XXX

Только меня волновал один вопрос: завтра – это во сколько? И почему, собственно, я должен ждать, когда это сватовство начнется? Я прошёлся по комнате и, не раздеваясь и не разбирая кровати, рухнул на неё. В горизонтальном положении думалось легче. На лестнице послышались шаги, такие тяжёлые и громкие, что сразу стало понятно: отца шатало из стороны в сторону, и он то и дело врезался плечом в стену, вдоль которой шли перила. Внутренне я ликовал: выпивший отец будет крепко спать. А это означало, что я спокойно реализую внезапно созревший в голове план. Оля, конечно, расстроится, что меня нет, но, полагаю, её очень быстро развеселят. Она всегда очень любила гостей. Настолько, что в прошлом, когда к отцу приходили его дружки, за короткий промежуток времени успевала побывать на коленках у каждого. Счастливая была, ничего не понимала. А теперь, в свои 12, она могла стать полноправным участником семейных застолий, если бы они, конечно, были, и не закрывать уши каждый раз, когда произносят бранные слова или шутят про секс. Я не хотел видеть этих людей, это бутафорское гостеприимство, эти щебетания и суетливость матери. И меньше всего хотел видеть дочь этого Серёги. Я наверняка знал, что я ей не понравлюсь — Боже, упаси, я и нравится ей не хотел — а посему это породит уйму подколов, которые она, если окажется со мной в одном классе, обязательно перетащит в коллектив. Оставалось только молиться, чтобы родители перестали без конца ругаться и вели себя адекватно. Не хватало ещё дать Смирновой почву для новых сплетен, вынесенных из нашей избы… Дождавшись, пока из родительской комнаты начнёт доноситься храп, я достал из-под кровати школьный рюкзак и подошёл к шкафу. Мягким движением сгрузив в его разинутую пасть всё содержимое полки, лежавшее спереди, я утрамбовал свои скромные пожитки: пара футболок, спортивки, носки и нижнее бельё. Этот базовый набор всегда лежал на виду на случай, если отец среди ночи прикажет «эвакуироваться». Я потряс рюкзак, чтобы вещи провалились поглубже, оставив место для чего-нибудь ещё. А чего ещё? Тетради, учебники? Я вряд ли ухожу из дома навсегда – мне и за этот поступок, конечно, потом влетит, но я думаю, родители что-нибудь придумают в моё оправдание. Не будут же они ругаться при гостях в первые же дни? Конечно нет. Так, посижу у Ромы денёк, может, другой, и вернусь. С ночёвки. От друга из соседнего посёлка. Со школьной экскурсии в конце концов. Кому какая разница? Вздыхая, я потёр переносицу и ещё раз взвесил все «за» и «против». И в итоге, бесшумно закрыв за собой дверь, на мягких лапах спустился по лестнице в прихожую. Уже обутый и одетый, я подумал о правилах этикета. Заявиться среди ночи к Роме домой вот так, с пустыми руками, я позволить себе не мог. Поэтому, не разуваясь, быстренько проскочил в кухню и обыскал холодильник в поисках чего-нибудь съестного и достойного быть своеобразным искуплением столь позднего и неудобного визита. И из свежего и не распакованного осталась только пачка эклеров. Её я и засунул в рюкзак, предварительно упаковав в целлофановый пакет. Щёки обдало сильным ветром – на улице была метель. Провода покачивались, фонари мигали – того и гляди, с минуты на минуту отключат свет. И если на дальнейшую судьбу собственного семейства в тёмном царстве дома мне было как-то наплевать, то на свою как-то не очень. И даже не в страхе темноты было дело. Просто не хотелось за каким-нибудь углом наткнуться на местную пьянь, уже неделю праздновавшую Новый год. Поворачивая на улицу моего боевого товарища Пятифанова, я издали заметил какую-то толпу, создававшую в спящем посёлке столько шума, что складывалось впечатление, будто я в центре города в час-пик. Крепко выпившие парни щекотали девушек с таким же помутнённым рассудком, те громко хохотали, раззадоривая новые приступы мужской тактильности. Подойди я сейчас к ним, меня бы наверняка тоже защекотали. Только в другом смысле. Сама судьба подсказывала мне верное решение и, посмотрев в сторону компании ещё с минуту, я развернулся и направился на Солнечную. Тихонов на дежурстве, никто против моего присутствия явно не будет. Если я, конечно, достучусь до спящей Яны. А если будет против… И тут я похолодел. Эклеры Яну явно не устроят, даже оскорбят. Оставалось надеяться, что она к этому ночному визиту отнесётся так же, как и я: просто срочный побег из дома по объективным причинам. Она же понимает, в каких условиях я регулярно нахожусь. Калитка, как я и предполагал, оказалась закрытой. Я мягко, чтобы не пугать девочку, постучал по профлисту. Сначала мне показалось, что она не услышала, а потом в дальней комнате загорелся свет. Яна отодвинула штору, пытаясь рассмотреть, кто стучится. Забор был невысоким, поэтому она вполне могла заметить мою макушку. Потом шторы снова задвинулись. Я мрачно вздохнул, опасаясь, что теперь мне придётся по темноте чапать обратно и, не дай, Боже, снова наткнуться на эту компанию, а ещё встречаться с этими уже ненавистными мне людьми, а ещё… Но поток моих тревожных мыслей прервал щелчок замка входной двери Тихоновых: Яна, в куртке нараспашку и без головного убора, медленно шла ко мне навстречу. По тому, как её пошатывало, я понял, что девочка всё-таки спала. А я беспощадно её разбудил своим же собственным трусливым безумством. — Что-то случилось? — хриплым ото сна голосом спросила Яна, отворив калитку. — Заходи давай скорее, холодно. Я протиснулся между забором и девочкой и поспешил объясниться как можно лучше, правдоподобнее и обаятельнее: — Соскучился, вот и пришёл. И откуда во мне только эти Ромкины манеры? Прокрутив пару раз замок, девочка обернулась ко мне. Её правая бровь была в удивлении выгнута настолько, что я даже ощутил напряжение её лицевых мышц. Ясное дело, от меня она такого не ожидала. Такой элитный флирт явно не в стиле мямль вроде меня. — Видимо, сильно соскучился, раз даже с сумкой, — запахнув получше полы куртки, Яна кивнула на мой рюкзак. Я пожал плечами. — Ну-у… Что-то вроде того. В самом деле не знал, как это делается, поэтому быстро сдулся. Надо будет у Ромы попросить урок по очарованию женщин. В доме у Тихоновых было так тепло, что очки вмиг помутнели. Все-таки на температуру в доме влияют отношения в нём. Яна, скинув куртку и ботинки, пошла ставить чайник. Я, конечно, тоже замёрз, пока шёл, но ей было холоднее: после сна всегда трясёт. Я прошёл в кухню, сел на мягкий уголок у холодильника и, поставив рюкзак себе на колени, вынул из него эклеры. Смущённо и виновато потупив взгляд, я пододвинул упаковку в сторону Яны, стоящей у раковины. — Это я… Я знаю, что тебе нельзя, но… В общем… Да. Меня действительно хватило только на одну смелую фразу. — Спасибо большое, — Яна подошла ближе и, мягко потрепав меня по голове, добавила: — Не волнуйся, иногда можно. Но если что – папа съест. Я покивал, поджав губы. Всё же было неловко. Звук работающего чайника был таким домашним и уютным, что у меня на мгновение сжалось сердце. Такого тепла, такого простого покоя у нас дома не было уже очень давно. — Пойдёт чай с мятой? — спросила Яна, роясь в верхнем шкафчике. — Давай, — пробормотал я, загонав очки на лоб и принявшись тереть переносицу. Теперь, в безопасности, начинало доходить, что я натворил. Но отступать было поздно. Да и говорить о таком Яне явно не стоило... Яна поставила передо мной кружку, и пар от неё затуманил очки снова. Я снял их, протёр краем футболки. Сидел и молчал, а Яна сидела напротив, согревая ладони о свою кружку. Она смотрела на меня внимательно, спокойно, и просто ждала, когда запустится моя речь. Эта её привычка — не давить, а просто терпеливо выжидать — всегда выбивала меня из колеи. Отец вечно орал, мать причитала, а Яна вот просто ждала, пока я соберусь с мыслями. И от этого хотелось выложить всё, каждую глупую мысль. — Ну так что, Антон? — наконец тихо спросила она. — Правда соскучился? Или что-то случилось? Я вздохнул, уткнувшись взглядом в тёмный чай. Рассказать про завтрашних гостей, про дочь Серёги, про свой панический ужас? Звучало бы по-детски жалко. Я не хотел выглядеть жалким в её глазах. Не сейчас. Не в этом тёплом свете её кухни, где пахло мятой и её шампунем. — Правда соскучился, — сказал я, наконец подняв на неё глаза. Голос прозвучал более твёрдо, чем я ожидал. — Мне… Надоело там. Всё время одно и то же. А тут у тебя хорошо... Она кивнула, будто понимала. Может, и правда понимала, почему я ушёл. — Ну хорошо, — сказала она и улыбнулась одними только уголками губ. — Тогда пей чай. И эклер съешь, а то голодный небось. Мы пили чай, говорили о чём-то простом и неважном — о фильме, который показывали по телевизору за время, которое я потратил, чтобы сходить туда-обратно, о том, что в школе после каникул будет контрольная по алгебре. Эта бытовуха была мне сейчас бальзамом на душу. Но под ней во мне всё клокотало. Я смотрел на её шею, на то, как Яна поправляет волосы, на капельку чая на её нижней губе. И мысли путались. Хотелось сказать ей, что она красивая. Что я думаю о ней постоянно. Но язык будто деревенел. Когда чашки опустели, Яна собрала их и отнесла к раковине, принявшись споласкивать. Я встал, не зная, что делать дальше. Стоять посреди кухни, как истукан? Идти в зал? Ложиться спать на диван? Но я не хотел спать. Я хотел… Я хотел остаться с ней в этом мягком свете, в этой тишине. Яна вытерла руки и обернулась, опершись о столешницу. Посмотрела на меня. И в её взгляде было что-то… Приглашающее? Или мне так хотелось думать? — Яна, — сорвалось у меня с губ её имя. Я сделал шаг вперёд. — М-м? — Я… — слова снова застряли в горле. Но ноги сами несли меня вперёц. Я остановился совсем близко. Увидел, как её глаза чуть расширились. Почувствовал тепло, исходящее от неё. И тогда я поцеловал её. Не по-мальчишески, не в щёку и не в губы краешком, как раньше. А по-взрослому. Твёрдо, уверенно, полностью захватывая её губы своими. Руки сами нашли её талию, приятнули девочку ближе. У меня в ушах зазвенело, а в груди будто лопнул какой-то пузырь с тревогой. Яна на мгновение замерла от неожиданности, а потом ответила. Её руки поднялись, обвили мою шею, пальцы впутались в мои волосы. Это был поцелуй, от которого снесло крышу. Мир сузился до точки — до точки соприкосновения наших губ, наших тел. Казалось, я падаю куда-то в тёплую, тёмную пучину, и мне это нравилось больше всего на свете. Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, она смотрела на меня широко распахнутыми тёмными глазами. Губы её были влажными, припухшими. — Вот это «соскучился», — прошептала она хрипло. Я не стал ничего говорить. Просто снова поцеловал её, уже более жадно, исследуя её губы, её язык. Мои руки скользнули под её домашнюю футболку, коснулись горячей, гладкой кожи на спине. Яна вздрогнула и прижалась ко мне сильнее, издав тихий стон прямо мне в рот. Этот звук ударил по мне током, заставил кровь быстрее бежать по жилам. Мы уже не думали, просто двигались на ощупь, спотыкаясь, прерывая поцелуи тяжёлым дыханием. Из кухни в зал, потом в коридор, ведущий в её комнату. Дверь закрылась за нами с тихим щелчком, отгородив нас от всего мира. В полумраке её комнаты, освещённой только уличным фонарём из-за шторы, всё стало ещё реальнее и нереальнее одновременно. Я помог ей снимать футболку, потом она стянула мою. Её пальцы дрожали, расстёгивая пряжку моего ремня. Я целовал её шею, ключицы, слышал, как учащённо бьётся её сердце. Потом мои губы нашли её грудь, и я замер, поражённый её совершенством. Мягкая, тёплая, с упругими тёмными сосками. Я ласкал её губами и языком, а Яна выгибалась подо мной, тихо стоная, вцепляясь пальцами мне в волосы и в плечи. — Антон… — выдохнула она, и в этом звуке была и просьба, и одобрение. Моя рука скользнула ниже по её животу, под край спортивных штанов. Она задержала дыхание, когда мои пальцы коснулись горячей, влажной кожи там, внизу. Я ласкал её осторожно, как видел когда-то в фильме для взрослых, взятом у Ромы напрокат, боясь сделать что-то не так, но её стоны, её движения бёдрами навстречу моей руке подсказывали, что всё правильно. Её пальцы впились мне в спину, когда волна удовольствия накрыла её, и это зрелище, эта власть над её телом наполнили меня такой силой, какой я никогда не чувствовал. Но Яна вдруг замерла, открыла глаза. — Стой… Стой, Тош. Я остановился, мгновенно испугавшись, что всё испортил. — Что? Что-то не так? — Подожди на секунду, — она приподнялась на локтях, её лицо было серьёзным. — В прошлый раз мы… — она чуть смутилась, — не предохранялись. Сейчас надо. У папы должны быть… В тумбочке у кровати. В рыжей коробке. Мир на секунду вернулся, с его практическими, прозаичными деталями. Отец. Коробка. Презервативы. Меня передёрнуло от странной смеси страха и азарта. Идти в комнату её отца, старшего лейтенанта Константина Владимировича, рыться у его кровати, пока он на дежурстве… Это было безумием. Но и вызовом одновременно. — Ладно, — хрипло сказал я, откатываясь от неё. — Да это быстро, — прошептала она, прикрываясь одеялом. Я натянул штаны и на цыпочках вышел в коридор. Сердце колотилось уже не от желания, а от адреналина. Дверь в отцовскую спальню была приоткрыта. Я проскользнул внутрь. Комната пахла почему-то лыжным воском и каким-то мужским одеколоном. На стене висела фотография Тихонова в форме, строгого и непроницаемого. Взглянул на снимок, я почувствовал себя мальчишкой, нарушившим важный запрет. Подойдя к тумбочке, я осторожно открыл верхний ящик. Блокноты, документы в папках, провода… Второй ящик. Носки, ремни. Я уже начал паниковать, но в глубине нижнего ящика, под стопкой аккуратно сложенных маек, мои пальцы наткнулись на маленькую картонную коробку. Вытащил. Да, те самые. Я судорожно выдернул из блистера одну полосочку и, спрятав коробку на место, закрыл ящик. Возвращаясь по коридору, я чувствовал себя уже другим человекой. Не мальчиком, ворующим у взрослых непонятные штучки, а мужчиной, который берёт то, что необходимо. Для неё. Для нас. В комнате Яна лежала, укрывшись до подбородка, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Я показал ей маленький пакетик, блеснувший серебром в темноте ночи. — Нашёл. Она кивнула, и я увидел, как она сглотнула. Всё наше пылкое безумие на секунду уступило место лёгкой неловкости. Но только на секунду. Я подошёл к кровати, она приподняла одеяло, впуская меня. Холодок от простыней сменился теплом её тела. Мы начали всё с начала, но теперь не было той лихорадочной спешки. Было медленное, осознанное исследование. Я снова целовал её, ласкал её грудь, чувствовал, как под моими ладонями и губами её кожа покрывается мурашками. Она помогла мне надеть презерватив, её прикосновения заставляли меня дрожать. И когда я, наконец, вошёл в неё, мы оба замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза. В её взгляде не было боли, только глубокая, тёмная нежность и ожидание. Пусть у нас уже и была близость, в этот раз всё было совершенно иначе. Я начал двигаться, сначала осторожно, потом, чувствуя её ответные движения, всё увереннее. Её ноги обвили мои бёдра, руки притянули меня ближе. Я слышал её прерывистое дыхание, тихие, сдавленные стоны, которые она пыталась заглушить, прикусывая губу. Мне нравилось, как Яна звучит. Нравилось, что это я заставляю её стонать. — Повернись, пожалуйста, — прошептал я неожиданно даже для себя. Она послушалась, и эта новая поза, дарующая более глубокое проникновение, вызвала у неё громкий, не сдерживаемый уже ничем стон. Я прикрыл её рот ладонью, и она страстно поцеловала мои сухие пальцы. Ощущение было таким всепоглощающим, что я перестал думать. Просто чувствовал. Чувствовал её тело под своим, её внутренние пульсации, её крик, подавленный в подушку, когда она снова кончила. А потом волна накрыла и меня, унеся на какой-то невероятный пик, смывая все страхи, все сомнения, всю грязь домашних ссор. Я будто прорвался сквозь тонкую плёнку, отделявшую меня от взрослого мира, и оказался по ту сторону. Сильным. Решительным. Спокойным. Удивительная сила секса. Я лежал, тяжело дыша, чувствуя, как бешено бьётся её сердце под моей ладонью. Потом осторожно освободил Яну, утилизировал презерватив и снова прилёг рядом, притянув её к себе. Она прильнула щекой к моему плечу, её дыхание постепенно выравнивалось. Мы молчали. Но это было другое молчание. Не неловкое, а глубокое, полное понимания. Я смотрел в потолок и чувствовал, как во мне что-то перестраивается, затвердевает. Страх перед отцом, перед завтрашним днём, перед этой дочерью Серёги, перед классом — всё это отступило, стало мелким и незначительным. Я был здесь. С Яной. И ради того, чтобы это тепло, эта близость были в моей жизни, я был готов на всё. Готов идти против воли отца, против его планов. Говорить «нет». Говорить «я так хочу». Я повернул голову, поцеловал Яну в макушку. — Всё в порядке? — тихо спросил я. Она кивнула, не открывая глаз. — А у тебя? — Да, — сказал я, и моё слово прозвучало как клятва. — Всё отлично. Лучше некуда. И это была правда. Впервые за долгое время это была абсолютная, несомненная правда. Я закутал нас обоих в одеяло, слушая, как за окном воет метель. Пусть воет. Сегодня нам было тепло. А завтра… А завтра я буду другим.