XXXIV

От лица Антона Первый учебный день после каникул был назначен на среду. Утро среды я встретил с каменным лицом и ледяным комом в желудке. Всё вранье про зависание «у Ромы» и «на экскурсии» отпадало само собой. Теперь я был на передовой. Как и предполагалось, Лена появилась в классе. Лилия Павловна представила её коротко: — Наша новая ученица, Елена Сергеевна Соколова, приехала к нам из Москвы. Будьте добры, помогите освоиться девочке. Она стояла у доски, всё в той же безупречной, но уже неуместной здесь одежде — модные ботиночки на тонкой подошве, юбка, настолько короткая, что от одного взгляда на неё начинали замерзать собственные ноги, легкий, почти прозрачный, свитер. Она выглядела как инопланетянка, случайно попавшая в рабоче-крестьянский коллектив. В классе повисло напряжённое молчание, нарушаемое только шёпотом Кати Смирновой. И шёпот этот был слышен на весь кабинет: — О Боже… Смотри-ка, Маш, московская штучка. И с сумкой какой… это же… Michael Kors, или вроде того? Полина, сидевшая через ряд, удержалась от комментариев. Я почувствовал её взгляд, тяжёлый и колючий, будто шипы, на себе, а потом на Лене. Полина была не из тех, кто шумит. Она молча копала ямы. И её молчание в тот момент было страшнее любых комментариев. Лену посадили ко мне парту — и это был полный пиздец. Лилия Павловна аргументировала это тем, что я помогу Лене «освоиться»: наши отцы ведь давние друзья. Что говорить Яне после этого, я не знал. Рома, увидев её, точно изобразил бы на лице нечто среднее между удивлением и восторгом, но я-то знал — под партой он тут же отправит мне бумажное смс со словами: «Бро, это пиздец». Перемена перед первым уроком стала предсказуемым адом. Лену сразу обступили. Не из любопытства, а из ощущения собственной значимости — ведь они первые «узнают» новенькую. Катя Смирнова возглавляла этот «пресс-клуб». — Лена, привет! Ой, какие сережки милые! А ты правда из Москвы? Странно, что этой клуше мать не сообщила эту новость дома. — Да, — Лена кивнула, стараясь держаться уверенно, но в глазах читалась растерянность. Она привыкла быть звездой в своей среде, а здесь на неё смотрели как на диковинную зверушку. — А почему к нам перевелась? У нас тут, знаешь ли, не столица, — вставила Полина своим тихим, вкрадчивым голосом, глядя то на меня, то на девушку из-под опущенных ресниц. — Папа… Приехал сюда по работе, — коротко ответила Лена и, ища спасения, перевела взгляд на Рому и Бяшу, только что вошедших в кабинет. — Привет, ребята! — радостно замахала она рукой. — Привет-привет, — бодро отозвался Рома. — Осваиваешься? —Пытаюсь, — она попыталась улыбнуться, но получилось криво. Я просто кивнул другу, снова уткнувшись в учебник. Игнорировать её теперь было нереально, но и участвовать в этом цирке я не собирался. Моя стратегия была простой: каменная стена. Никаких любезностей, никаких «помочь». Пусть отец хоть треснет. Пока Яна ещё не пришла, мы с Ромой вышли в туалет. — Ну что, капитан? Какой у нас план действий? — спросил он, прикуривая. — Никакого плана, — проворчал я. — Она существует. Я существую. Наши орбиты не должны пересекаться никаким образом. — Думаешь, Смирнова и Морозова это позволят? — хмыкнул Рома. — Они уже мясо из неё делают. Слышал, как Катька спросила: «А это правда, что его папа твоему что-то там пообещал?»? А наша Поленька так сладко добавила: «Да не может быть… У Антона же Яна. Они так мило смотрятся вместе». Меня передёрнуло. Значит, Смирнова в курсе куда больших подробностей, чем я только мог подумать. Они уже вьют гнездо из сплетни, даже не разобравшись в ситуации. — И что Лена? — я, не спрашивая, потянулся к открытой пачке Роминых сигарет. Пятифанова, конечно, это сильно поразило, даже брови к макушке уехали, однако комментировать не стал – такой стресс надо проживать грамотно. Пятифанов просто поджёг сигарету своей золотой, трофейной, зажигалкой. — А Лена покраснела, как рак, — продолжил друг, выпустив дым, — и сказала что-то вроде: «Да что вы, мы просто знакомые», — спародировал он девчачий голос. — Но, бро, семя упало в благодатную почву. К концу дня вся школа будет знать, что тебе подыскали невесту из Москвы, а ты, неблагодарный, с Яной тут крутишь. И Яну выставят или дурочкой, или хитрюгой. — Как вообще Яне объяснить, что она делает за нашей партой?.. — Не знаю, брат, ой, не знаю... Яна явно обидится. Я вздохнул. Предсказуемо. Чёртовски предсказуемо. Я сжал кулаки. Бежать было некуда. Оставалось одно — встречать удар в лоб. — Нужно поговорить с Яной. Сейчас. Пока эта хрень не долетела до неё в исковерканном виде. — Умная мысль, — кивнул Рома. — Иди, я тут за ситуацией понаблюдаю. Доложу, если что. Я, перелетая через ступени, метнулся в раздевалку на первом этаже, но из всех признаков Яниного присутствия я обнаружил там только её куртку и мешок со сменкой. Сердце упало в пятки – пока мы с Ромой «грамотно проживали стресс» в туалете, девочка уже поднялась на наш этаж и скорее всего уже подходила к кабинету. Я помчался обратно, надеясь перехватить её на полпути к классу, объясниться хотя бы в двух словах, но с каждым шагом по крылу моя надежда утекала, как песок сквозь пальцы. И вот Яна уже открывает дверь в кабинет, а я даже не успеваю окликнуть её… От лица Яны Утро первого учебного дня после каникул началось с предвкушения. Не того дурацкого, ёрзающего шилом где-то в жопе, как у Оли в рассказах Антона, а тёплого, ровного. Я знала, что увижу его – Антона. Увижу и пойму, что все эти мысли были ошибкой, что нас с Ромой кроме дружбы ничего не связывает. Мы будем сидеть за одной партой, он будет рисовать на полях тетради, а я буду незаметно пинать его ногой под столом, когда он начнёт слишком глубоко уходить в себя. Это была наша маленькая, законная территория нормальности. Я вошла в класс с лёгкой улыбкой, поискала глазами его светлую голову, уже наклонённую над чем-то. Но вместо этого мой взгляд наткнулся на… На Лену? Какая, к чёрту, Лена?! Я проморгалась. Но блондинка не исчезла. Она по-прежнему сидела за нашей партой. На моём месте. Сначала я подумала, что действительно ошиблась. Может, это просто не наш класс? Но вот Рома машет мне из-за своей парты в среднем ряду. Вот Катя Смирнова с хищным блеском в глазах смотрит то на меня, то на Лену. А вот и Антон входит в кабинет, запыхавшись. Он не смотрел на меня. Он вообще старался ни на что не смотреть. Воздух вылетел из лёгких, будто меня ударили под дых. Я замерла между столами, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Потом ноги сами понесли меня к парте. Уже больше не к нашей, а к той, что теперь была «их». — Что она тут делает? — тихо спросила я, развернувшись к Антону. Он поднял на меня глаза. В них было столько муки, вины и беспомощности, что мне на мгновение стало его жалко. Но это чувство тут же затопила волна жгучей обиды. — Яна… — начал несмело он, бегая глазами от Ромы ко мне и от меня к Роме. — Да, Яна, я перевелась, — звонко, с фальшивой симпатией в голосе, ответила за него Лена. Она повернулась ко мне, и на её лице была та же сладкая, прилипчивая улыбка, что и на прогулке. — Мой папа тут теперь работает. А наш классный руководитель сказала, что Антон поможет мне влиться в коллектив и освоиться в посёлке. Так что мы теперь соседи по парте. «Соседи по парте». У меня в голове что-то щёлкнуло. Как будто хрупкий стеклянный шарик, в котором хранилось моё спокойствие, упал и разбился, раскидав по полу розовые конфетти наивности. — Это моё место, — резко выдала я, хлопнув ладонью по парте. — Яна, подожди, — Антон потянулся было ко мне рукой, но я отшатнулась. — Нет. Это моё место! Я здесь сижу! В классе все притихли. Все ждали спектакля. Смирнова уже приоткрыла рот, готовая в любой момент вставить своё ядовитое словцо. Я развернулась и почти выбежала в коридор, направляясь к учительской. Мне нужно было к Лилии Павловне. Сейчас, пока не случилось чего-то совсем необратимого. Лилию Павловну я застала за чашечкой утреннего кофе. Она посмотрела на меня поверх очков. — Яна? Что случилось? — Лилия Павловна, — начала я, пытаясь говорить спокойно, но голос всё равно дрожал. — Вы посадили новую ученицу… На моё место. Но ведь с Антоном сижу я. Можно мне вернуть моё место? Учительница вздохнула, поставила чашку. — Яна, дорогая, я понимаю. Но Лена у нас новенькая, ей нужна помощь, поддержка. А Антон — ответственный мальчик, и их отцы, как я поняла, давно знакомы. Ей будет проще с ним. А ты… Ты у нас девочка самостоятельная, умная. Посидишь где-нибудь поближе к доске, это даже лучше для учёбы. Вот, — она неопределённо махнула рукой, — там, рядом с Пятифановым, место свободно. Он тоже из вашей компании, тебе будет не скучно. «Поближе к доске. Рядом с Ромой». Мир сузился до этих двух фраз. Мне отказали. Легко, буднично, не видя в этом никакой трагедии. Просто административное решение. А мои чувства, моя история, моё законное место рядом с парнем, которого я люблю… Всё это оказалось мелочью, которую даже не стоит учитывать. — Но… — попыталась я ещё раз. — Яна, не капризничай, — голос Лилии Павловна стал строже. — Распределение мест — прерогатива классного руководителя. Займи место возле Романа. Уже звонок скоро. Я вышла из учительской, чувствуя себя оплёванной и униженной. Всё внутри кипело и плакало одновременно. Ненависть к Лене, которая без спроса влезла в мою жизнь и теперь отбирала самое простое — право сидеть рядом с моим любимым. Глухая злость на Антона — почему он не сказал ничего? Почему не отказался? Почему просто сидит там, как приклеенный, позволяя этому происходить? И дикая, рвущаяся наружу злость на саму себя — за эти чёртовы мысли о Роме, которые теперь казались не просто предательством, а какой-то злой иронией судьбы. Ведь теперь я буду сидеть именно с ним. Я вернулась в класс. Все уставились на меня в ожидании взрыва. Антон смотрел на меня умоляюще. Лена же смотрела с каким-то смешанным чувством — возможно, даже с капелькой вины, но больше с любопытством. А Рома смотрел настолько пристально, настолько серьёзно, что мне стало жутко. Я молча прошла к указанному месту. Парта была действительно почти у самой доски – у самой доски сидела принцесса Морозова. Рома скинул рюкзак на пол, освобождая мне стул. — Ян… — начал он тихо. — Ничего не говори, — прошипела я, с силой ставя сумку на стол. — Просто не говори ничего. Урок начался. Я не слышала ни слова. Я чувствовала, как у меня за спиной, в двух метрах, сидит она. Рядом с ним. И он не смотрит на меня. Он слушает учителя, или делает вид, что слушает. Всё моё существо было направлено туда, за спину. Я ловила каждый шорох, каждый звук. И вот он — лёгкий, серебристый смешок Лены. И тихий голос Антона в ответ. Они разговаривали. Шёпотом. За нашей партой. Меня начало трясти от бессильной ярости. От несправедливости. От боли. На перемене я не выдержала и рванула к их парте. Антон вскочил. — Яна, ну я же всё объясню… — Объясни, будь так добр, только одно, — перебила я, не обращая внимания на Лену, которая смотрела на нас широко раскрытыми глазами. — Почему ты позволил этому случиться? Почему не сказал, что это моё место? — Я… Я пытался, но Лилия Павловна уже всё решила… Отец ей, наверное, что-то сказал… — он говорил путано, виновато, и это бесило меня ещё больше. — «Пытался»? Звучит как «не очень-то и пытался»! — вырвалось у меня. Я не хотела ссориться с ним здесь, при всех, но удержаться было невозможно. И тут, как по заказу, появилась Смирнова. Она подошла, сложив ладони перед грудью с милой, ядовитой улыбочкой. — Ой, девочки, не ссорьтесь из-за парня-то. Яна, ты чего? Не даёшь ему новенькую освоить? Некрасиво как-то. Или ревнуешь? — она фальшиво засмеялась. — Да не переживай, всем же понятно было, что у вас с Антоном так… На одну ночь. Он же парень серьёзный, ему папа невесту нормальную подыскал, из столицы. А ты… Кому ты нужна? Воздух в классе загустел. Все замерли. Антон побледнел. — Катя, заткнись, — сказал он тихо, но в голосе не было той силы, что могла остановить эту суку. Ей-богу, я готова была ей сейчас вмазать. — Ой, Антон, ну перестань, тебе не идёт, — Катя не унималась, её глаза горели азартом. Полина стояла чуть поодаль, молчала, но её взгляд, полный злорадства, был красноречивее любых слов. И тут вмешался Рома. Он подошёл не спеша, но как-то так, что Катя инстинктивно отступила на шаг. — Смирнова, — его голос был спокоен, но в нём звенела сталь. — У тебя язык чешется? Давай-ка прикуси его, а то я сейчас позову Надежду Ивановну, — намекнул на директрису Рома, — и расскажу, как в прошлом полугодии ты на дополнительные занятия по физкультуре оставалась. Ты же не хочешь, чтобы вся школа узнала, как ты на халяву пятерки получала? Катя аж поперхнулась. Она покраснела, потом побелела. Конечно, здесь каждый сиюминутно сложил два плюс два и понял, за какие именно интимные заслуги она получала пятёрки. — Ты… Да ты не докажешь! — Так ты ж шлюха, тут и доказывать ничего не надо, — Рома сделал шаг вперёд, и его уже не было в нём ни капли шутовства. Он был крупнее, выше, и взгляд у него был такой, что даже Смирнова испугалась, хотя, полагаю, за время их отношений она видела его таким не раз. — И ещё раз такое про Яну или про Антона услышу — сам лично тебя в унитаз башкой макну. Поняла? Иди отсюда. Катя, бормоча что-то невнятное, быстренько ретировалась, утянув за собой и Полину, и всех прочих прихвостней. В классе воцарилась гробовая тишина. Рома обернулся ко мне. Его лицо снова стало мягким. — Не слушай эту мразь. Я смотрела на него. На его решимость, на его готовность вступиться за меня в любой момент. А потом перевела взгляд на Антона. Он стоял, сжав кулаки, с гримасой стыда и злости на лице. Он хотел защитить меня, но не смог. Не сумел. Его снова сковали эти невидимые цепи. И в этот момент я почувствовала не благодарность к Роме, а новую, удушающую волну обиды на Антона. Почему это сделал не он? Почему он всегда где-то там, в своей осаде, а реальные битвы за меня ведёт кто-то другой? Я не выдержала этого позора, развернулась и выбежала из класса. Мимо удивлённых лиц, по чёрной лестнице вниз, в полуподвал, где были раздевалки для младших классов. Там, в самом конце тупикового коридора, был никому не нужный подоконник. Тайное место всех, кому становится невмоготу в школе. Я залезла на холодный – это деревянное окно ватой никто не затыкал, поэтому со всех щелей неумолимо дуло – обшарпанный, когда-то белый подоконник, прижалась затылком к стеклу и наконец разрешила себе заплакать тихими, бессильными, горькими слезами. Всё рушилось. Всё, что было таким тёплым и важным. Наши объятия, наши разговоры, наша близость… Всё это рассыпалось в прах перед лицом простого учительского распоряжения и пары язвительных фраз. Я чувствовала себя уничтоженной. Преданной. Оставленной. И самое страшное — часть меня понимала, что Антон не виноват. Но другая, более сильная часть, кричала от боли и злости именно на него. И на себя — за то, что не могла это простить, за то, что где-то в глубине соглашалась с Катькой: а вдруг я и правда была «на одну ночь»? Вдруг всё это счастье было одной сплошной иллюзией? Я не знала, сколько просидела так, пока не услышала осторожные шаги на лестнице. — Ян? — это был голос Ромы. Ожидаемо. Я не ответила, только глубже вжалась в угол. Он подошёл и сел рядом на подоконник, не касаясь меня. Благо, пространство позволяло. — Я тебя везде искал, — тихо сказал он, хлопая ладонями по коленям. Его слова, такие простые и знакомые, тронули какую-то струну. Я сглотнула ком в горле. — Уйди, Рома. — Не уйду. Я не брошу тебя тут одну. Он помолчал, потом осторожно, совсем чуть-чуть, прикоснулся к моему плечу указательным и средним пальцем, проведя ими до локтя. — Это полный пиздец, Ян. Я понимаю. Его пальцы снова поднялись к плечу и снова нежно скользнули вниз. Моё тело покрылось мурашками. — Он… Он даже ничего против не сказал, — выдохнула я сквозь слёзы. — Ничего. Она сидит на моём месте, а он даже слова не сказал! А когда эта стерва Смирнова… Почему он не мог так же, как ты, заступиться за меня? Почему он всегда… Всегда где-то не здесь и всегда не вовремя? Голос мой срывался на истерические ноты. Я вытирала лицо рукавами, но слёзы текли снова и снова. Рома вздохнул. — Потому что он не я, Яна. Он не умеет по-другому. Он забит своим отцом в угол, и сейчас он просто в ступоре. Он тебя любит, я это вижу. Но он… Он не умеет драться в открытую. Ему нужно время, чтобы собраться с силами. А тут всё навалилось разом. — А на меня не навалилось? — я повернулась к нему, и лицо моё, наверное, было красным и опухшим от слёз. — На меня тоже навалилось! И я должна это терпеть? Сидеть и смотреть, как эта сука… Как она с ним шепчется? Как все на меня смотрят, как на дуру? И знать, что он там, в двух шагах, и не может даже… Даже проводить меня домой, когда надо было! Он даже этого не сделал! Я выпалила всё, что копилось со вчерашнего дня, все обиды, все сомнения. Рома смотрел на меня, и в его глазах не было осуждения. Была только какая-то огромная, тёплая печаль. И что-то ещё, от чего мне стало ещё страшнее. — Ты права, — сказал он просто. — Ты абсолютно права во всём. Он должен был. Нет, не должен… Он обязан был! И он не сделал. И это больно. Потому что ты заслуживаешь большего, Яна. Ты заслуживаешь парня, который будет рядом не только когда ему самому плохо, а всегда. Который будет драться за тебя с кем угодно, даже со Смирновой. Который не позволит никому посадить кого-то на твоё место. Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель, усугубляя рану, но и давая странное, грешное облегчение. Кто-то видел. Кто-то понимал. Кто-то говорил то, что я боялась признать самой. И тогда он обнял меня. Не как вчера — порывисто и сильно. А нежно, осторожно, как будто боялся разбить. Он притянул меня к себе, и я, ослабленная слезами и опустошением, не сопротивлялась. Уткнулась лицом в его куртку. Он гладил меня по волосам, по спине, шептал что-то успокаивающее: — Всё нормально… Всё пройдёт… Ты сильная… И в этом объятии не было той безысходности, что я чувствовала с Антоном в последние дни. Тут была такая уверенная, надёжная сила, и это было так неправильно. Так предательски хорошо. Я закрыла глаза, позволяя себе на минуту просто не думать, просто чувствовать эту опору, которой так не хватало всё это время. И в этот момент в конце коридора появилась фигура. Антон. Он стоял и смотрел на нас. На то, как Рома обнимает меня, как я прижалась к нему. На его лице не было ни злости, ни ревности. Только полное, абсолютное недоумение и растерянность. Как будто он увидел что-то, что его мозг отказывался понимать. Да его мозг этой химии между мной и Ромой даже бы и при желании не понял. — Яна? — тихо позвал он. Рома не отпустил меня сразу, а медленно, как бы давая мне время прийти в себя, разжал объятия. Я отодвинулась, потирая заплаканные глаза, чувствуя новый виток стыда — теперь уже перед Антоном. — Что… Что происходит? — спросил Антон, делая шаг вперёд. — Яна, ты плачешь? Рома, а ты чего здесь? — Чего-чего, — отозвался Рома, и в его голосе впервые зазвучали нотки раздражения, направленные на Антона. — Утешаю. Потому что кто-то же должен, блять, это делать! Потому что ты, брат, сегодня вёл себя как последняя тряпка. И это, заметь, не в первый раз! Антон поморщился, будто от удара. — Я… А что я мог сделать?! Лилия Павловна уже всё решила! А Катя… Я же сказал ей заткнуться! — Сказал! — фыркнул Рома. — А я её заставил! — он ткнул указательным пальцем воздух в сторону Антона. — Видишь разницу? Яна тут рыдает, потому что её публично унизили, её место заняли, а её парень стоит и мычит что-то невнятное. Красота! — наигранно усмехнулся Рома. Антон смотрел на меня, и в его глазах читалась настоящая паника. Он не ожидал такой ярости от Ромы. И, кажется, не ожидал, что я буду в таком состоянии из-за его же собственного поведения. — Яна… Прости, я… Я не хотел. Я не думал, чтобы всё так… Я пытался поговорить с отцом, но он… — Вечно ты пытаешься! — сорвалась я, наконец найдя голос внутри собственного тела. Слезы снова навернулись на глаза, но теперь это были слезы гнева. — Вечно ты не думаешь! А я должна думать за нас двоих? Я должна терпеть, когда эта дура сидит на моём месте? Я должна слушать, как про меня говорят, что я «на одну ночь», и ждать, пока ты соберёшься с мыслями? Я устала, Антон! Устала быть твоим тылом, твоим психологом, твоим единственным светом в окне! А где ты, когда мне так нужен? Где ты был вчера? Где ты был сегодня? Я кричала, не сдерживаясь, и каждое слово било по нему хлыстом. Он бледнел, отступал, его глаза становились огромными от боли и непонимания. — Я… Я люблю тебя, — выдохнул он, и это прозвучало как последний аргумент, как молитва. — А что толку от этой любви, если ты не можешь даже слово против сказать? — прошептала я, и в голосе моем уже не было сил, только ледяное разочарование. — Если из-за этой Лены ты не можешь просто проводить меня домой? Если из-за неё я должна сидеть с другим парнем, и смотреть, как ты шепчешься с этой сучкой! Он стоял, опустив голову, будто раздавленный самосвалом. Он не находил слов. И это было самым страшным. Рома сидел рядом, но его молчание сейчас было громче любого крика. Оно было приговором всему, что произошло между всеми нами за этот маленький промежуток времени. Я сползла с подоконника. Ноги дрожали. — Я пойду домой. Мне плохо. — Я провожу, — сразу встал Рома. — Нет, — резко сказала я, глядя на Антона. — Пусть он проводит. Если может хотя бы немного побыть мужчиной. Антон вздрогнул и кивнул, не глядя на Рому. — Да. Да, я… Я провожу. Но в его голосе не было уверенности. Была только покорность и страх — не за меня, а перед тем, что сейчас происходит, перед этой новой, рыдающей и злой Яной, которую он никогда не видел. Я вышла в коридор, и он поплёлся за мной. Рома не пошёл следом. Я чувствовала его горящий взгляд у себя на спине. Взгляд, в котором было всё: и понимание, и боль, и то самое «я же говорил», и что-то ещё, от чего сердце сжималось в комок вины и страха. Лилия Павловна отпустила без лишних вопросов. В целом, сахар в прошлой школе всегда играл мне на руку – учителя боятся обмороков из-за собственной медицинской некомпетентности. Поэтому уйти домой проблемой не было никогда. По дороге домой мы молчали. Антон пытался что-то сказать пару раз, но я его останавливала. Мне было нечего ему ответить. Всё уже было сказано. Всё, что было тёплого и светлого между нами, теперь засыпало осколками сегодняшнего дня. И я не знала, можно ли это собрать обратно. Да и хотела ли я? А когда мы подошли к моему дому, он, наконец, выдохнул: — Я всё исправлю. Я поговорю с Лилией Павловной. Я заставлю отца… Я найду способ... Только прости меня, пожалуйста, и пусть всё будет как прежде… Я посмотрела на него. На его испуганное, детское, именно детское, мать твою, лицо. На этого мальчика, который в один миг стал для меня и самым дорогим человеком, и источником самой сильной боли. — Не знаю, Антон, — тихо сказала я, расстроенно мотая головой. — Я просто не знаю… И как прежде я точно не хочу. Я вошла в дом, закрыв дверь, не оглядываясь. Оставшись наедине со своей разрушенной вселенной, с жуткой квинтессенцией ненависти, обиды, стыда и страшного, неотвратимого понимания: что-то сломалось. Не просто пошатнулось, а сломалось окончательно. И виноваты в этом были все. И Лена. И отец Антона. И сам Антон. И Рома. И я сама. Но как теперь это починить — не представлял, кажется, никто.