Корица и исчерпанная удача

— И как тебя только угораздило? — вздохнул отец, присаживаясь на корточки передо мной. От него все еще пахло корицей, его любимой пряностью. — ты ведь умный мальчик, Пит. Умнее меня, это уж точно.  Я шмыгнул носом, отказываясь поднимать лицо, зарывшись им еще глубже в сгиб локтя. Обе руки затекли, но я все равно оставил их в прежнем положении.  — Криворукий болван! Десять лет я тебя ращу и кормлю, а ты треплешь мне нервы? Испортил товар, так еще совести хватило огрызаться! — до сих пор бил по перепонкам разъяренный рев матери в унисон с ремнем, со свистом разрезающим воздух. Один из первых дней моей помощи в пекарне закончился на жестокой ноте. — Почему она меня ненавидит? — спросил я так тихо, что сам себя едва услышал. Не получив ответа спустя несколько секунд, я понадеялся, что отец меня не расслышал. — Она тебя не ненавидит. Элма просто… что ж, у неё собственный подход к воспитанию, — проговорил также тихо отец, безуспешно пытаясь подобрать слова, способные утешить ребенка. От последнего предложения красные полосы на спине стали саднить только хуже прежнего.  — От упреков я не стану быстрее или сильнее, — выплеснул яд я, кидая свирепый взгляд на отца, прекрасно понимая, что срываю свою злость не на том человеке. А может, и на том. Разве хороший отец позволит своей жене пороть детей за малейшие провинности? — а от ударов я не научусь всему на свете тотчас и не начну уважать её лишь потому, что она моя мать. Вновь затянувшееся молчание выводило меня из себя. В нашем доме хороших собеседников не было. Братья с их перенятыми от матери фразами и насмешками были едва ли сноснее её самой. Лишь с отцом иногда удавалось найти хрупкую ниточку, связывающую нас вместе и объединяющую против остальной семьи. Но Отто Мелларк был известен за свой хлеб, а не за прекрасное умение поддержать разговор. Иногда он мог не говорить неделями, если не считать парочки слов, которыми он перебрасывался с покупателями.  — Ты простудишься, если будешь сидеть на полу здесь, — вставая в полный рост, наконец подал голос отец.  — Я предпочту компанию подвальных крыс вашей, — буркнул я, не двинувшись с места. Отец вздохнул, но больше не настаивал. Его грузный силуэт отбрасывал тень на каменные стены подвала, делая маленькое пространство ещё теснее. Я прикрыл глаза, мысленно оказываясь далеко отсюда. Яркие краски вырисовывали огромный зеленый луг. Безлюдный, но в лучах закатного солнца до невозможности красивый. Говорят, нельзя представить то, чего не видел своими глазами. А я могу. Прекрасный мир, который не застала ни единая живая душа во всем Панеме, был главной музой моих акварельных фантазий.  Почувствовав, как кто-то приземлился плечом к плечу ко мне, я вынырнул из фантазий, недоуменно глядя на отца.  — Ты простудишься, если будешь сидеть на полу здесь, — передразнил его я шёпотом.  Отец улыбнулся. — Твой острый язык когда-нибудь сведет нас обоих в могилу, — прокомментировал он, но его тон казался довольным, а не раздраженным.  — Мама обещала вырвать его с корнем, так что можешь не беспокоиться, — пробормотал я, снова отворачиваясь. Резкое движение отозвалось вспышкой боли в спине, и я стиснул зубы, цепляясь за остатки упрямства.  Тишина снова накрыла нас тяжёлым одеялом. Но на этот раз она была иной — тёплой. Спокойной. Голос матери в голове поутих.  — Хочешь, испечём что-нибудь? — вдруг предложил отец.  Я медленно поднял голову. Его голос был негромким, почти заговорщическим, словно он предлагал что-то запрещённое. В каком-то смысле так оно и было. Мама не позволит «криворукому болвану» приближаться близко к кухне до следующей недели, а вновь загрузит ненавистной мне работой по дому. Но отец, несмотря на его уступки ей во всем, всё равно предложил. Я поколебался лишь мгновение, прежде чем кивнуть. Отец поднялся первым, протянул ко мне руку, но когда я лишь уставился на неё в ответ, то просто кивнул на дверь, позволяя мне самому решить, когда я поднимусь.  Я с трудом встал, с досадой жалея, что отказался от помощи. Он ждал у выхода, будто охраняя мой медленный, осторожный путь наружу. На кухне было тепло, пахло мукой, корицей и чем-то сладким, тянущимся в воздухе липкой лентой. Отец молча поставил передо мной большую миску и высыпал туда горку муки. Затем сделал в ней углубление — как воронку в песке — и аккуратно разбил туда пару яиц. Он не говорил ни слова. Просто работал. Показывал мне, что делать. И впервые за долгое время я почувствовал, что в этом доме есть кто-то на моей стороне.  — Сегодня ты главный, — сказал он, с ленивой улыбкой наблюдая, как я всыпаю сахар, размешиваю, а потом по локоть зарываюсь в мягкое, живое тесто. С каждой минутой злость отступала. Каждым движением я будто вымешивал её наружу. Смешивал обиду, боль и одиночество — в тесто, в этот вечер, в запах меда и корицы. Когда первый противень печенья оказался на столе, я невольно задумался, как было бы здорово, нанеси я на них свои акриловые и акварельные краски. Отец уселся напротив меня, вытирая руки о старый, когда-то белый фартук. Он долго молчал, а потом вдруг сказал: — Всё, что делаешь, делай с душой, Пит. Даже если мир вокруг слишком груб для этого. Я сжал кулаки на коленях, ощущая, как тёплый, ещё живой запах теста обволакивает меня, как вторая кожа.   — Страх и вспыльчивость поведут тебя не по той дороге. Твое доброе сердце чудом сумело стать таковым среди… не самых лучших людей, — отец сжал губы в тонкую линию, его голос слегка надломился. — Пообещай, что не позволишь ничему и никому посеять в нем что-то темное. Не позволишь изменить себя. — Я постараюсь, — ответил я, почти шёпотом. И в тот момент мне казалось, что я действительно смогу. Что всё ещё впереди. Что мир, каким бы он ни был, можно переписать заново — мазками на акварельной бумаге или движением рук в мягком тесте… Эффи Бряк разворачивает бумажку, произнося два слова, смысл которых до меня дойдет позже. Оказывается, отец стоит не так далеко, как мне показалось до этого. Встречаясь взглядом с его выцветшими от возраста глазами, я задумываюсь, помнит ли он тот тихий вечер в пекарне. Спустя мгновение, реальность накрывает меня, как лавина. Отец всё ещё смотрит прямо на меня, но он будто бы видит не сына, а призрака. — Пит Мелларк! — слышу я, хотя все молчат. — Пит Мелларк!  Собственное имя устами Эффи Бряк повторялось гулом в моей голове, но взглянув на неё, я заметил, что её губы не двигались. Просто мой разум запоздало переваривает услышанное.  Я не чувствую рук. Ног. Только холод где-то в груди. И будто бы наблюдаю всё со стороны: вот мальчик с пепельными волосами растерянно оглядывается по сторонам, как дурак. «Что ты ищешь в толпе? Никто за тебя не вступится, олух!» хочу крикнуть ему я.  Вот он выходит из ряда, идёт по коридору из людей. Вот ступени сцены, вот Китнисс — прямо перед ним. Сжимаю руки в кулак так, что ногти оставляют на ладонях отпечатки в виде полумесяцев. Я — больше не наблюдатель. Я — зверушка, идущая прямо в капкан на потеху публике.  Шагаю на сцену, больше не оборачиваясь на семью. Не хочу видеть, как они будут плакать. Или как не будут.  Эффи Бряк спрашивает, не будет ли добровольцев. Конечно, нет. Мои братья? Один уже совершеннолетний, а другой младше меня. Беннок, даже будь его имя все еще в шаре, притворился бы, что мы не знакомы. Рай — его уменьшенная копия. Не то чтобы я виню их обоих за это. Мэр длинно и нудно зачитывает «Договор с повинными в мятеже дистриктами», как того требуют правила церемонии. Каждый год, когда Жатва подходит к этой части, подростки расслабляются, что удача оказалась на их стороне, и начинают тихо перешептываться. Я больше не среди них. Я стою рядом с Китнисс Эвердин: девочкой в красном платье и с двумя косичками, девочкой под проливным дождем, девочкой со стрелолистом в руке, девочкой-героиней. И все же, я не чувствую привычного трепета сердца. Ведь удача не на моей стороне. —…Капитолий милосерден. На акт повиновения он отвечает актом щедрости и заботы. Аксиома такова: из года в год заключенный между дистриктами и Капитолием договор служит прочной опорой для всего Панема, — наконец заканчивает читать мэр, плохо скрывая собственное облегчение от завершения  церемонии. — Теперь, трибутам положено пожать руки.  Я первый протянул руку, мысленно молясь, что она не вспотела: сам я едва чувствовал конечности. Вытирать ладони о штаны, стоя на сцене и в центре всего внимания — идиотский способ создать первое впечатление о себе перед публикой Капитолия. А может, я как раз таки и был идиотом, потому что имел смелость думать, что чье-то впечатление мне на арене поможет. Я уже мертв, просто гвозди в крышке моего гроба еще не до конца забиты.    Китнисс аккуратно отвечает на рукопожатие. Моя широкая, тёплая ладонь сжимает её — прохладную и легкую, как лепесток. Я снова сплю? Если это правда сон, мне бы хотелось никогда её не отпускать.  Глаза Китнисс немного светлее, чем мне казалось раньше. Неудивительно, мы ведь никогда не подходили к друг другу настолько близко, как сейчас. Из-за этого осознания я крепко сжимаю руку Китнисс, ведь это в первый раз. И, наверняка, в последний. Играет гимн, и мы стоим, повернувшись к толпе. Сын пекаря и охотница. Краем глаза я замечаю пальцы Китнисс, нервно теребящие смятый кусочек ткани, за который хваталась Прим. Желудок скручивается в тугой узел. Одна лишь мысль оставляет след в моем затуманенном сознании: Во что бы то ни стало, я сделаю все невозможное, чтобы ты вернулась домой.