XXIX

Возвращался я от Яны не спеша. Тот самый заряд, что горел внутри ярким костром, по дороге домой начал остывать, превращаясь в тёплые, тяжёлые угли где-то под рёбрами. Но они же были! И их тяжесть была приятной. Губы ещё помнили вкус её поцелуев, и я то и дело облизывал их, поспешно стирая пальцами влагу – опасался, что обветрятся.   Я не бежал, не оглядывался. Шёл и чувствовал каждый шаг — отталкивание от снежной корки, резиновый скрип подмёток. Руки в карманах были сжаты в кулаки, но уже не от злости, а просто так, для тепла, и чтобы сохранить внутри это новое, хрупкое ощущение себя. Даже ночной лес больше не страшил меня.   Когда мой дом, тёмный и недружелюбный, выплыл из-за деревьев, угли внутри ёкнули и начали потухать быстрее. Сработал старый рефлекс. Горло перехватило, а сердце вдруг кто-то схватил холодной когтистой лапой. Я остановился, сделал глубокий вдох, впуская в себя морозный воздух, запах хвои и дыма из печных труб. А потом выдохнул, представляя, как выдыхаю вместе с паром старый страх. Не весь, конечно. Совсем избавиться от него так быстро не получится. Но хотя бы сделать так, чтобы он не управлял мной постоянно, было вполне в моих силах.   На крыльце я отряхивал снег с ботинок долго и тщательно, как делал это отец. Просто чтобы выиграть ещё минуту. Только потом открыл дверь.   В прихожей пахло табаком, водкой и щами. Из гостиной доносились не телевизор, а тяжёлые, ровные шаги. Отец просто ходил туда-сюда. Это было в разы хуже. Телевизор он включал, когда был в относительно спокойном расположении духа. Тишина и шаги означали, что он активно думает. А когда он думал, обычно рождалось что-то плохое. Я бы на месте врачей думать бы ему вообще запретил.   Я медленно снял куртку, разулся, поставил ботинки ровно. Сердце стучало, но уже не в горле, а где-то глубоко в голове, но причём так глухо, как барабан в подвале.   Только я направился к лестнице, надеясь проскользнуть незамеченным, как из гостиной вышел отец.   В растянутой рубашке – видимо, сам недавно с делюги вернулся, с бурно дымящейся папиросой в руке. Курить в доме – дурной тон, так делает только быдло, сказал бы он ранее. Но он уже несколько лет плевал на собственные правила.   Он остановился в дверном проёме, заслонив свет из комнаты, и молча уставился на меня. Его взгляд, привычно тяжёлый и оценивающий, пополз от моих ног к лицу. Искал что-то. Следы неповиновения. Запах чужих духов. Следы поцелуев.   — Где пропадал? — спросил он на выдохе дыма. Голос был не крикливый, а ровный, плоский. От этого становилось ещё противнее.   Раньше я бы опустил глаза, начал бы мямлить что-то про Рому, про уроки. Сейчас же я поднял голову и встретился с ним взглядом. Не бросая вызов, не дерзя. Просто смотрел. Видел его налитые кровью глаза, глубокую складку между бровей, жёсткую щетину на щеках.   — Гулял, — сказал я просто. Голос не дрогнул, но и не прозвучал нарочито твёрдо. Просто констатация факта.   Отец прищурился. Пауза повисла густая, липкая. Он ждал подробностей, оправданий, страха, которых я ему не давал.   — Гулянки до добра не доводят, — наконец произнёс он, делая шаг вперёд. Запах перегара и табака ударил в нос. — Особенно с теми, с кем не надо.   Внутри всё сжалось. «С теми» — это про Яну. Он знал. Или догадывался. Может, мать проговорилась о чём-то? Или он просто почувствовал. Мне захотелось отступить, спрятаться. Но я помнил её губы. Помнил её слова: «Никаких взглядов в пол». И… Не отвёл глаз.   — Я ни с кем плохим и не гуляю, — сказал я тихо, но чётко. Не оправдываясь. Просто парируя.   Отца, кажется, это удивило. Он даже бровью повёл. Он привык, что его слова — это приговор, который я принимаю молча. А тут — тихое, но всё же сопротивление.   — Плохих не бывает, парень, — он фыркнул, стряхнул пепел прямо на пол, загнав его мысом тапка в расщелину между досками. — Бывают неправильные. И не по чину. Запомни.   Он подошёл ещё ближе. Мы стояли теперь почти вплотную. Я чувствовал исходящее от него тепло и давящую, привычную силу. Раньше я бы уже съёжился. Сейчас я просто стоял, сжимая в карманах те самые угли уверенности, пытаясь согреться от них.   — Я запомнил, — кивнул я.   Взгляд мой упёрся куда-то в область его кадыка. Смотреть прямо в глаза было ещё слишком тяжело. Но я и не опускал их к его ногам.   Он ещё раз пристально меня оглядел, будто пытался обнаружить трещину в новой броне. Потом махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой мухи.   И всё же меня напрягло его подозрительное спокойствие. Он либо до моего прихода выплеснул гнев на матери, которая, по традиции, укрылась в комнате Оли, ибо в кухне и гостиной её видно не было, либо его кто-то обрадовал новостями. А позитивная информация в нашей семье была не то, что редкостью, она была чем-то невозможным.   Отец прошёлся ещё раз от дверного проёма до окна в гостиной, почесал затылок и, затянувшись крайний раз до треска фильтра, вернулся ко мне, снова навалившись на косяк. Глаза его даже подобрели.   — Завтра Серёга приезжает, кореш мой давний, ну, ты помнишь, может, — отец покрутил в пальцах бычок с выпавшим куда-то на палас последним угольком.   Я напряг память. Каких-то его корешей я видел, некоторых – даже несколько раз в своей жизни, ведь они часто заявлялись к нам по вечерам в Москве, особенно перед нашим отъездом. Но имён их я не помнил, я и не старался их запоминать – настолько много их было, и настолько разнообразные, на любой вкус и цвет, лица плыли перед глазами, когда я пытался сопоставить хотя бы одно из них с вполне красивым именем «Сергей».   Но для поддержания переменившегося настроя отца я участливо кивнул.   — Так вот, — его губ коснулась полупьяная улыбка, — они у нас остановятся на первое время. Дом большой, комнат много, — он кивнул на лестницу.   Комнат действительно было много, однако какое количество человек подразумевало это местоимение «они», меня напрягло.   — А они – это кто? — облизнул пересохшие губы я.   — А они, Антон, — отец прошёлся до кухни, открыл дверцу шкафчика под раковиной и с размаху бросил туда окурок, — это Серёга, его жена и дочь. Твоего возраста, кстати, — он подмигнул мне.   Этого ещё не хватало! Я со вздохом закатил глаза. То есть знакомить меня с дочерью такого же бандита в его голове было в разы нравственнее, чем мне встречаться с дочерью полицейского? Прекрасно, папа.   — О, уже надулся, — отец хохотнул, открывая бутылку пива. Вроде бы ничего такого, но этот жест вмиг сделал его противным в моих глазах. — Да не очкуй ты, она ж не в твоей постели спать будет.   Я не узнавал своего отца. Нет, он и вправду был пьяный. И, видимо, Сергея согласился приютить уже тоже пьяным. Иначе объяснить добровольное принятие девушки моего возраста в моё УЧЕБНОЕ, котролируемое им же, пространство я не мог.   — И надолго они к нам? — вздохнув, спросил я и навалился на дверной косяк, скрестив руки на груди. Моя поза, конечно, могла показаться вызывающей, но пьяного и доброго отца бояться не было смысла.   Он отпил из горлышка коричневой бутылки и, рыгнув вполсилы, чем вызвал у меня повторный приступ мерзости, посмотрел в мою сторону:   — Ну где-то на месяц точно. Пока всё не уляжется и… Они новое жильё не найдут.   Я усмехнулся, почему-то в мгновение ока осмелев окончательно.   — А ты не боишься, что…   — Что узнает твоя ментиха? — вот же какой проницательный, знает мои мысли наперёд. — Нет, не боюсь. Серёга этот их отдел одним пальцем раздавить может, не говоря уже о посёлке.   — Москву же не раздавил, — съязвил я. — И почему вообще они решили залечь на дно именно у нас, а не у кого-то другого? Вопрос, конечно, остался без ответа. Даже не столько потому, что отец не захотел этот самый ответ давать, сколько потому, что объяснить пьяные оттепели в бандитской душе человеку с абсолютным отсутствием эмоционального интеллекта, типа моего отца, было совершенно невозможно: объём мозга не позволял.   Я, конечно, предполагал, что этими своими выражениями разозлю отца, поэтому взял с сушки стакан и, подставив его под кран, включил воду. Спиной я чувствовал, как он буквально прожигает меня взглядом.   — Может, хоть остепенишься, на нормальную бабу посмотришь.   Я чуть не подавился, глотая воду. Вообще почему я, собственно, подавился? Пора было уже давно привыкнуть, что в его мире всё так просто: появился вариант получше и повыгоднее – сразу меняем коней на переправе.   — Ага, обязательно, — я с силой дёрнул рукой, отчего вода выплеснулась в раковину, звонко ударив по металлическому дну.   — Ну тихо, тихо, — отец возник рядом, обдав меня перегаром. Он погладил меня по плечу свободной от пива клешнёй. — Не будь так радикален, сынок. Ты её ещё даже не видел.   Я понимал, что доказывать что-либо пьяному отцу – номер абсолютно дохлый, но это его опьянение чудесным образом меня окрыляло, пуская по венам заряд невероятной бодрости и смелости.   — Может быть, тебе такое неведомо, но, знаешь, у порядочных людей есть такое чувство, как любовь, — сквозь зубы процедил я. — И на основании этой любви люди остаются верны своему выбору достаточно долгий период времени, иногда даже по гроб.   — Ой, кому ты лечишь, — махнул рукой отец, отплывая к окну, — любовь… Много ты понимаешь, пацан! Думаешь, ментовскую дочку за ляху помацал и всё – любовь? Ан-не-е-ет, дорогой ты мой. Тут…   — Ну, в твоей системе ценностей, может, люди только на это и способны, а вот я как раз-таки вижу любовь куда глубже.   Отец громко усмехнулся, почти по-ослиному. Конечно, ни о какой любви в нашей семье не могло быть и реч.   — Видит он… Что ты видишь-то? А?..   Слушать эти пьяные нотации становилось невозможно. Не возьми я себя в руки, я бы ему, естественно, вмазал. Но я выбрал собственное спокойствие. А посему я ретировался и через пару наспех пропущенных ступенек оказался у себя в комнате. Но это только до первой их сватовской выходки. Потом я переезжаю к Яне. Ну, на крайний случай, к Роме. Но терпеть этот бред я точно не стану.