XXVII

Когда внизу захлопнулась входная дверь и машина отца уехала, в доме наступила та особая тишина —не та гнетущая тишина его присутствия, а просто… Абсолютное отсутствие каких-либо звуков жилого дома. Я стоял посреди своей комнаты и слушал её, будто проверяя, не мираж ли это.   Мама была у Оли в комнате, дверь в которую была прикрыта, но я наверняка знал, что они не выйдут. Они всегда сидели вместе в комнате сестры после того, как в доме происходил какой-нибудь кошмар.   Сердце заколотилось где-то в горле часто-часто, как у загнанного зверька. Мысль, дикая и настойчивая, билась в висках: сейчас. Пока его нет. Успеть свалить из дома.   Я не стал думать. Думать — значит вспомнить его лицо в машине, его слова про лес под Выборгом, про мою животную жажду потрогать Яну за коленку. Думать — значит снова замереть перед его всемогуществом. Я натянул куртку, сунул ноги в ботинки, не завязывая шнурков, и выскользнул из дома.   Мороз ударил в лицо, но я почти не чувствовал его. Всё, что я ощущал, так это страх, что вот сейчас за мной снова хлопнет дверь, раздастся его крик. Но сзади была только темнота и тишина.   Я бы мог прямо сейчас пойти к Яне, но я не хотел марать это светлое создание мазутом, что сейчас плескался в пустоте моей души.   Дом «моего личного психолога» вырос передо мной так быстро, что я не сразу это понял: быстро – только потому, что я нёсся как умалишённый. Да так, что, оказавшись возле калитки, уже почти не мог дышать. Горло рвало на части от холодного воздуха. Я уткнулся лбом в столб, отдышался, и, пусть перед глазами и плыло и рябило от недавней физической активности и ставшего последствием этого бешеного биения крови в висках, завидел издали, как мать Пятифанова развешивает во дворе вещи, прохрипел, пытаясь вложить в этот звук всю силу голоса:   — Тёть Оксан, а Рома дома?   Женщина обернулась на меня и, выворачивая очередную белую майку-алкоголичку сына, произнесла:   — В Дом Культур пошёл, тренировки по боксу начались.   Я, чуть расстегнув воротник куртки, похватал воздух губами и потёр мокрую шею, которую тут же обдало морозным ветром.   — Спасибо! — уже чуть громче сказал я и спокойным темпом направился в ДК.   В вестибюле этого здания всегда было слышно, что происходит в подвальных помещениях. Даже сейчас, когда в зале активно шла репетиция местной самодеятельности Рождественского концерта, я прекрасно уловил гулкое эхо ударов по груше.   Я спустился по крутой, когда-то мраморной, лестнице в тёмный подвальный коридор и, миновав туалеты с мигающими лампочками, пошёл к спортзалу. Дверь была открыта – потому-то и было так хорошо слышно. Я остался в проёме, навалившись левым плечом на косяк и скрестив руки на груди, и просто молча наблюдал за безграничным потоком агрессии друга, от которого престарелая и потрескавшаяся груша готова была вот-вот рухнуть с потолка. Наконец, Рома заметил моё присутствие. Вернее, сначала он посмотрел в мою сторону без задней мысли и лишь потом обернулся снова и задержал на мне взгляд.   — Чё встал там? Прошёл бы, — кинув перчатки на лавку, Пятифанов отпил из пластиковой бутылки воду, которая стекла с подбородка и расширила озеро пота на груди серой майки.   Я, шаркая ботинками по потрескавшемуся полу и не отнимая рук от груди, подошёл к другу.   — Давно стоишь? — запустил руку в мокрые волосы Рома, чуть взъерошив их.   — Да не очень, просто отвлекать не хотел.   Пятифанов хохотнул.   — Да это вряд ли, — и добавил, кивнув на лавку, — падай.   Я опустился на видавший виды кусок дерева и обессиленно вытянул ноги, откинув голову к стене. Рома плюхнулся рядом, знатно обдав меня шлейфом пота.   — Чё-то случилось у тебя? — обеспокоенно спросил он, снова припадая губами к горлышку бутылки.   Я скользнул затылком по стене, поворачиваясь в его сторону, и обреченно вздохнул:   — Походу, моё дело – труба.   — Ты про Янку?   Я потупил взгляд и неритмично покивал.   — Охуеть. Боюсь спросить, что она такого сделала…   — Да она тут не при чём, — устало прошипел я, — папаша мой мне с ней встречаться запрещает.   И я рассказал всё. Всю правду без прикрас и тайн. И чем дольше я рассказывал, тем больше я убеждался, что выгляжу сейчас полным дураком.   Рома натуральным образом расхохотался.   — Петров, да ты гонишь? — он толкнул меня в плечо, — как так-то?   — Не смешно, Ром, ни разу, — просверлил его лоб серьёзным взглядом я, — я правда не знаю, что теперь делать.   — Ну не ему ж её трахать, какая ему тогда разница, — и, словив мой осуждающий взгляд, Пятифанов пресёк эти свои мысли, — ладно, хорошо, раз там всё так серьёзно… Чем подкреплены его запреты?   — Тем, что мы с тобой обсуждали ранее: её батя – мент.   — Вот те раз! Так это ж буквально подарок! К Тихонову подход найти – раз плюнуть. Тут тебе и крыша, и от срока отмажет, случись чего. Не батя, а золото!   — Мой так не считает, — я шумно выдохнул в кулак, чтобы не начать злиться снова, — он уверяет меня, что ещё чуть-чуть – и Тихонов обязательно начнёт под него копать. А потом его закроют.   Но эмоции всё-таки взяли надо мной верх, и я решил их сублимировать в двигательную активность, поэтому стал расхаживать туда-сюда перед скамейкой, на освобождённой мной части которой Рома уже успел вальяжно развалиться.   — Да это хуйня какая-то, Тох, — он потёр висок. Осознанно он это сделал или он и вправду у него чесался, но, каждый раз слушая своего отца, я хотел сделать то же самое. — Костик и копать? Он трудных пацанов уже давно трогать перестал, а ты сам знаешь, что они творили. А тут батя твой… Он же вроде никого не грохнул, чё ему прятаться?   В этом Рома, безусловно, был прав. Отец Яны действительно никого не трогал. Не потому, что отдел не хотел работать, и даже не потому, что он кого-то боялся. Полагаю, просто из-за смены нравов нарисованный на воротах детского центра творчества хуй или чьи-то побитые рожи в очередной выходной в местной забегаловке, или даже потасовка на субботнем рынке за «рыбное место под солнцем» перестали восприниматься как нечто ужасное, преступное и вошли в привычный ход вещей.   — Без понятия, — устало пожал плечами я. — Всё, что ты говоришь – логично. Но тогда я искренне не понимаю, что им движет на самом деле. Он меня этой шарманкой своей уже настолько, — я приложил ладонь к кадыку и, озираясь по сторонам, понизил голос: — заебал… Что сил нет. Мне кажется, у меня уже отклонения какие-то в мозгу развиваться начали…   — М-да-а-а, — протянул Рома, почесав затылок, — с таким папашей, конечно, и не такое начнётся…   — Что мне делать-то?   Пятифанов поднял на меня глаза. В тусклом свете высоких ламп они позеленели, и мне даже показалось, что я вижу, как в низ движется мысль.   — Слушай-ка… А ты не думал, что у твоего бати просто… — Он замялся, не зная, как получше выразиться, — ну короче личные причины.   Я нахмурился.   — Личные причины? А страх оказаться за решёткой – это недостаточно личная причина?   Рома тоже встал и снова принялся чесать затылок. Видимо, только так в его черепной коробке были способны родиться подходящие слова.   — Да нет, бля… — он вздохнул и, крутанув головой по залу, выпалил: — Ну типа он ревнует.   — Кого? — мои глаза знатно округлились.   — Ёбаный сыр, — Пятифанов нервно заржал, — ну явно не тебя к Тихонову!   — А кого тогда? — я правда не понимал, к чему он клонит.   — Мамку твою, бля! — раздражённо ляпнул Рома.   Я опешил, и меня даже чуть повело в сторону.   — На каком таком основании? Они виделись один раз, и то на родительском собрании… Да и мама дома всё время… Полагаю, Яна бы и сама мне об этом сказала, если бы…   Рома прервал мой поток оправданий материнской чести, схватив меня за плечи и заглянув мне в лицо:   — Да не сейчас, Тоха. А в прошлом!   — А что в прошлом?   — Ой блять! — Рому злило, что я никак не догоняю.   Он отошёл в сторону, отдышался, чтобы не въехать мне пару раз по лицу, и, вернувшись, озвучил наконец целиком свою догадку:   — Мать твоя в этом же посёлке росла? — я кивнул, — ну вот. С Тихоновым, значит, знакома. Да ты и сам вспомни, как они друг на друга смотрели, когда Костик с нами в поход ходил после шестого класса.   Я напряг все свои извилины, но я правда не помнил. Мне тогда было всего двенадцать, что я мог понимать? Ну смотрят и смотрят, у них же глаза есть. Да и, насколько мне известно, парни редко обращают внимание на подобное. Тем более я со своей неопытностью…   — И ты думаешь, что… — осторожно предположил я.   — Да! — резво хлопнул меня по плечам Пятифанов. — Да, да, да, Тоха. Я думаю, что между твоей матерью и Костиком определённо что-то было в юности.   Холодок мигом пробежался по позвоночнику.   — Ты хочешь сказать, что отец запрещает мне встречаться с Яной потому, что… — мой голос перешёл в полушёпот-полухрип, — потому что… Она моя сестра?   Я и сам испугался своего предположения, и обескуражил Рому. Он молча уставился на меня, побуравил взглядом с полминуты и, покачав головой, честно ответил:   — Тох, ну ты и вправду долбоёб.   — А что тогда?! — я не обижался на Рому. Он был прав. Моя неопытность делала меня не просто белой вороной в абсолютно любом коллективе. Она делала меня главным лохом современности и главным дураком в области женского знания.   — Ну явно не как в дешёвых мелодрамах моей мамки! — Пятифанов засмеялся, — я о том, что Костик явно любил твою мать, а твоя мать любила Костика. И папаша твой боится, что они решат возродить свои чувства. Ну, — Рома пососал сигарету, но так и не закурил, — просто не уверенный в себе дядька, вот и всё.   Пласт новой информации заставил меня сесть. Иначе бы он меня просто раздавил. Я упёрся локтями в колени и уронил голову на ладони.   — Ну даже если и так… Делать-то мне в итоге что? Он ведь запретил мне с ней встречаться, ещё и условия свои дурацкие ввёл… Скоро трусы проверять начнёт…   Рома сел рядом.   — А ничего не делать. Вернее, продолжать встречаться с Яной.   Я уже нехотя повернулся к нему.   — Поверь мне, это всё такие липовые пугалки… Сколько раз я их слышал, даже представить страшно. И ничего же? Делал, что хотел. И даже если подумать… — он потёр подбородок, задумавшись, — Лилька сто процентов говорила Катьке то же самое, что твой батя говорит тебе, но Смирнова же всё равно со мной мутила. Только Яна твоя в плюсе: у неё приводов в полицию нет.   И Рома снова был прав.   — Да и мать твоя точно не против, я уверен. Побольше Яну домой к себе приглашай, пусть у бати глаз замылится. А потом уже и не вспомнит, в какой момент его мнение изменилось.   Я покивал, поджав губы. План действительно должен был сработать.   Рома снова взял сигарету в рот и, не спрашивая у меня, направился к запасному выходу из спортзала, наверняка зная, что я поплетусь за ним. И я действительно поплёлся.   На маленьком крылечке я уселся на перила, наблюдая, как друг плавными движениями поджигает сигарету и, смакуя, выдыхает первую порцию дыма.   — И всё-таки, даже если это правда, и между ними что-то и вправду было, — я потёр переносицу, загнав очки на лоб, — отцу-то моему откуда это знать?   Рома пожал плечами и снова затянулся.   — Не знаю. Может, мать твоя проболталась.   Я хмыкнул.   — Ну так и что? В прошлом много что много с кем у всех было. Детей же она от него родила. Яна же не ревнует меня к Полине за все те истории, хотя, полагаю, эти двое не упустили шанса поделиться подробностями, когда Яна ещё только пришла к нам…   — Эх, Тоха, Тоха, — зажав сигарету зубами, друг наклонился к моему лицу и взял меня за плечи, — многого ты ещё не понимаешь, дружище… — Я навострил уши, ожидая услышать секретную истину из женской психологии. — У баб же это «прошлое» совершенно по-другому работает. Потому мужики и обижаются потом.   Я весь превратился в нерв.   — Каким образом – по-другому? И почему обижаются?   Рома снова почесал голову, почертил пару дуг мысом кроссовка у основания перилл и, наконец приняв решение открыть мне вселенскую тайну, с трудом сдерживая ржач, выпалил:   — Ну член у него больше, вот и всё!   Я едва успел ухватиться за металлические прутья, чтобы не свалиться. А потом в голове всё встало на свои места. Сколько же разнообразных войн породил комплекс маленького члена!