Доброволец

Площадь Дистрикта-12 переполнена, дышать нечем, а воротник рубашки, до этого никогда не мешавший, будто бы впился в глотку. Маски на лицах людей каменные, даже маленькие дети не улыбаются. От вида миротворцев и сцены, так не вписывающихся в это родное, прекрасное место, хочется вырвать. Да вот только не куда. Все стоящие настолько плотно прижаты к друг другу, что я невольно задаюсь мыслью: хуже умереть от давки в толпе, или вновь беспомощно узреть, как двое несчастных поднимутся на сцену, прощаясь с семьей и жизнью?  Я стараюсь ни о чем не думать. Злосчастная тревога все сильнее охватывает разум; я чудом не делаю ошибку, записывая свое имя у чиновника. Не пытаюсь искать братьев в толпе. Уже давно выучил этот порядок — как нас всех расставляют по возрастным группам, как подставляют спины под взгляд миротворцев. Тем более, Беннок больше не находится под риском быть выбранным, в отличие от меня и Рая. Его светлую макушку я замечаю рядом с родителями, стоящими по периметру.  Мои друзья и одноклассники устремили пустые взгляды вперед - на временную сцену перед домом Правосудия. Когда я присоединяюсь на площадке к ним, мы даже не здороваемся. А в школе притворимся, что не видели друг друга здесь. Не видели, как страх смерти заставляет самых бравых сжаться, а самых громких - молчать. И я сливаю своё дыхание с их молчанием. На сцену смотреть не хочется. Но мы смотрим. Мы всегда смотрим. Эффи Бряк разодета настолько красочно, что все и всё вокруг еще больше сливаются с серостью Дистрикта-12. Её розовый парик напоминает воздушный зефир, да и сам наряд выглядит нелепо, хотя в Капитолии это явный писк моды.  Люди без сердца и вкуса. Пустующий стул рядом с сопровождающей, наконец, занимает Хеймитч. Пьяный в хлам. Даже не смешно — предсказуемо. Я невольно вздыхаю. Многие местные его презирают: нахальный, циничный, и почти никогда не трезвый, но тем не менее первый и единственный за всю историю житель Деревни Победителей нашего дистрикта. Богач, к которому не испытывают ни зависти, ни уважения. Однако мой отец никогда не говорил о нём плохо. Ни разу. Каждый раз, при упоминании Эбернети, в его голосе была не злость, а тихая, тягучая печаль. Наверное, поэтому и я не могу по-настоящему презирать Хеймитча. Он — как предостережение или, может быть, как зеркало того, кем может стать каждый из нас, если не повезёт достаточно, чтобы быть выбранным, но достаточно, чтобы победить. Речь мэра — словно заезженная пластинка. Те же фразы, что звучали в прошлом году и много лет до того: история Панема, тринадцать дистриктов, восстание, великая победа Капитолия, наказание, Игры. Мы все знаем эту речь наизусть. Мы все ненавидим её одинаково. Лишь услышав бодрый женский голос, я включаюсь в происходящее вокруг. Белозубый рот Эффи Бряк произносит фирменное: «Поздравляю с Голодными играми! И пусть удача всегда будет на вашей стороне!».  Вот бы она хоть раз сказала это без улыбки. Мне шестнадцать лет — это значит, моё имя в шаре пять раз. По правилам, в Жатве начинают участвовать с двенадцати лет. Первый раз твое имя вносится один раз, в тринадцать лет – уже два раза, и так далее, пока тебе не исполнится восемнадцать, когда твое имя пишут на семи карточках. Это касается всех без исключения граждан Панема во всех двенадцати дистриктах. Пять листков с моим именем это шанс из тысяч, но всё же шанс. Мы все это знаем. А у тех, кто берет тессеры, имена вписаны в разы больше. Поэтому на моем месте волноваться довольно глупо. И все же… Пытаюсь не смотреть в сторону Китнисс, но в такие моменты невозможно не думать о ней. Она стоит в одном ряду с другими подростками из Шлака. Уже отсюда заметно, как напряжены её плечи. Но подбородок вздернут вверх, серые глаза глядят куда-то в сторону, а губы даже будто дергаются в легкой улыбке. Китнисс всегда была сильнее, чем кто-либо из нас. Не громко. Не вызывающе. Просто — сильнее. Я не знаю, как ей это удается. Я бы многое отдал, чтобы уметь также. Я наблюдал за ней издалека с самого детства. Не после случая с хлебом, нет. Задолго до этого. Но я полностью убедился в своих чувствах к Китнисс в один из тех редких дней, когда отец позволял мне пойти с ним на рынок. Он считал, что мне полезно смотреть, как живёт дистрикт за пределами пекарни. Ну а мне хотелось просто вырваться. Китнисс тогда была совсем ребёнком — двенадцатилетняя, хрупкая, с темной косой и рюкзаком, наполовину набитым травами. После гибели мистера Эвердина и моего поступка в ту дождливую ночь возле пекарни, прошло полгода. Она стояла у одного из прилавков, торгуясь с тёткой, которая всегда меня пугала. И всё же вела себя уверенно, будто делала это уже сотни раз. Скорее всего, так и было. Краем глаза она заметила стоявшую поблизости маленькую девочку. Испуганную, в рваном платье, обессилевшими от голода глазами глядящую в пустоту. Она была возрастом примерно как Прим - младшая дочь Эвердинов. Китнисс наклонилась к ней и достала из кармана несколько голубоватых, невзрачных клубней. Протянула. — Китнисс, — сказала она, заметив вопросительный взгляд ребёнка. Я сперва подумал, что она так представилась, но получше рассмотрев клубни в её руке, понял: это не имя, это  — название. Клубни назывались китнисс. Её отец дал ей имя в честь этого растения.  — Это стрелолист. Если сварить, не хуже картошки будет. Девочка улыбнулась — впервые за весь день, как мне тогда показалось. Китнисс не взяла ни монеты, просто кивнула и отвернулась, будто ничего особенного не случилось. Но я запомнил. Запомнил, как доброта может быть тихой. Как смелость не нуждается в зрителях. И с тех пор я осознал, что никогда не смогу перестать смотреть на Китнисс, даже если она никогда не посмотрит на меня. На сцене Эффи Бряк торжественно подходит к большому стеклянному шару с именами девочек. Её движение — будто танец: медленное, выверенное, театральное. В этой руке — чужие судьбы, а она улыбается, как будто разыгрывает лотерею на праздник урожая. Её пальцы ныряют в прозрачную чашу. Перемешивают бумажки. И вытаскивают одну. Мир замирает. — Примроуз Эвердин, — читает Эффи. Голос её прозвучал громко и в то же время будто издалека. Промелькнувшее имя словно вытягивает воздух из легких. В груди становится тесно, как будто кто-то вдавил кулак прямо между рёбер. Прим. Маленькая Прим. Та, чье имя, как уверяли себя все, просто не может быть выбрано.  Кто-то вскрикивает. И я вижу, как Прим, пошатываясь, с бледным испуганным лицом, направляется к сцене. Она идет вперёд на негнущихся ногах, будто игрушка, потерявшая пружину. Блондинистые волосы слегка выбились из косички. Её маленькие пальцы сжаты в кулаки, будто это поможет удержаться на ногах. У неё был только один листок. Один. Из тысяч. И именно он… Толпа гудит. Но в этом шуме я сразу слышу, как Китнисс кричит имя сестры: — Прим! Прим! И этот крик будто отрезвляет меня. Я оборачиваюсь — она прорывается сквозь ряды, несясь прямо к сцене. Китнисс отталкивает Прим назад, её голос звенит над толпой: — Я доброволец! Я хочу участвовать в Играх! На сцене замешательство. Даже Эффи на мгновение теряется — никто не помнит, как это вообще должно работать. Я слышал, что такое случается в других дистриктах. Где трибуты — почти герои. Где ради «славы» готовы встать под пушечный залп. Но в нашем дистрикте «трибут» значит ровно то же, что и «труп». Все выбранные дети Двенадцатого, кроме Хеймитча, возвращались из Капитолия в деревянных гробах.  — Чудесно! – восхищается Эффи Бряк. — Но… мне кажется, вначале полагается представить победителя Жатвы и… только потом спрашивать, не найдется ли добровольца. И если кто-то изъявит желание, то мы, конечно… – все более неуверенно продолжает она. — Да какая разница? – вмешивается мэр. Я не знаю, как я дышу. Просто стою, наблюдая, как всё рушится, не в силах помочь.  — Какая разница? – ворчливо повторяет мэр. — Пусть идет. Прим хватает своими тонкими ручками одежду сестры, словно вцепилась в неё всей душой. Иступлено кричит, умоляет: — Нет, Китнисс! Нет! Не ходи! — Прим, пусти! — резко говорит Китнисс, голос твердеет. Я вижу, как она сдерживается, чтобы не заплакать. Сильнее, чем кто-либо из нас Гейл появляется внезапно, оттаскивает Прим на руках: она брыкается, как зверь в агонии. Он говорит что-то Китнисс, уносит Прим к матери, успокаивая её, хотя сам напряжен, как никогда. Китнисс остаётся одна. Она поднимается по ступеням — и становится тем, кем быть не должна. И именно в этот момент я понимаю, как наивно я верил, что мои молитвы способны что-то изменить. Каждый год я стоял здесь и молился лишь об одном: пусть выберут не Китнисс. Пусть это будет кто угодно, только не она. Я даже не просил, чтобы не выбрали меня — пусть. Только не она. И вот, ее всё равно забрали. Ужасно не видеть никакой логики во всём этом. Не быть в силах ни понять, ни остановить. Эффи сияет. Еще бы — когда в последний раз в нашем дистрикте давали пищу для зрелищ? — Браво! Вот он, дух Игр! Как тебя зовут? — Китнисс Эвердин, — говорит она. Голос глухой, но чёткий. — Держу пари, это твоя сестренка. Не дадим ей увести славу у тебя из-под носа, верно? Давайте все вместе поприветствуем нового трибута! — заливается Эффи  Никто не аплодирует. Ни один человек.  Единственный акт своеволия, который мы можем себе позволить, не получив наказание от Капитолия — молчание. Мы не с вами; мы все против этого, но сделать ничего не можем.  Китнисс стоит на сцене, прижав руки к бокам, но не дрожит, словно высеченная из камня. И я понимаю, что выбора у неё не было. Она даже не думала. Она бросилась вперед, потому что это — Прим. И вдруг — кто-то подносит к губам три пальца левой руки и поднимает их вверх, в сторону Китнисс. Потом другой. Потом ещё. И вот уже весь Дистрикт — от первых рядов до дальних углов — протягивает руки в её сторону. Меня охватывает что-то похожее на… трепет. Древний жест означает восхищение и признательность. Им прощаются с теми, кого уважают и любят. Китнисс Эвердин сделала то, что почти никто не смог бы.  Сейчас она не смотрит ни на кого. Только прямо перед собой, будто впереди есть что-то, способное всё исправить. Но там — только тень от флагов Капитолия и тусклый солнечный свет. Воздух плотный, он не даёт вдохнуть. Всё вокруг как в тумане — голоса, лица, камеры, даже солнце — как будто заволокло пеплом. И в этом оцепенении со стула встает Хеймитч. Он идёт, шатаясь, будто борется с гравитацией или с демонами в собственной голове. На нём мятая одежда, волосы спутаны, в глазах — что-то безумное, почти жалкое. И всё же он продолжает. — Посмотрите на неё. Посмотрите на эту девочку! — орёт Хеймитч, обнимая Китнисс за плечи. — Вот это я понимаю! Она… молодчина! — объявляет он, и голос его дрожит не от пьянства, а от чего-то более живого, настоящего. — Не то что вы! Он отпускает её, и мне почему-то становится чуть легче. Он идёт к краю сцены и тычет пальцем в камеру: — Вы — трусы! Толпа не двигается. Камеры не отводят объективов. А я не знаю, на кого он кричит — на толпу? На тех, кто следит за нами из Капитолия? Или просто — в пустоту, в которую сам давно рухнул? Но узнать мы уже не успеваем. Он открывает рот, будто собирается сказать еще — и валится со сцены, как мешок с мукой. Приземляется с глухим стуком и не двигается. Толпа ахает. Кто-то засмеялся нервно. Миротворцы подбегают, поднимают его, а он уже безвольный, обмякший. И на этом всё — шоу Хеймитча заканчивается.  И пока все камеры устремлены на нашего безнадежного пьяницу, я гляжу на неё. Китнисс расправляет плечи, смотрит вдаль; в её голове сотни мыслей. О Прим. Или о лесах. Или о том, что произошло всего несколько минут назад. — Какой волнующий день! — щебечет Эффи Бряк, поправляя парик, который съехал почти на ухо. — Но праздник ещё не окончен! Пришло время узнать имя юноши-трибута! Я отвожу взгляд, пытаясь не думать. Не о том, как несправедливо всё это. Не о том, что теперь ее могут убить. И уж точно не о том, что имя, которое назовут следующим, может быть моим