XXVI

Не помню, сколько прошло после того, как мама последней покинула кухню, только я ещё долго сидел за столом. В чашках застыл холодный чай, на блюдце — крошки печенья, которое Яна так и не попробовала, и уже мне было непонятно, то ли по причине высокого сахара, то ли из-за стресса. Воздух всё ещё хранил лёгкий шлейф её духов — тот самый восточный, тёплый. Он смешивался с запахом пережаренного мяса и чего-то кислого, затхлого — вечного запаха нашего дома. Я встал, отнёс чашки к раковине. Руки делали всё автоматически: ополоснул, поставил на сушку. Вытер стол. Но при этом каждое движение было тяжёлым, будто я двигался под водой. Дверь в комнату я закрыл, но не защёлкнул на шпингалет — знал, что это разозлит отца ещё больше. Просто лёг на кровать лицом к стене. В ушах стоял гул, будто после ядерного взрыва. Сквозь этот гул пробивались обрывки мерзких отцовских фраз: «Питерский шик» «Связывается с…» «Учит меня жизни» И её голос. Спокойный. Чёткий. «Судить человека, не дав ему шанса, — несправедливо». Она была права. И от этого было в тысячу раз больнее. Потому что я был здесь, в этой комнате, лежал и трусливо трясся под одеялом, а она ушла, унося с собой это унижение. Из-за меня. Из-за моей семьи. Из-за этой вони, которая липла к ней с наших стен и из глаз моего отца. В груди что-то сжалось — не рыдание, а тихий, тоскливый спазм. Горло перехватило. Я закусил губу, вжался лицом в подушку, но слёзы потекли сами — горячие, противные, бессильные. Я не рыдал. Я просто лежал и плакал, как плачут во сне, когда не можешь пошевелиться, тело немеет, а монстр уже подбирается. Тихо, почти беззвучно, только плечи дёргались, а в подушку впитывалось что-то мокрое и солёное. Я ненавидел себя в этот момент. Не отца. Себя. За то, что не встал. Не сказал абсолютно ничего. Не заслонил её. За то, что снова сжался, как таракан, застигнутый светом. Она там, одна, шла по темноте, наверняка рыдая, а я здесь, в своей конуре, лежал в тепле, укрытый покрывалом собственного страха. И между нами — целая вселенная этого дерьма, в котором я увязал по уши с каждым днём. Слёзы кончились так же внезапно, как начались. Осталась пустота. И усталость, будто я весь день таскал кирпичи. Я лежал, уставившись в трещину на обоях, и думал, что, наверное, так и выглядит ад — не огонь и зверские крики, а вот эта серая, липкая безнадёга, которая высасывает из тебя всё, даже желание пошевелиться. Через два дня отец, ни с кем не разговаривая, бросил мне с утра: — Одевайся. Поедем к твоему зубному. Отец вёл меня к машине, как конвоир. Молча сел за руль, молча тронулся. Первые километры ехали в тишине. Я смотрел в окно на мелькающие грязные сугробы, сломанные заборы, уродливые бетонные гаражи. В голове вертелась одна мысль: «Сейчас начнёт. Вот сейчас». Он начал, когда мы выехали на трассу, по бокам заслонённую серыми шумозащитными экранами. В такую рань на трассе не было никого, отчего эти панели создавали ощущение комнаты без окон и дверей в дурке. — Нравится, а? — спросил отец негромко, глядя на дорогу. Я промолчал, не понимая, о чём именно он спрашивает. — Я спрашиваю, нравится тебе вся эта история? Эта твоя… Романтика с ментихой? Я сглотнул, сжал руки на коленях. — Она же не виновата ни в чём... — Ах, не виновата! — он ударил ладонью по рулю, машина чуть дёрнулась влево. — Кто ж виноват-то, по-твоему? Я? Может, я виноват, что у меня сын — тряпка безвольная, которой любая юбка мозги запудрить может? Слова били, как камни — холодные, острые. — Она не «юбка»! — вскинулся я. Отец злостно зыркнул на меня — не ожидал — и от этого взгляда всё внутри у меня похолодело. — А кто? Принцесса? — он фыркнул. — Видел я этих принцесс. Из грязи в князи. Думаешь, её папаша на честные деньги такую жизнь ей устроил? Шёлковое бельё, кружева? Это всё с крови, Антон. С такой крови, от которой потом не отмоешься. С крови? Кто бы говорил... — Ты её не знаешь, — прошептал я, но он не услышал или сделал вид. — А я тебе вот что скажу, — он понизил голос, стал говорить медленно, внятно, вбивая каждое слово то ли мне в мозг, то ли ладонью в кожаный руль. — Пока ты под моей крышей — ты живёшь по моим правилам. Ты учишься. Ты становишься человеком. А не шляешься ночами где попало, не связываешься с теми, с кем не надо. Ты понял меня? Или тебе нужны конкретные примеры? Он резко свернул на обочину, заглушил двигатель. Повернулся ко мне. Его лицо было близко так близко ко мне, что меня поразило, насколько же его глаза стеклянные и пустые. — Хорошо, раз ты не понимаешь. Пример: у меня был знакомый. Тоже решил, что он умнее самой жизни. Что может играть по своим правилам. Связался не с теми людьми. Знаешь, где он сейчас? В лесу под Выборгом. И даже могилы у него нет. Понял? От его дыхания, пахнущего кофе и чем-то металлическим, меня затрясло. — Я… я ни с кем таким не связываюсь... — Ты уже связался! — он прошипел. — Её отец — мент. Он не друг, он — опасность. В любой момент он может решить, что я ему интересен. И начнёт копать. И знаешь, что он найдёт? Не только моё прошлое. Найдёт тебя. Найдёт Олю. Найдёт Карину. И что тогда? Ты думал об этом хоть раз?! Нет! Ты думаешь только о том, как бы потрогать её за коленку! Мне стало физически плохо. В животе всё перевернулось. Я отвернулся к окну, стараясь дышать глубже, прийти в себя. — Она бы так не сделала. И он тоже. — Наивный дурак, — хохотнув, отчеканил отец, завёл машину и снова вырулил на трассу. — Все они так делают. Когда это выгодно. А выгода — это всё, что движет такими, как он. И такими, как я, — добавил он с горькой усмешкой. — Разница только в погонах. Остаток пути он молчал. Но его молчание было хуже крика. Оно висело в салоне тяжёлым, ядовитым туманом, смешивалось с тошнотворно-сладкой ёлочкой, и от этой гремучей смеси мой желудок пару раз сделал кульбит. А возможно меня просто укачало. Я сидел, весь сжавшись, и чувствовал, как его слова впитываются в меня, как кислота. Они разъедали всё то немногое, что во мне оставалось целого — воспоминания о её смехе, о тепле её рук, о доверии в её глазах. Они превращали это во что-то грязное, опасное, преступное. В областном центре было немногим светлее. Серое небо, серые дома. Ортодонт, милая усталая женщина, поковырялась у меня во рту, что-то подкрутила, сказала: — Потерпи ещё немного, скоро снимут. Её прикосновения были безличными, чисто медицинскими. Хотя после всех слов отца любое прикосновение казалось посягательством на мою личную свободу. Обратно ехали тоже молча. Я смотрел, как за окном темнеет, и думал, что, наверное, отец прав лишь в одном. Я — тряпка. Я не могу защитить её. Я не могу защитить даже себя. Я не могу пойти против его воли, и он этим безгранично пользуется. Я только приношу в жизнь Яны эту грязь, этот страх. Он высадил меня у дома, даже не заглушив мотор. — Матери передай, что я к ужину не приеду, — бросил он и уехал, оставив меня стоять на морозе одного. Я зашёл в дом. Тишина. Мама, наверное, сидела у Оли в комнате. Я поднялся в свою комнату, снял куртку. Сел на кровать. В кармане джинсов нащупал тот самый смятый бумажный квадратик с её номером. Вытащил, развернул. Буквы уже чуть расплылись от сырости. Я не позвоню. Не смогу. После сегодняшнего… После вчерашнего... После того, как я повел себя как опущенный лох? После того, как он буквально вывернул наизнанку все мои страхи и показал их мне, как гнойную рану на члене самого отбитого зэка-сифилисника?.. Что я ей скажу? «Прости, мой отец думает, что твой папа — кровожадный мусор, а я — всего лишь приманка в этой сложной трофической цепи 90-х»? Я скомкал записку, занёс руку к урне под столом… Но не бросил. Разгладил её снова, снова спрятал под матрас. Просто потому, что это было всё, что у меня осталось от того человека, которым я был неделю назад — того, кто мог смеяться, целовать её в щёку и верить, что всё может быть хорошо. Я лёг, натянул одеяло с головой. Снаружи завывал ветер. В доме скрипели половицы. А я лежал и чувствовал, как внутри меня медленно, неотвратимо что-то гаснет — та самая искра, которую она во мне разожгла. Не от отсутствия воздуха. От сознания, что воздух вокруг — ядовитый. И дышать им — значит травить и Яну тоже. Но потушить окончательно я эту искру не мог. Даже сейчас. Даже после всего. Она тлела где-то глубоко, под всеми этими слоями страха и грязи. Слабая. Упрямая. Как её голос в нашей кухне: «Несправедливо». И, наверное, в этом и была самая страшная пытка — знать, что где-то там есть свет, но быть прикованным цепями к своему собственному, липкому мраку. И не знать, хватит ли тебе сил эти цепи разорвать. Или ты сгниешь в них, так и не почувствовав сладости свободы.