XXXV

От лица Антона Проводив её до калитки, я так и застыл, будто вкопанный.  

«Не знаю». «Как прежде я точно не хочу».

  Эти слова гудели в висках, вытесняя всё остальное. Она не кричала больше, не плакала. Она просто ушла. И это было в тысячу раз страшнее. Всё внутри сжалось в один тугой, болезненный узел. Вина. Она разъедала всё, как кислота. Катя Смирнова со своей этой ядовитой улыбкой. Лилия Павловна с её бездушным решением. Отец с его молчаливым приказом. И Лена… Лена, которая сидела сейчас на моей совести таким же чужеродным, неудобным грузом, как и на нашей с Яной парте. Рома был прав. Я вёл себя как самая настоящая тряпка. Я мычал, оправдывался, прятал глаза. Я не бросился за Яной сразу, не встал стеной между ней и всем этим пиздецом. Я просто наблюдал, как рушится всё, что для меня имело значение. И худшее было в том, что я не знал, как это остановить.   «Исправлю», — соврал я ей. Как? Устроить истерику отцу? Он лишь холодно посмотрит на меня как и всегда и скажет что-то о «зрелости» и «обязательствах перед семьёй друга». Умолять Лилию Павловну? Она уже всё решила, её административный приговор обжалованию не подлежит. Во мне бушевала абсолютно детская, бессильная ярость. Желание всё разнести, кричать, топать ногами. Но даже эта ярость была фальшивой. Потому что под ней лежал страх. Страх потерять её. И этот страх парализовал меня. Я не пошёл обратно в школу – у меня попросту не было сил. Я просто брёл по посёлку, куда глаза глядят, пытаясь заглушить этот вой в душе. Дул колючий ветер, но я его почти не чувствовал. Руки в карманах сжимались от злости в кулаки, пока не немели пальцы. В голове прокручивался тот момент в подвале. Как Яна прижалась к Роме... Как он гладил её по волосам. И в её позе ведь не было отторжения! Было отчаяние, да. Но и принятие. Она приняла его утешение! А мое присутствие лишь причинило ей новую боль. «Он не умеет по-другому», — сказал Рома. И это был не оправдательный приговор друга, а констатация моей никчёмности. Он умеет. Умеет быть сильным, решительным, быть той самой стеной. А я… Я мастер по созданию оправданий и побегов. Побег к Роме, побег к Яне как протест отцовскому самодурству. Побег в молчание сегодня. Побег сейчас, в этот бесцельный бродяжничий маршрут. Взрослый поступок? Нет. Попытка сбежать от своего бессилия в пространство надежды, будто несколько жалких извинительных слов что-то изменят. Паттерн повторялся. Я ненавидел себя пуще прежнего.   От лица Яны Дома папа сразу понял, что что-то не так, увидев моё опухшее лицо и стеклянные глаза. — Яна, родная, что случилось? — Ничего, пап. Просто устала. Голова болит, — соврала я, пробираясь в свою комнату. Всё тело было ватным, внутри — мерзкая, тошнотворная пустота, будто выскребли всё до последней эмоции, оставив только пепел. — Может, измерить сахар? — тревожно спросил он из-за двери. Я машинально кивнула, хотя он этого не видел. Померила. Цифры на глюкометре заставили меня моргнуть: 14.8. Стресс. Чёртов, идиотский, беспощадный стресс. Я не стала колоть инсулин — стрессовый фактор изолирован, сахар должен самостоятельно прийти в норму, повалилась на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Хотелось, чтобы весь этот мир исчез. Чтобы исчезли они оба: Антон со своей пассивной болью и Рома со своей активной, давящей мужской правильностью. Но особенно — Антон. Потому что его я любила. Любила до тошноты, до рези под рёбрами. И от этой любви сейчас было невыносимо больно. Он стоял у калитки, такой потерянный, такой… Мальчик. Да, мать его! Маленький мальчик! И я хотела его обнять, сказать, что всё наладится. А другая часть меня кричала: «Нет! Он должен вырасти! Он должен научиться бороться! За себя! За нас!» Я не могла тащить нас двоих. Я устала быть взрослой в этих отношениях, хотя мне самой только недавно исполнилось шестнадцать лет. Слёзы снова потекли, такие тихие, бессильные. Я ненавидела эту слабость. Ненавидела себя за то, что позволила Роме обнять меня. Это было предательство. Не физическое, нет. Душевное. Я впустила его в самое святое — в свою боль, которую до этого момента делила только с Антоном. И теперьэта боль стала общей ещё и с Ромой. И от этого было ещё гаже.   Я и уснула тяжёлым, беспокойным сном, полным обрывков криков и чувства падения.   Вечер опустился на посёлок тяжёлым, сырым покрывалом. Я лежала на кровати, уставившись в потолок, и чувствовала, как мир медленно расползается на куски. Слабость, туман в голове, сухость во рту — знакомые, но от этого не менее противные симптомы. Я снова измерила уровень сахара и вздохнула. Физическое недомогание лишь усугубляло мою душевную боль.   Папа принёс мне чаю, сел на край кровати, положил свою большую, тёплую ладонь мне на лоб.   — Давай выкладывай, что случилось?   Я не смогла всё рассказать. Не смогла рассказать про Лену на своём месте, про Катьку, про свои крики на Антона. Выдавила только:   — Всё плохо, пап. Всё полетело к чёрту.   Он не стал давить, просто погладил по голове.   — Отдыхай. Попозже ещё поговорим.   А потом моё внимание привлёк настойчивый стук в дверь. Я вздрогнула, села в кровати. Сердце глухо заколотилось — Антон? Нет, не похоже. Он стучал бы иначе. Или… Не стучал бы вовсе, зная, что сейчас он последний человек, которого я хочу видеть.   Из прихожей донёсся голос папы:   — Кого там чёрт принёс?.. Пятифанов?! «Рома?» — мысль ударила, как ток. Я натянула поверх пижамы тёплый свитер и выскользнула из комнаты.   — Здрасьте, дядь Кость, — сказал Рома, и в его голосе не было ни тени панибратства. — Я к Яне. Можно?   Папа, скрестив руки на груди, посмотрел на Рому с тем выражением лица, которое он называл «офицерской оценкой обстановки». Рома стоял на пороге, не входя без приглашения. На нём не было его обычной нагловатой улыбки. Лицо было серьёзным, даже озабоченным. В руках он держал прозрачный пакет с ярко-оранжевыми мандаринами и небольшую коробку фруктового чая.   — Она нездорова, — сухо ответил папа. — И, насколько я понимаю, причина её состояния не только физическая.   — Я знаю, — кивнул Рома. Он посмотрел мимо папы, увидел меня в дверном проёме, и в его глазах мелькнуло облегчение. — Именно поэтому и пришёл. Ненадолго. Просто… Чтобы убедиться, что она в порядке.   Папа обернулся, посмотрел на меня. Я увидела в его взгляде вопрос: «Ты хочешь его видеть?» Я сама не знала, чего хочу. Но тело отреагировало раньше мысли — я кивнула почти незаметно.   Папа вздохнул, отступил от двери.   — Десять минут, Ром. Яне нужно отдыхать.   — Спасибо, — Рома переступил порог, снял обувь и, неловко держа пакет, прошёл за мной в мою комнату.   Я села на кровать, он присел на краешек стула у письменного стола, поставив гостинцы рядом. Тишина повисла тяжёлая и неловкая.   — Как ты? — наконец спросил он тихо.   — Плохо, — честно ответила я. — Сахар скачет. Голова раскалывается. И внутри… Естественно сё болит.   — Я принёс тебе мандаринов. И чай… Мама говорит, при стрессе хорошо, — он говорил немного сбивчиво, что было для него совсем не характерно. Этот растерянный, заботливый Рома сбивал меня с толку ещё больше.   — Спасибо, — прошептала я. — Зачем… Зачем ты пришёл?   Он посмотрел на меня прямо.   — Потому что не мог не прийти. Потому что видел, в каком ты состоянии. Потому что знаю, что он… что Антон сейчас не в состоянии быть рядом так, как надо. Он сам в шоке. Он мне звонил, рыдал в трубку, не знает, что делать. Но это… Это ведь не оправдание, сама понимаешь.   Слово «рыдал» кольнуло меня в самое сердце. Представить Антона плачущим… Но даже эта картина не растопила лёд обиды внутри.   — А ты знаешь, что делать? — спросила я с горькой усмешкой.   — Нет, — честно признался он. — Не знаю. Знаю только, что нельзя оставлять тебя одну в такой момент. Даже если это неправильно. Даже если потом… — он не договорил, махнул рукой.   — Так зачем ты тогда пришёл, раз тоже не знаешь, что делать? — выдавила я, игнорируя его альтруистические помыслы. — Проведать, говорю же. Не могу просто так тебя оставить, зная, что ты сейчас не в порядке. — Из-за тебя мне ещё хуже, — сказала я с внезапной резкостью, поворачиваясь к нему. — Ты всё усложняешь! Ты лезешь туда, куда не просят! Зачем ты успокаивал меня в подвале?.. Зачем ты это сделал?.. Пятифанов посмотрел на меня прямо, не отводя глаз. — Потому что он бы этого никогда не сделал. И потому что мне было больно смотреть на то, как тебе плохо. И да, — он сделал паузу, — потому что я искренне хотел тебя обнять. Просто вот взял и захотел. Это эгоистично? Да, чёрт возьми. Но я не ангел, Ян. И не спасатель. Я видел шанс быть ближе к тебе, когда ты была уязвима, и воспользовался им. Это тоже чистая правда. Его откровенность ошарашила. Никаких оправданий, никаких «я просто друг». Голая, неудобная правда. От неё мутило ещё сильнее. — Я его люблю, — прошептала я, словно заклинание, для него или для себя — не знала. — Знаю, — кивнул Рома. Его лицо исказила гримаса, в которой было понимание и своя собственная боль. — Я не слепой. И не прошу тебя его разлюбить. Просто… Знай, что есть я. Который всегда будет здесь. Который не сбежит и не струсит.   Он встал, взял со стола пару мандаринов, начал их чистить. Движения были чёткими, привычными. Пахнуло цитрусовой свежестью. Он протянул мне дольки на ладони.   — Ешь. Хоть немного.   Я взяла. Сладость взорвалась на языке, и странное дело — через пару минут туман в голове действительно начал слегка рассеиваться. Мы сидели в тишине, я ела мандарины, а он смотрел в окно на темноту.   — Он любит тебя, Яна, — вдруг сказал Рома, не глядя на меня. — Это видно за версту. Но любви мало. Нужна ещё сила, чтобы эту любовь защищать. А он… Он только учится быть сильным. И учится на твоих глазах. А это… Это чертовски тяжело и для него, и для тебя.   — А ты уже научился? — сорвалось у меня.   Он обернулся. Его глаза в полумраке комнаты казались очень тёмными.   — Я научился бить морды тем, кто обижает моих друзей. Научился не бояться Катьку. Но это не та сила, о которой ты спрашиваешь. Это просто… Правильная реакция.   — А какая сила тогда нужна? — спросила я, и в голосе снова задрожали слёзы.   — Такая, чтобы не убегать. Не сдаваться. Не позволять другим решать за тебя, где тебе сидеть и с кем быть. Даже если этот другой — твой собственный отец. Антон этого пока не умеет. А я… — он замолчал, потом тяжело вздохнул. — А я, наверное, если бы ты была моей девушкой, уже на второй день пошёл бы к твоему папе и сказал: «Константин Владимирович, я вашу дочь люблю. Уважаю вас, но отступать не намерен». И нёс бы на себе все последствия. Потому что иначе нельзя.   Он говорил это так просто, так естественно, как о чём-то само собой разумеющемся. И в этих словах не было хвастовства. Была лишь констатация факта, который для него был истиной. И от этой истины у меня перехватило дыхание. Потому что это было именно то, чего мне не хватало. Той самой простой, мужской решимости, которая не ищет обходных путей.   — Но я не твоя девушка, — тихо сказала я, и в комнате стало так тихо, что слышно было биение моего сердца.   — Нет, — так же тихо согласился он. — Не моя. И это, наверное, к лучшему. Потому что я бы, наверное, всё испортил. Я не умею по-другому — либо всё, либо ничего. А у вас с ним… Там что-то настоящее. Что-то, что стоит того, чтобы за это бороться. Ему просто нужно помочь понять, как.   Я смотрела на него, и внутри поднималась настоящая буря. Благодарность за то, что он здесь. За эти чёртовы мандарины. За эти простые, честные слова. Нежность к его неожиданной, грубоватой заботе. И одновременно — дикая, всепоглощающая вина. Потому что часть меня слушала его и думала: «А почему он? Почему не Антон? Почему этот парень, который умеет быть сильным, который пришёл, который говорит прямо — не мой?»   И страх. Страх от понимания, что эти мысли — уже не случайное «показалось». Это что-то настоящее, растущее, как сорняк, на развалинах моих чувств к Антону.   — Я боюсь, Ром, — призналась я шёпотом.   — Чего?   — Всего. Что я всё порчу. Что я какая-то плохая, раз у меня ничего не получается... Что я… Что я думаю не о том, о ком нужно.   Он встал, подошёл к кровати, сел рядом, но не касаясь меня.   — Ты не плохая, Ян. Ты просто запуталась. И в этой ситуации запутался бы кто угодно. Дай себе время. Не руби с плеча. И… — он замолчал, будто подбирая слова. — И если тебе будет совсем плохо, если будет нужно… Звони. Всегда. Я приду. Даже если это будет неправильно. Договорились?   Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он потрепал меня по волосам совсем по-дружески, но его прикосновение оставило на коже жгучий след.   — Ладно, мой лимит истёк. Твой папа меня живьём сожрёт. Выздоравливай, Янка.   Он вышел, тихо закрыв дверь. Я слышала, как он коротко говорит что-то папе в прихожей, как хлопает входная дверь, а потом повисла звенящая тишина.   Я осталась одна с разрывающимся на части сердцем. Рома был здесь. Он пришёл, когда мне было хуже всего. Он говорил правильные вещи, об Антоне — с пониманием, даже с защитой. Но он был здесь. А Антона… Антона не было. И от этой простой, неумолимой арифметики в груди снова заныла та самая, огромная, чёрная дыра. И я уже не знала, чем её можно заполнить.