Часть 5.2. О бедном мороженом замолвите слово

      Я не сразу поняла, что я нахожусь в физическом плане, хотя затылком вполне реально ощущала тупую боль и острый косяк позади — первая часть анализа своего мироощущения дребезжала в памяти, звеня на переферии фантомными сосульками.       Возможно это бились стекла и ёлочные игрушки.       Не было того тягучего перехода для входа в право пользования телом, не было ничего из того, что бы напоминало о себе мне и ещё о чем-то таком, что я не сразу поняла и осознала как реальность в полном её объёме. Будто я вынырнула из омута, но меня забыли предупредить, как нужно дышать. До этого тело выполняло свои функции на автомате, вне зависимости, кто до этого рулил ситуацией.       Я.       Или она?       Вторая — дышать полной грудью, уже забыв, как дышать/что это значит, то ещё удовольствие - каждый раз, как первый. Особенно если ты сам давно не нуждаешься в воздухе, слышать, на самом деле, впервые звук дышащего тело самостоятельно — удивительно, что я только что смогла заметила эту особенность, оно дышит! — без посторонний помощи в виде рефлексов отвлекало, успокаивало и как-то давало отвлечься, что на самом деле произошло.       Происходило.       По идее я вообще ничего не должна была чувствовать, ни сопереживать, ни бояться, ведь меня это в принципе не касается. Я тут временно. Пусть и очень долго. Пусть и почти забыла всё, что было до этого.       Только Блум. Только её проблемы. Только её жизнь. Только её история.       Это бесило.       (Когда я думала об этом.)       До колючих слёз. До хрипа в осипшем горле. Она кричала, или кричала я — это не так важно. Теперь. Неважно.       Всё было не правильно. Слишком не правильно. С самого начала. С каждого жеста, вздоха, манеры речи, поведения, походке, уровня почтительности, что скакал, как тот же Кико, что каким-то краем мысли ощущался под перевернутым зелёным креслом.       Обломки потолочных плинтусов валялись на полу, по которому были разбросаны куски мусора и осколки деревянной тумбы. Именно что деревенной, а не из фанеры, из которой делали практически всю мебель.       Почему никто не заметил, что всё не так.       Что всё не правильно.       Не так, как должно быть.       Картинка рушилась с первыми признаками обморожения, болью в суставах и вырваном клочке волос. Чужих волос и даже не моих, я впервые задумалась о том, как это неестественно звучит, когда какая-то охреневшая сучка рвёт твои волосы, наматывая рыжие и нисколько не твои патлы на кулак, впиваясь острющими, как бритва, когтями в нежную кожу голову.       Та неприятно зудела, оттаивая вместе с телом и мной в нём.       Настроение металось на планке как щас, что именно не известно, но то, что вот-вот здохну от пережитого за один раз потрясения возможно.       Но это тело живучее.       Я в принципе не живая, а может и да, фиг его знает. Это же Магия, ёпта.       А у неё свои законы. А закон, есть закон. Закон нерушим.       Как же я это всё ненавижу…       Виски гудели, губы щипало, конденсат стекал по коже оттаявшей водичкой со вкусом пота и кислой сладости. Гадость.       Хотелось плеваться, орать, и снова побиться головой о потолок, но уже самостоятельно. Без помощи Сторми, что до этого устроила мини-торнадо в комнате, кружив несчастную малолетку в воздухе.       Они знали, что Блум ничего не сможет им сделать, уж кто-кто, а девочка не настолько дура, чтобы шмалить магическим одноимённым огнемётом по собственному дому. Тогда бы если бы не все сгорели, то как минимум бы покалечились. И даже не в страхе перед тем, что им с родителями будет негде жить, которыми в наглую манипулировали три чёкнутные… И…Чёрт…       Думать было больно, но терпимо, кадры кружимой по гостиной феи сменялись на звенящий хохот старшей из ведьмовской тройки. Айси не отказывала себе в удовольствие.       Морозные обьятья сжимали плечи в фантомные обхятьях, а нервы пытались достучаться до обмороженных окончаний в повреждённых участках тела, а они были повреждены, приняв урон на себя. Нужно было встать, выколупаться из ледовых оков и оценить ситуацию.       Не думаю, что Айси заботилась о том, чтобы не навредить и не покалечить ту, по чьему щелчку пальцев, будь она ещё чуть более отмороженной, чем она сама, сжечь всю их троицу без мысли о том, что надо чем-то разводить кострища и стругать частокол. Айси была слишком занята запугиванием и навешала на себя слишком много обязательств.       Уж кто-кто, а вершитель судеб из неё был так себе, а Блум была не способна на локальное аутодафе, как и я была не способна на такое — наверное, но это не точно — по причине своей неспособности влиять на физический план без костыля в виде физического тела, что не очень то горело желанием, чтобы им рулила я.       Да и я особо-то и не стремилась. Не тот уровень мотивации, когда ты большую часть своего бытия являешься миру ака обдолбаная сущность не в состоянии трезво анализировать, полоскаемая чем-то, а может кем-то, не в состоянии внятно ощущать себя.       Повелевать.       Сейчас же, как-то не было и мысли, что я что-то делаю плохо.       Плохо сделали мне.       Плохо сделали ей.       А значит быть хорошей для некто, кто бы посчитал, что я делаю плохо, по отношению к Цветочку, забирая его жизнь и право выбирать, мне не было смысла.       Цветочек между прочим тоже не давал мне жить. А я не просила, и уж тем более не горела желанием, очутиться здесь и наблюдать всё это.       И уж тем более ощущать и чувствовать боль, так ладно бы её ощущала она, её чувствовала я, пока эта бестолочь шла на таран собирая всё новые шишки.       А боль я не любила чуть больше, чем то, что мне могут повелевать и уничтожать мою зону комфорта.       Как минимум, я если не смирилась со своим бытиём, то привыкла.       Иногда гуляла, смотрела на мир, любовалась им пока была возможность, чаще всего на улице и вдали от дома, но всё же… Не думаю, что кому-то что-то испортила, как минимум доканала, но мой импровизированный день сурка меня так точно и ещё как, как и пальцы, что едва двигались. Которые, как никогда ощущались плотными, а не эфимерными, не проходящими сквозь твёрдые предметы, не смотря на скрип промёрзших суставов, что впервые ощущались своими, кривыми и до ужаса холодными. Колени тоже не особо слушались, но что было, то было…       Моей частью. Эдаким продолжением меня…

***

      Вдох-выдох.       Стелла вопреки всем нежным чувствам соседки, в чьё исчезновения я хоть и верила, но как всегда недоверчиво к нему относилась, была едва не послана нахуй вместе со всем магическим миром.       Едва. И только, только если бы не одно «но».       Я болезненно дышала, с остервенелым мазохизмом отогреваясь в лучах магического солнца, тоскуя по умеренному климату, замученная экстремальной сменой температур, лениво и одновременно судорожно соображая, что же будет дальше, и как воспользоваться ситуацией так, чтобы остаться не при делах и свободной от всевозможных обязательств, думая что мне ещё осталось. Согласиться вернуться или оставить свою-чужую жопу мариноваться на Земле?       А ничего.       Отогреваться и воскресать, было более благоразумно. Да и мусор убрать не помешало бы, как натаявшую воду. Мир миром, свобода свободой, а оставлять грязь за собой, такое себе… Даже если ты хрен с царственной горы и помазаник божий и ещё хрен знает кто. Рваться вперёд было бессмысленно. Бардак сам себя не уберёт, а отпетые на голову власти мельницы тьмы и разврата точно не думали о чувствах отпетой домохозяки и бизнесвумен имени Ванессы, и как бедные земляные будут разбираться с отваливающимся карнизом и дырой в полу, который на минутку Майк крыл каким-то финдипёрстным ламинатом и ковролином для тепла под ним. Так что, нафиг, душевное спокойствие "родителей" вместе с дебетом и кредитом, что не смотря на расширение магазина, как-то не очень сильно-то и сходился, а ссуду выплачивать ещё несколько лет - мне были дороже всяких там проблем мира, Блум и её тараканов. Так что пусть весь мир подождёт. И магический, и замороженный, и ещё хрен знает какой.       Это я тут жертва, и точка.       Примёрзший и закатившийся к нёбу язык был со мной полностью солидарен, мы хранили молчание, лупая сначала в ворсистый ковёр, а после раскорячившись на четвереньках, мазданувшись из вморозившей до этого нас ледяной глыбы на пол. Всё тело при этом ощущалось, как мешок с картошкой, ударяясь о плотные стенки посудины.       Квест, почувствуй себя суповым набором из морозильника, продолжался. Чтож, я совсем не завидую замороженной рыбе, прежде чем оказаться на разделочном столе.       Несмотря на близость, кинувшейся ко мне принцессы, я лишь не по-королевски загромыхала своими костями, возясь на мокром полу, собирая всю грязь с половиц и ворса промокшего ковра, который Блум — засранка такая — обещала пропылесосить, но так и не притронулась, продолжая самовыпил по причине, имени одного небесно-царственного ублюдка, наматавая на рульку из-за пиздежа «любимого» ещё и глобальные вопросы по поводу своего бытия, не подходящести себя на роль возлюбленной Аристократа — с приставой на большую букву — который оказался не просто высокого по сравнению с её неясным происхождением, а целым принцем. Лично меня этот «Прынц» интересовал в меньшей степени.       Моей дурищи не было. Никто контроль не перехватывает, не вытеснял меня и не долбился со дна навязчивыми мыслями, в этой, теперь однозначно своей, голове было подозрительно тихо, если не считать мои и только мои мысли, что казались до нереального внятными.       А боль не размытой акварельными красками, а с вполне отчётливым вкусом растекающегося металла на губах и вкусом оттаивающей кожи. С отогреванием затылок и виски продолжали ныть настойчивее, а я была близка к тому, чтобы тихо выть от боли, как это было в бытие астрала. Иначе я подобрать более подходящий по точности термин была не в состоянии, впиваясь в кожу головы, и путаясь в рыжих локонах, что сейчас, после экспресс воскрешение напоминали помесь грубого каникалона из детского парика и щетины дикобраза, — те торчали во все стороны.       Мне было страшно, тяжело, и непривычно свободно.       Я не сразу поняла, что я такое, напрочь отбив себе мозги о край тумбочки, не сразу заметив застывшую лужу крови тянувшуюся вдоль коридора…