики с чем-то мутным, разлитым либо за баррикадой стульев в конце зала, либо в одном из ближайших открытых туалетов. Смех становился громче и истеричнее. Движения на танцполе — размашистее и неуклюжее. Рому я видел минут двадцать назад. Он стоял в дверном проёме, мрачный, как туча, и смотрел, как Инга помогает Лиле Павловне накрывать на стол в учительской. Она была в простом чёрном платье, и её спокойствие на фоне всеобщего безумия казалось сверхъестественным. Друг сглотнул, отвернулся и растворился в толпе. Потом я заметил его уже с Бяшей, который сунул ему в руку стакан с той же мутной жижей. Рома выпил залпом, сморщился и попросил товарища повторить. Катя, разодетая в блёстки и мини-юбку, уже висела на шее у какого-то парня из местного техникума, громко хохоча. Её глаза блестели неестественным, уже изрядно пьяным блеском. Полины нигде не было видно. И от этого стало ещё тревожнее. Яна тихо тронула меня за локоть. — Тоша, смотри. Она кивнула в сторону стола, к которому подошла Инга. Девушка взяла мандарин, принялась его чистить, потом подняла глаза и на секунду встретилась взглядом с Ромой, который замер посреди зала с очередным пустым стаканом в руке. Взгляд длился мгновение. В нём не было ни злости, ни упрёка. Была просто... Констатация пропасти. Она отвернулась первой. Рома резко развернулся и пошёл к выходу, грубо расталкивая не определившихся в своих планах гостей дискотеки. — Пойдём за ним? — спросил я. — Нет, — покачала головой Яна. — Он должен сам, сам подойти и поговорить с ней ещё раз. Если останется и будет пить дальше — значит, сдался. Музыка сменилась. Ритмичные биты уступили место чему-то медленному, тягучему, с хриплым саксофоном. Это был тот самый «медляк», сигнал к спариванию для всех старшеклассников. Пары тут же стали сцепляться, прижиматься друг к другу, качаться на месте в такт мелодии или вертолётам в собственных головах. Мы с Яной остались у стены. Двое трезвых островков в море постепенно пьянеющих тел. На нас косились. Кто-то хихикал. Нас будто вынесли за скобки этого общего ритуала. — Боишься? — вдруг спросила Яна, глядя на меня своими огромными карими глазами. В них отражались мигающие гирлянды. — Чего? — переспросил я, хотя прекрасно понял. — Выйти туда, — она двинула глазами в сторону центра. — На всеобщее обозрение. Я посмотрел на танцпол. На эти слипшиеся пары, на закрытые глаза, на глупые улыбки. И почувствовал не страх, а странное превосходство. Мы не прячемся за алкогольной пеленой. Мы здесь счастливы по-настоящему. — Нет, — сказал я и протянул ей руку. — Я не боюсь. Её ладонь легла в мою — сухая, тёплая, уверенная. Мы шагнули вперёд, сошли с безопасного берега стены в общее течение. Пространство вокруг нас сразу сузилось. Запахи стали острее: духи, пот, спиртное. Звуки приглушились, превратившись в далёкий гул. Существовали только её рука на моем плече, моя — на её талии и сантиметры между нашими телами. Мы не прижимались вплотную, как другие. Мы танцевали на расстоянии, которое позволяло смотреть друг другу в глаза. Яна была немного выше на каблуках, и мне не приходилось нагибаться. Мы просто качались в такт музыке, и это было невероятно. От её дыхания — ровного, чуть учащённого, моё сердце колотилось так, что, казалось, его слышно. Но в этом не было паники. Каждая нервная клетка, каждая пора была открыта и жива. Я видел, насколько это вообще было возможно в темноте, каждую веснушку на её носу, каждую рыжую ресничку. Чувствовал, как под моей ладонью через тонкую ткань её платья проступает тепло тела, изгиб рёбер. Она смотрела мне в губы, потом поднимала глаза, и в них было столько нежности, что перехватывало дыхание. Кто-то из парней, проходя мимо, неуклюже толкнул меня в спину. Я на миг потерял равновесие, и Яна инстинктивно притянула меня ближе. Наши тела на секунду соприкоснулись по всей площади. Грудь к груди, живот к животу и, к моему смущению, пах к паху. Воздух вокруг девочки был наполнен тем самым восточным парфюмом и чем-то ещё — чистотой, теплом, домом. И мёдом. Всегда мёдом. И всё это прятало меня под купол комфорта и безопасности. Мы замерли. Музыка всё ещё играла, а мы стояли, прижавшись лбами, забыв о движении. Её глаза были так близко, что я видел в них своё отражение — растерянное, счастливое. — Пошли домой, — прошептала она. Её губы почти коснулись моих, и между ними проскочил ощутимый ток. — Я не хочу делиться тобой ни с кем. Мы выскользнули из зала, пока все были заняты собой. На улице уже вдарил мороз — резкий, отрезвляющий, но мы уже были настолько опьянены друг другом, что низкая температура не могла охладить наш пыл. Мы шли быстро, почти бежали, не разжимая рук. Смеялись без причины — просто потому, что внутри всё переполняла какая-то безумная, пугающая радость. Дом Тихоновых встретил нас тишиной и теплом. Константин Владимирович был на дежурстве — «встречал Новый год с теми, кому не до праздника», как он сказал Яне утром, уходя. Мы были одни. Во всём доме. И меня даже не волновало, ждут ли, волнуются ли обо мне в моей собственной семье. Да даже если и ждали... На сегодня у меня точно другие планы. Мы скинули верхнюю одежду в прихожей. Яна включила в гостиной маленькую настольную лампу, выключила верхний свет. Из кухни доносилось тиканье часов. Мы стояли посреди комнаты, и вдруг прежняя уверенность куда-то улетучилась. Осталась лишь щемящая, сладкая неловкость. — Чай? — несмело предложила Яна. — Давай, — кивнул я, хотя пить не хотелось. Хотелось только смотреть на неё. Мы сидели на диване, пили чай с лимоном, и разговор совсем не клеился. Слова казались ненужными, грубыми. Все важное уже было сказано взглядами там, на танцполе. Теперь в комнате висело напряжённое, густое ожидание. Яна поставила свою кружку на стол и повернулась ко мне, поджав под себя ноги. Её лицо было в полутени, освещённое только мягким светом лампы. — Тоша... — она произнесла моё имя так тихо, что это напоминало скорее дуновение ветерка. —Да? — мой голос сорвался на хрип — терпеть было уже невыносимо. Яна не ответила. Она медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, протянула руку и коснулась кончиками пальцев моей щеки. Прикосновение было таким лёгким, что я сначала подумал, что мне показалось. Потом её пальцы поползли выше, к виску, задевая дужку очков, сдвигая их на лоб. Я замер. Всё тело превратилось в один сплошной нерв ожидания там, где её пальцы касались кожи. Потом она наклонилась. Медленно, давая мне время отстраниться. Но я не мог пошевелиться. Я мог только смотреть, как её лицо приближается, как её глаза закрываются в последний миг, как её ресницы отбрасывают тень на бледные щёки. Первый поцелуй был совсем не таким, как тогда, в её комнате, когда мы оба были простужены. Тот был робким, исследующим. Этот... Этот был осознанным. Её губы были мягкими, чуть с кислинкой от чая с лимоном. Они прикоснулись к моим, и по всему телу пробежала волна такого острого, почти болезненного удовольствия, что я вздрогнул. Она почувствовала это и чуть отстранилась, открыв глаза. — Всё хорошо? — обеспокоенно прошептала она. Я не смог ответить словами. Я просто обхватил её лицо ладонями и притянул к себе снова. На этот раз я целовал её сам. Неумело, слишком сильно, может быть. Но она ответила. Её пальцы зарылись мне в волосы, потом сползли на шею, на плечи. Мы целовались, сидя на диване, и мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Не было школы, не было Полины, не было отца с его криками. Были только её сладкие губы, её дыхание, смешивающееся с моим, её тело, которое изгибалось навстречу. Мы сползли на пол, на мягкий ковёр, не разрывая поцелуя. Она оказалась сверху, её рыжие волосы упали мне на лицо, создавая рыжую, пахнущую шампунем пелену. Я смотрел на неё снизу вверх, на её размытые без очков черты, на раскрасневшиеся от поцелуев губы, а в брюках уже давило от сладкого напряжения, которое, полагаю, девочка прекрасно под собой ощущала. — Яна, — хрипло прошептал я. — Я... — Я знаю, — перебила она, снова целуя меня, но теперь уже в уголок губ, в щёку, в лоб. — Я тоже. Я тоже, Тоша. Мы не говорили слова «люблю». Оно казалось слишком громким, слишком взрослым для этого тихого, тёплого кокона, который мы сплели из темноты, тиканья часов и своего собственного дыхания. Но оно висело в воздухе, неназванное, но понятое нами обоими. Потом мы просто лежали, обнявшись, глядя в потолок. Её голова лежала у меня на груди, и я чувствовал, как бьётся её сердце. Быстро-быстро, как у пойманной птицы. — Знаешь, чего я боюсь? — тихо сказала она, проводя пальцем по моей грудной клетке. — Чего? — покрываясь мурашками, спросил я и перехватил её руку, сплетая наши пальцы. — Что всё это... Слишком хорошо. Так не бывает. Что за это потом придётся платить... Я обнял её крепче. — Ну мы же заплатим вместе, — сказал я, и эти слова вышли без раздумий, прямо из какой-то новой, твёрдой глубины внутри меня. — А пока... Пока давай просто наслаждаться этим моментом. Снаружи, где-то далеко, начали взрываться хлопушки и петарды — народ встречал Новый год. А мы лежали на ковре в тихом доме и слушали, как бьются два сердца. И, кажется, впервые за долгие годы я не ждал подвоха. Я просто был. Здесь и сейчас. С ней. И это было сильнее любого страха. Сильнее любой расплаты, которая, может быть, ждала впереди. Потому что впервые в жизни я знал — за что бы ни пришлось платить, это того стоит. Где-то за стенами снова грохотали салюты, взрывались петарды, слышались пьяные крики и хриплые поздравительные тосты из телевизоров соседей. А в гостиной Тихоновых царила своя вселенная — тихая, тёплая, пахнущая чаем, мёдом и её шампунем. Мы так и лежали на ковре, пока онемевшие от неудобной позы руки и ноги не начали ныть. Яна первая пошевелилась, приподнялась на локте. Её волосы растрепались, на щеке отпечатался красный след от складки моего свитера. — Неудобно, — прошептала она с лёгкой улыбкой. — Давай на диван. Мы перебрались на широкий, скрипучий диван, укрылись тем самым клетчатым пледом. Теперь мы лежали бок о бок, повернувшись друг к другу лицом. Лампа на столе освещала только наш угол, отбрасывая огромные, танцующие на стене тени. — Скоро двенадцать, — сказала Яна, глядя куда-то сквозь меня. — Папа, наверное, сейчас на посту пьёт чай из термоса и смотрит Голубой огонёк по телевизору... — А мои... — я замялся, — мои, наверное, уже ругаются. Или уже молчат. Как повезёт. Главное, что меня не ищут. Она перевела взгляд на меня, и в её глазах не было жалости. Было понимание. Такое же глухое и безвыходное, как моё собственное. — У нас есть этот дом, — просто сказала она. — Пока папа на службе — он полностью наш. Она протянула руку и снова коснулась моего лица. На этот раз её пальцы были увереннее. Они обводили контур бровей, скользили по переносице, чуть задевали брекеты, когда надавливали на губы. — Неудобно целовать меня? — спросил я, имея в виду железки на зубах. — Нет, — она покачала головой, и её пальцы снова опустились на мои губы, принявшись обводить контур. — Это часть тебя. И она мне нравится. Как и очки. И этот вот завиток на лбу... Она касалась меня, и под её пальцами моё тело оживало, выхрдя из спячки. Каждое прикосновение было маленьким открытием. Вот здесь, на сгибе локтя, кожа особенно чувствительна. А если провести по шее — по спине сразу же бегут мурашки. Я боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот момент. Потом она перестала просто касаться. Она начала целовать. Сначала уголки губ, потом скулу, веки, лоб. Её поцелуи были лёгкими, как падающие снежинки, но каждый оставлял на коже невидимый, тлеющий след. Во мне всё сжималось и распускалось одновременно. Дыхание сбивалось. — Яна... — я прошептал её имя, и оно звучало как молитва, как заклинание. — Тихо, — она приложила палец к моим губам. — Ничего не надо говорить. Потом её губы снова нашли мои, и поцелуй стал глубже, увереннее. В нём появилась та самая взрослая, пугающая нота, которой не было раньше. Я ответил ей, уже не думая о неуклюжести, просто следуя за ощущениями. Мои руки нашли её талию под толстым свитером, притянули её ближе. Наши тела сплелись под пледом, и между нами не осталось ни сантиметра пространства. Я не знал, что делать руками, куда их деть. Боялся сделать что-то не так, перейти какую-то невидимую черту. Но она, казалось, читала мои мысли. Она взяла мою ладонь и положила её себе на спину, под свитер, на тонкую хлопковую майку. Тепло её кожи сквозь ткань обожгло меня. — Вот так, — выдохнула она мне в губы. — Вот так хорошо. Мы целовались, и время потеряло смысл. Снаружи, наверное, уже пробило двенадцать. Кричали «Ура!», били посуду. А мы открывали свою вселенную, где правили только шёпот кожи, прерывистое дыхание и стук сердец, сливающихся в один бешеный ритм. В какой-то момент я отстранился, чтобы перевести дух. Мы смотрели друг на друга, и её лицо в полумраке казалось незнакомым и самым родным на свете: глаза огромные, тёмные, губы влажные, припухшие от поцелуев. — Ты... ты уверена? — спросил я, и голос мой был хриплым от желания и страха. Мы ведь прекрасно понимали, что простыми поцелуями эта ночь не закончится. —Я никогда в жизни ни в чём не была так уверена, — ответила она, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Только если ты... — она чуть задохнулась от бушующих чувств. — Если ты... Я не дал ей договорить. Я поцеловал её снова, и в этом поцелуе был весь мой. Да. Тысяча раз да. Я боюсь, я не знаю как, я трясусь от нервов, но я хочу этого. С тобой. Она повела меня в свою комнату. Мы шли по тёмному коридору, держась за руки, и каждый шаг отдавался в висках гулким эхом. В комнате пахло её духами, книгами и немного той же лекарственной травой. Лунный свет синевой лился через окно, выхватывая из темноты контуры стола, стопки книг, гитару в углу. Мы стояли посередине комнаты, и снова налетела неловкость. Но теперь она была другой — не от незнания, а от осознания важности момента. Она первая начала задирать подол своего свитера. Потом сняла его. Потом — майку. Я видел её очертания в лунном свете — хрупкие ключицы, изгиб плеч, контур рёбер под тонкой кожей. Она не стеснялась. Она просто была. Потом её руки потянулись ко мне, стали расстёгивать мою рубашку. Пальцы дрожали, но движения были твёрдыми. Когда она дотронулась до оголённой кожи на моей груди, я вздрогнул. От холода, от непривычки, от нахлынувшей волны стыда за своё тощее, неспортивное тело. Но её ладони легли на мои плечи, и стыд растаял, уступив место чему-то более сильному. — Ты такой красивый, — прошептала она, и я понял, что она говорит правду. Для неё — самую настоящую правду. Дальше было неловко, смешно, трогательно и страшно одновременно. Не было никакой плавной, кинематографичной страсти. Была нервная, подростковая неистовость, перемешанная с бесконечной нежностью. И когда наконец не осталось преград, когда мы стали одним целым в тишине её комнаты под синим лунным светом, мир не перевернулся. Не грянул гром. Просто... Всё встало на свои места. Как будто я долго шёл по замёрзшей реке, и вот лёд треснул, и я наконец погрузился в ту самую, живую, тёплую воду, которой боялся и которой ждал всю свою несчастную жизнь. Было больно. Немного — с непривычки. И ей, и мне. Мы не скрывали этого. Просто замерли, обнявшись, и ждали, пока боль утихнет, а ей на смену придёт что-то другое. Что-то глубокое, пульсирующее, невероятно интимное. Потом мы начали двигаться. Медленно, неуверенно, находя ритм вместе. И в этот момент я забыл всё. Стыд, страх, школу, отца, Полину. Я видел только её лицо, искажённое то ли болью, то ли удовольствием, с закрытыми глазами и прикушенной губой. Чувствовал только тепло её тела, её руки, впившиеся мне в спину, её прерывистое дыхание на своей шее. А когда всё кончилось, нас накрыла волна такой всепоглощающей нежности, что у меня на глаза навернулись слёзы. Я отвернулся, чтобы она не видела, но Яна и так всё поняла. Она просто прижалась щекой к моей груди и обняла меня изо всех сил. — Всё хорошо, Тоша, — прошептала она. — Всё хорошо. Мы теперь... Мы теперь... Целое. Мы лежали, не двигаясь, слушая, как наши сердца постепенно успокаиваются. Лунный свет пополз по стене, задевая край гитары. Где-то за стеной поскрипывал старый дом. — Ты очень боялся? — тихо спросила она, проводя пальцем по моей груди. — Ужасно, — признался я. — А ты? — Тоже. Но это был хороший страх. Как перед прыжком в воду. Я обнял её крепче, прижался губами к её волосам. — А теперь мы на дне?.. — Нет, — она качнула головой. — Теперь мы... Поплывём вместе. Потом мы молчали. Слова были не нужны. Мы просто лежали, слившись воедино под тёплым одеялом, и слушали, как где-то далеко, в новогодней ночи, воет сирена машины скорой помощи или милиции. Наш островок тепла и тишины был таким маленьким и таким хрупким в этом огромном, холодном, непредсказуемом мире. Но он был нашим. И пока её ровное дыхание постепенно переходило в сон, а я, боясь пошевелиться, смотрел в потолок, я думал только об одном. Что бы ни случилось завтра, какие бы бури ни обрушились на нас, этот момент, эта ночь — они настоящие. И никто и никогда не сможет их у нас отнять. Осколки хрустального шара были острыми, и идти по ним предстояло босиком. Но теперь у меня была она. И её тепло. И этого, как выяснилось, было достаточно, чтобы идти куда угодно. Даже сквозь страх.