1.1 Леон, 1998.

В полицейские отправляются по двум причинам. Первая — довольно прозаичная. Безучастно поглядывать на тех, кому нужна помощь, уплетая по всем заветам жанра пресловутые пончики. Еда настоящих героев, в конце концов. Правда вот, что нет никакого героизма, но зато есть понятие власти в кармане и в звоне наручников. Вторая — наивная. Подгонять себя альтруистическими порывами, ловить преступников, наказывать виновных, оберегать пострадавших. Как хорошие парни с экранов маленьких телевизоров. Теми «хорошими парнями» хотят быть многие мальчишки, конечно, в первую очередь заинтересованные и в перспективе носить с собой пистолет, чтобы в любой момент застать врасплох нарушителей правопорядка. Леон Скотт Кеннеди вдохновился не фильмами, а живым примером перед глазами. А значит, что он стал жертвой наивного пути. Или он просто не фанат пончиков. Самый усердный ученик полицейской академии, выучивший каждый пунктик в своей записной книжке, способный проснуться и безошибочно перечислить парочку законов, пропускающий все весёлое, что только может подарить юная жизнь едва ли готовых к взрослым реалиям птенцам, проваливается в первый же день на рабочем месте. Причина? Начать бы с устроенного погрома в участке, но это будет неправдой. В свой первый же рабочий день все тот же Леон Скотт Кеннеди убивает несколько десятков или даже сотен мирных граждан. Он перестал считать их где-то часа через два. Он перестал видеть в них людей ещё быстрее, и это, о, это пугало. То, с каким раздражением человек способен хотеть избавиться от преграды на своём пути. Мертвецы не хотят оставаться мёртвыми, они продолжают подниматься, сколько бы раз он ни стрелял метко в голову, пока там не останется ничего, кроме кровавого месива. Поди и разбери, куда мозги успели упасть. Леон думает: «Вы, черт возьми, шутите надо мной», когда слышит за спиной хрип повторно встающего существа. Женщина, мужчина, молодые, старые, он никогда ещё раньше не видел так много разных лиц. Уродовать их дальше пулями, наверное, в какой-то вселенной может звучать милосердно. Леон больше не говорит им отойти. Не предостерегает. Леон вынужден выживать, истребляя тех, кому должен был помогать. Любая из этих женщин могла попросить его снять кошку с дерева — и он бы сделал это. Любой из этих мужчин мог бы обратиться касательно угона автомобиля (или какие ещё бывают проблемы) — и он бы выслушал, занялся этим. «Просто дайте мне спасти кого-нибудь». Он сойдёт с ума, если выберется один. Бремя единственного выжившего не позволит ему жить дальше, дышать, передвигаться, существовать или хотя бы хотеть этого. Не поймите неправильно, Леон не собирается хоронить себя в братской полицейской могиле. Он хочет выбраться и увидеть ещё раз солнце, услышать человеческую речь. . . . почему на это не имеют право другие? Знаешь что? Давай выживем.
 Ты и я. Он возвращается к этим словам снова и снова. Отличная затея, такая незамысловатая, простая, искренняя. Леона она полностью устраивает. Он готов не только пуститься в эту авантюру, но и приложить все усилия, чтобы у них получилось. У них двоих. И он уже не ощущает себя таким одиноким, представляя, как параллельно его пути разворачивается путь другой. Может, это неправда, может, он только надумывает или принимает желаемое за действительное, но кто же запретит ему представлять, что по тем коридорам, где проходит он, способна пройти и она? Они не пересекаются, но он чувствует, что Клэр жива. Раз так, то будет жив и он. Теперь им предстоял долгий путь, стараясь найти хотя бы какое-то пристанище для того, чтобы дух перевести и прийти в чувство. Солнце беспощадно сказывалось на коже, повсеместно запачканной чужой и своей кровью, заставляя ту припекать в моменты, когда принимало положение где-то в зените; Клэр была рада каждой маломальской остановке в тени, которую они делали, потому что Шерри не могла похвастаться выносливостью, как они с Леоном, да и психика у неё была менее восприимчива к тому, что произошло, а поэтому ей надобно было делать поблажки. Первостепенное желание, витающее где-то на подсознательном уровне — просто взять твёрдую губку и содрать с себя всю эту грязь, осевшую на них остатками мёртвого города и таких же мёртвых людей, но реализация немного хромала, намекая на то, что подождать придётся ещё какое-то время, отложив эту затею в долгий ящик; они продолжали идти вперёд, когда раскалённая под ногами дорога ощущалась жаром даже сквозь плотную подошву ботинок, но страдания не длились долго, так как ближе к моменту, когда то самое треклятое солнце начинало опускать к линии горизонта, им посчастливилось наткнуться на брошенный кем-то трейлер. Леон глядит на Клэр мельком. Кажется, она даже улыбнулась, ведь подобное не могло не радовать, однако теперь слишком сложно было воспринимать такие тихие места, как обитель спокойствия, поэтому он видит ещё и то, как свободная её рука уже отточенными движениями потянулась к набедренной кобуре, чтобы вынуть оттуда побитый жизнью пистолет. Нет, всё в порядке. Никому в голову стрелять точно не нужно. Леон подозрителен, осторожен, молчалив и обходящийся только краткими репликами. Дверь трейлера открывается со скрипом. Внутри пусто, но вот теперь их тут трое. Судьба хозяина слишком хорошо известна. Не успел выбраться, убежать прочь, Леон не удивится, если они пройдут еще парочку километров и найдут останки бедолаги. Леону кажется, что он вообще потерял способность удивляться хоть чему-то сейчас, сосредоточенный на цели: держаться рядом с Клэр и Шерри, не дать их в обиду. Клэр постоит за себя и сама. Объективно. Он не может в объективность. Пока не может. — Если честно, то я готова съесть всё, что мы сможем здесь найти, — говорит Клэр, когда они с Шерри неспешно заходят внутрь следом за ним. — Я могу поискать аптечку, чтобы обработать твоё плечо. Предполагаю, что жара только поспособствовало ухудшению ситуации с раной, поэтому лучше это дело опередить. Если найдём воду, то можно будет промыть, а ты, считай, счастливчик. Он переводит на неё взгляд не сразу, застрявший в мыслях, однако все необходимое услышавший. — Будь готова и к тому, чтобы оказаться под арестом за вторжение в чужое жилище, — сухая шутка, Леон криво усмехается, тут же качнув головой. — Забудь об этом. Мое плечо в порядке. Оно явно нет. Ранение жжет, пульсирует, напоминает о себе каждый раз, стоит ему едва-едва пошевелить рукою в сторону. Леон поморщится, но жаловаться не станет. «Бывало и хуже», — сказал бы он, но хуже до Раккун-сити в его жизни не было. Почти не было. — Я займусь им после того, как вы удовлетворите свои потребности. Его ответ вынуждает Клэр шумно выдохнуть, видимо, ей приходится подавить приличный монолог на тему того, почему нельзя пренебрежительно относиться к собственным ранением, и чем в итоге это самое пренебрежительное отношение может закончиться для него. Шерри нужно поспать. Он мельком оглядывает девочку, и что-то тяжёлое опять поселяется в его глазах, брови чуть сводятся к переносице. Девочка потеряла родителей за один день. Леон — тоже. Как много общего теперь у них тут в этой маленькой компании безбилетников. Шерри присаживается на диван, а Леон вытягивает голову в сторону конца трейлера. Если он не ошибается, то… — Вода должна находиться в «запасе» снаружи. Не думаю, что владелец успел ее истратить, — все внимание обратно на Клэр. — Будь аккуратна. Я займусь делом тут. Не почувствовать чужой взгляд в момент, когда в тебе хотят прожечь дыру, проблематично, поэтому Леон чувствует, но соревнуется в упрямстве. У него в характере заложено свое «я» отодвигать в сторону и выдерживать практически любые недовольства, смотря с титаническим спокойствием и уверенностью в том, что он поступает правильно, пока в комфорте не будут все остальные. «Тебе не нравится эта идея, но я не собираюсь отступать», — вот, что говорит его долгий взгляд, ожидающий спора, прежде чем лицо Клэр озарит уставшая улыбка. Леон не сомневается, что так просто от него не отстанут, от Клэр исходит аура той, кто может ногу или руку сломать любому, кто посмеет отвесить не самый лестный комментарий, той, кто упрям не меньше его в том, что считает хорошим делом, но в этом раунде временно выигрывает Леон. У него нет выбора, но невольно уважать ее за это. Да и не хотел бы он оказаться на месте тех, воображаемо-потенциально изувеченных. Здоровой рукой он распахивает холодильник, роется в полках. В первом завалялись кое-какие ингредиенты, на вторых же лежит упаковка хлопьев, безрадостно слипшаяся от жары. Леон изгибает бровь. — Не густо, — впрочем, на что ещё можно было надеяться, королевские завтраки положены в замке, а у них тут придорожная эстетика. Он потряхивает найденную упаковку, оценивающе глядит на яркую обложку и, сделав выводы о том, чем они будут питаться, решительно кивает. — Мое «дело» — завтрак. Выйдет неплохо. Он хмыкает. — Я надеюсь. Клэр же параллельно нему вытягивает из шкафчика не самую лучшую еду, которую стоит есть на голодный желудок. — Обычно родители запрещают такое есть, — она кидает пачку чипсов рядом с Шерри. Девочка немного оживает от таких, чёрт, обыденных вещей. — А мы не твои родители, поэтому ешь. — Чипсы… — бормочет Леон себе под нос, провожая неодобрительным взглядом злосчастную пачку, очень не желая быть в их компании голосом занудства (привет и поклон всем подстебкам в академии), но другой роли ему не дают, а сдерживать комментарии на тему того, что его смущает или откровенно не устраивает, у Леона не получается, так что наступает его очередь весьма скептично относиться к такому решению. — На голодный желудок. Хм, ужасные мы были бы родители. Либо он настолько привык разговаривать с самим собой в этих проклятых коридорах участка, пропитавшихся запахом крови, что уже никогда не отделается от этих порывов. Раккун-сити определённо оставит на них свой уродливый след, если не уже. Но Леон не рискует рефлексировать об этом прямо сейчас, он держит боль в себе, он прячет разочарование, обиду (она вполне уместна, когда тебя так успешно поводили за нос, воспользовавшись добротой, оставив с ощущением, что ты — наивный дурак), он смыкает губы крепко-крепко и возвращается к идее о завтраке так, будто от этого зависит чья-то жизнь. Вообще, но так и есть. Никогда бы он не подумал, что будет ощущать себя инородно, делая настолько банальную и обыденную вещь. Никогда бы он не допустил мысль, что ощущение дробовика в руках станет надёжным и куда более внушающим доверие, чем вилка или ложка. Они — тоже оружие, и Леон делает себе мысленную пометку перестать видеть во всем средство самозащиты. — Пойду добывать нам воду, потому что от обезвоживания нам конец придёт намного быстрее, чем от голода, — слегка покачивая головой, Клэр из-под раковины берет лом и выходит обратно на улицу. — …Ты все же не ешь, пожалуйста, — говорит Леон Шерри, стоит Клэр оказаться вне трейлера, режим «правильного парня» сильнее режима «кто вообще думает о правилах после локального апокалипсиса». — Пока что. Здесь хватит на порцию и тебе. Шуршащая пачкой Шерри перестаёт ею шуршать и признает поражение словами о том, что она «все равно не может их открыть». Губы Леона трогает слабая улыбка, он обещает, что поможет, если та помучает себя нормальной пищей. Кажется, что они находят компромисс, и верно, но медленно устанавливается доверительная связь. Все же Клэр провела куда больше времени с этим ребёнком, Леону бы ощущать неловкость, но в его послужной список входит умение находить с детьми контакт. Боль в плече напоминает о себе и простреливает, вынуждая невольно дёрнуть рукой, схватиться за её источник, сдавленно выдохнуть. Ты за неё пулю словил, а она обманула тебя. Леон качает головой, отгоняя прочь суждения невидимого голоса. Он бы словил ещё раз. Не только за нее, но и за Клэр, за Шерри, если это понадобится. Абсурдная мысль — он знает их всех ровно один день, уместна ли эта бравада? Человек иначе и не может. А Леон, вопреки всем попыткам ходячих мертвецов, все ещё им является. Клэр возвращается, пока он худо-бедно сервирует стол. Блюдо их сегодняшнего дня — омлет с беконом, но без бекона. — Возможно, удача теперь на нашей стороне, — проговаривает Рэдфилд. — Я думаю, здесь осталось чуть больше половины, но на помыть руки, попить, и протереть раны — точно хватит. И, о, Леон, выглядит очень даже ничего, — взгляд её падает аккурат на то, что ему удалось сообразить из всех этих остатков еды. — Ходил на курсы высокой кухни? Он кивает на принесённую канистру, хвалит безмолвно: «хорошая работа», подвигает к ней порцию. — Главное, чтобы на вкус тоже было ничего, — прыскает Леон. — Нет, но теперь задумаюсь о карьере шеф-повара. Раз с этой не задалось. Шутка на шутку — и они вдвоём не тронутся головой. Добавить бы, что ему и курсы психологические не помешали бы после такого, но замечание получится слишком злободневным. Пока они могут делать вид, что все хорошо, что они лишь славно проводят время в трейлере, совсем не брошенные на произвол судьбы и не зависящие от удачных обстоятельств искать места для отдыха. Клэр находит небольшое ведёрко под той же раковиной, чтобы налить туда немного воды и наконец-то помыть руки. — Шерри, давай помогу, — она протягивает к ней руку, на что девочка поднимается и подходит ближе к Клэр, слегка пошатываясь от усталости; они все тут скоро повалятся с ног от этой чёртовой усталости, но продержаться необходимо ещё чуть-чуть, а там хоть на пол лечь — уже отличная альтернатива кровати. Приходится подвинуть стул, чтобы девчонка на него взобралась, так как невысокий рост не позволяет нормально помыть ладони, очищая те от накопившейся в несколько слоёв грязи. Рэдфилд заботливо сливает ей с ведёрка воду, смывая мыльную пену, а после протягивает сухое полотенце. — Молодец, теперь садись и поешь, — она поворачивается к Леону. — Никогда не поздно попробовать и в другом месте эту же профессию. Он едва ли дёргает уголком губ — и ничего не отвечает. Нет, для него уже поздно. Сделать вид, будто ничего не было? Успешно выжечь воспоминания из головы, как пламя смогло поглотить безобразную тварь, севшую им на хвост в поезде? У Леона не получится. Потерять всю семью — это тоже травматический опыт, но такое происходит сплошь и рядом, о таком ты помнишь и скорбишь, но смиряешься, живешь дальше, учишься, существуешь с будничной мыслью, что многие люди сталкиваются с подобным, нет ничего сверхъестественного. Перестрелять всех своих коллег, ставших жертвами вируса — вот это то, с чем буднично нельзя свыкнуться. Потому что там, далеко от Раккун-сити, люди его возраста ходят в кино, посещают кафе, пьют клубничные коктейли с глупыми парными трубочками. Леон пытается представить себя среди них. Обычных, не знающих, переживающих рутину повседневности, никогда не вынужденных бороться за свою жизнь так, как пришлось им с Клэр. Леон не находит себе места. Он стал неожиданно слишком лишним, и понимание этого пока не давило, но аккуратно давало о себе знать. «Нас найдут. Быстрее, чем мы успеем что-то предпринять», — стреляет не плечо, но мысль, за которую Леон крепко цепляется, смотря одновременно перед собой и при этом же в никуда. Трое выживших из города, которого больше не должно существовать. Они — заноза, застрявшая в руке имеющих власть достаточную, чтобы стереть эксперимент, вышедший из-под контроля. Ужас грядущего параноидального будущего не захватывает Леона с головой, потому что он устал. Лаборатории, секреты, безумные учёные, что колют себе сыворотку такую, что не остаётся ничего, кроме животного, сотканного из кусков плоти, и слишком много конечностей с глазами. Он приезжал помочь в расследовании касательно пропажи людей среди гор, а оказался пропавшим там сам. Прикованный к воспоминаниям, отдавший крупицу себя вечно бродить по коридорам теперь печально известного полицейского участка. — Дашь мне оценку? — просит Леон. Клэр охотно принимается за поедание омлета. — Боги! — вскрикивая и прикрывая ладонью рот, Рэдфилд быстрее прожевывает, дабы мочь говорить. — Леон, это восхитительно! Шерри, кажется, тоже в восторге, потому что тарелка у неё пустеет быстро, а сама девочка смотрит своим самым признательным взглядом на Леона, выражая благодарность простым «спасибо, очень вкусно», после чего возвращается на диванчик, стараясь там умоститься. Цельная пачка чипсов более не привлекает её внимание. Он подпирает собой одну из тумбочек, издаёт краткий смешок, больше похожий на кашель, но искренности в нем очень и очень много. Мгновением ранее напряжённый взгляд — светлеет, обращённый на неё. Черты лица — смягчаются. — Хах. Если ты мне не льстишь, — но реакция на еду у Клэр такая бурная, что он невольно заражается этим мгновением… чего-то донельзя простого, домашнего, проскочившего между ними. — Спасибо. Самостоятельная жизнь чему-то учит. Например, пониманию, что если ты хочешь вкусно есть, то готовить придётся уметь. Он мог это не говорить. Жизни их двоих до всего произошедшего прячутся за широкими закулисными шторами. Все мирные годы Леону теперь кажутся чем-то эфемерным, словно и не с ним случились, словно он начал жить только в Раккун-сити, а все остальное время барахтался непонятно где и зачем. Леон хотел бы знать о Клэр больше. Он точно помнит оставленный на заправке байк. Маленькая деталь, всплывшая в памяти, запомнил, а для чего? Если он начнёт копаться усерднее, то что ещё сознание расскажет ему, записывающее все, что так или иначе связано со случайной напарницей? Клэр доедает омлет, поднимается на ноги, чтобы уложить Шерри спать и дать ей отдохнуть. — Ты, мистер шеф-повар, тоже ешь. Тебе точно лишним не будет, — проговаривает Рэдфилд, переводя взгляд на Леона. — Я сначала разберусь с ней, а потом мы вернёмся к твоим ранам, ты от меня от этого разговора никуда не съедешь, поверь. Он же знал, что Клэр не отступит. — Я не собираюсь, — в этот раз без боя сдаётся Леон, отталкиваясь от тумбочки и включая воду. — Ты можешь быть убедительной. Она укладывает Шерри (пара пледов обнаруживаются подле дивана, а за ними — чудо! — небольшая аптечка, больше напоминающая женскую косметичку. Она укутывает одним пледом Шерри, а второй оставляет для них с Леоном. Долго корпеть над ребёнком не приходится — изнеможение берёт вверх, позволяя той моментально уснуть), он — укладывает назойливый шёпот в голове, старательно протирая лицо, сдерживая желание ударить себя по щекам. Затишье перед бурей, вот он ходит, дышит, не прилагает никаких усилий, чтобы улыбнуться Клэр (само собой выходит, как рефлекс, как по команде, заложенной в него неясно когда именно), но вот уже картина совсем иная. Из его руки выскальзывает чужая ладонь, а тело падает в пропасть. Леон понимает, что коллег не спас, потому что его не было рядом, когда все началось, это он принять может, хоть и с трудом. Но, черт возьми, он же держал ее. Он мог ее вытащить, если бы… если бы был сильнее. Если бы этот мост не начал рушиться. Но Леон не удержал. Это его вина. Это целиком и полностью его ошибка. Убедить себя в обратном — невозможно. Не свидетель, а провалившийся участник. Омлет он ковыряет неохотно. Сыт по горло чувством вины, перед глазами слишком яркие картинки кровавых ошмётков и оторванных конечностей, поэтому Леон решает обойтись парочкой глотков. Пора перестать представлять при собственном жевании чавканье чужих челюстей. Клэр подбирает аптечку и возвращается на импровизированную кухню, принимаясь изучать имеющиеся медикаменты. — Отлично, есть пенициллин, чистые бинты и перекись. Думаю, этого для начала хватит, чтобы избежать заражения крови. Но ещё нужно… — она несколько нервно заламывает себе пальцы. — …нужно будет это дело промыть. Я наберу воды и найду чистую тряпку, а ты пока сними старые бинты, и, думаю, бронежилет тебе тоже сейчас не понадобится. — Есть, мэм, — он все ещё не сопротивляется энтузиазму Клэр помочь ему, возможно, из-за того, что видит в этом отражение своего отчаянного стремления помогать и защищать. Пистолет, дробовик — все складывается под стол. Бронежилет не без труда, но остаётся лежать на полу, грязный, но самое смешное, что толком его не спасший от того, от чего должен был. Ну и ирония. Дышать зато легче. Леон поглядывает на бинты неуверенно. Не из-за ранения. Чужими руками он заработал этот акт своеобразной заботы. Единственное физическое напоминание о том, что та девушка ему не привиделась, что она была там, она помогла ему. …преследуя свою цель. Горькое послевкусие подталкивает его к действию. Хмурясь и изредка дёргаясь, Леон медленно-медленно, потихоньку снимает бинты с плеча, позволяя тем спасть. Он шумно выдыхает. Зрелище не самое приятное. — Тебе совсем не обязательно делать это, Клэр, — у него участливый взгляд, в нем ещё и «у меня осталась здоровая рука, я могу часть выполнить и сам». В ведёрко она кидает найденную тряпку, а после вынимает ту, выжимая лишь наполовину, чтобы не елозить по открытой ране просто так, принося дискомфорт лишний раз. Никаких перчаток, к сожалению, не найти, но в тех условиях, где они оказались, вряд ли можно мечтать о чём-то большем, чем бинты или активированный уголь. — Согласна, что не обязательно, — Рэдфилд слегка покачивает головой, дожидаясь пока Леон сядет, чтобы подойти ближе, вплотную смотря на кровавое месиво, представляющее из себя огнестрельное ранение. — Но это мой жест альтруизма, поэтому принимай, как данность. Или можешь считать благодарностью за вкусную еду. — О, меня устраивает принимать этот жест от тебя, — сипло бросает Леон первую попавшуюся под язык фразу, а больше он ничего сказать и не успевает, ведь последующее шипение за нормальный диалог принять трудно. Да, ничего страшного. Это временно. Это не пасть мерзких тварей, крадущихся по потолку, не объятия сгнивших трупов. Это всего лишь помогающая ему Клэр, на которую он не смотрит, пока крепко-крепко жмурит глаза и сильно-сильно сжимает челюсти. Здоровой рукой Леон хватается за столик, впивается в материал пальцами и до последнего не даёт себе издать что-то более честное, откровенное, что может показать его человеком слабым и не способным переносить боль. Неправда. Леон должен быть сильным, а эмоции его должны быть сдержанными, спрятанными за настороженностью. Леон обходится краткими фразами, потому что знает — начни он говорить немного больше, то польётся бесконечный поток опасений и увиденных ужасов в деталях. Он не хочет обрушивать их на Клэр, становиться обузой, ей самой до себя. — Прости, если слишком больно. Я правда стараюсь, просто слишком воспалилось, — Клэр хмурит брови и прикусывает нижнюю губу, даже не замечая, что сильнее, чем следует, но вырабатывает для себя определенную последовательность действий: коснуться несколько раз и тотчас смочить в воде, чтобы затем вновь убрать засохшую по краям кровь, а возле самой раны — всё ещё свежую, но уже явно не хлещущую, как было до этого. — Все хорошо, — выдавливает он, отрывисто кивнув, так и не удосуживаясь открыть глаза, вдох и выдох через нос, ещё раз кивнуть, будто придавая силу сказанным словам, убеждая в этом больше себя, а не её. — Все хорошо. Хорошо. Ты молодец. Не обращай на меня внимание. Продолжай. После этого его плечо будет ныть ещё сильнее, но это славно, Леон не против, к боли нельзя привыкнуть, пускай она напоминает ему о том, что он жив. Пускай она будет своеобразным наказанием за то, что он не справился со своей задачей. Справедливый вопрос: что можно было ожидать от новичка в его первый же день? Леон видит перед глазами нацарапанную надпись на бумажке, оставленной у его стола бывшими и мертвыми коллегами. «Тебе повезло не находиться здесь, новичок». Он хотел быть там! О господи, он должен был быть там! Леон затихает, сгорбившись в три погибели. Изредка от него доносятся сдавленные рычащие звуки, но не более того. Накручивать себя — и обрабатывать ранение уже не кажется такой пыткой, если он мучает себя сожалениями, сжирает себя виной, не может сдвинуть камень ответственности с плеч. Слишком много боли на одного человека. Леон не знает, куда ее деть, поэтому он придавливает ее внутри, копит. Копит. Копит. Должен быть сильным. Для Клэр, для Шерри. Для их общего спасения отсюда. Вскоре кровь с места подле входа пули исчезает, оставляя только покрасневшую кожу, поэтому следующее, что делает Клэр — обеззараживает перекисью, слыша, как та шипит, убивая лишние бактерии. — Как думаешь, — отвлекать от мерзкого дела нужно лишними мыслями, поэтому она и спрашивает, когда наполняет шприц мутной жидкостью, чтобы затем уколоть в место возле раны. — Нас будут допрашивать, когда мы дойдём до цивилизации? Не знаю, кто этим будет заниматься, но вряд ли они оставят без внимания выживших в этом аду, — игла проникает под кожу, а по ней и пенициллин, обещая побороть любую инфекцию. Теперь остаётся самое простое: сложить кусочек марли, чтобы сделать накладку, а после плотно забинтовать плечо. Клэр изворачивается, наклоняясь по сторонам, лишь бы сделать всё менее больно. Голос Клэр уже второй раз вытаскивает его из мыслей тёмных и гнетущих. Это занятная вещь, видимо, она какая-то волшебница. Или Леон соскучился по тому, как звучит обычная человеческая речь. Или ему принципиально важно слышать именно этот голос, запоминая каждый тон, звучание, произношение каждой буквы. Жаль только, что ему не так много есть ей ответить. — … — ответь он свое любимое и коронное в последнее время «я не знаю», но это будет ложью. Лгать Клэр он не станет. — Будут. Леон приоткрывает глаза, скользит в ее сторону, взгляд устремляет в район ее плеча. Игла под кожей — заменить и не двигаться, пока процедура не закончится. Чужое тепло чересчур близко, когда Клэр накладывает новые бинты. Да, они не так аккуратно и изящно смотрятся, если он сравнит с работой той, но есть то, что их разительно отличает. Леону становится спокойнее. Так сильно, что усталость за всю пережитую ночь рискует выиграть битву с остатками адреналина, он рискует в таком положении уткнуться лбом ей в руку, да и не хочется ему продолжать мысль. Сильным быть. Сильным и будет. Леон выпрямляется, отпуская многострадальный столик. — Это не пройдёт мимо властей, Клэр. Они не отпустят нас, но самое страшное… они не отпустят Шерри, — девочка спит, вряд ли услышит, но он все равно говорит тише, не желая случайно разбудить и стать свидетелем их мрачной беседы. Выбраться из города — дело одно. Выбраться из лап правительства — тц, не вариант. Она отступает назад, а затем подходит к аптечке, принимаясь рыться там, ища хоть какой-то намёк на обезболивающее. ничего нет. — Чёрт, — Клэр тяжело выдыхает — знак того, что её неимоверно раздражает такой расклад. — Прости, Леон, но никакого анальгетика нет, чтобы уменьшить боль хотя бы на время. — Все в порядке. Ты сделала для меня уже достаточно, я и так тебя потревожил. Значит… буду закаляться, — прыск, что он издает, обманчивый. За ним идут несколько секунд тишины, Леон обдумывает ее вопрос и свой ответ, чтобы выдать уже совсем нечто неожиданное даже для самого себя, уставившись в стену рядом с Клэр. — Тебе нельзя задерживаться с нами. Когда мы дойдём до города, уходи. Они не дадут тебе дальше искать брата, им понадоблюсь я. Единственный выживший полицейский. Ты должна идти вперёд, должна найти его. Это безумие, но он не позволит Клэр оказаться с ними в одной клетке. — Ты, конечно же, сейчас не согласишься со мной… — подводит он усталый итог. Она переводит взгляд на Леона — взволнованный, определённо обеспокоенный, а ещё самую малость усталый. Клэр в недовольстве поджимает губы и даже пальцы в кулаки сжимает. — Конечно, не соглашусь! — она не кричит, но озлобленно на него шипит, чтобы не разбудить ещё и постороннего человека, лишь бы девочка не стала свидетелем их краткой перепалки. — Леон, послушай меня внимательно, пожалуйста, — она скрещивает руки на груди, продолжая всё ещё недовольно смотреть на него. — Мы выбрались. Мы выжили. И мы сейчас находимся здесь, а то что будет дальше — меня не пугает. Я найду Криса в любом случае, и никто мне не сможет помешать, даже чёртово правительство. Он не бросит меня, а я его. И я не брошу тебя. Я не хочу уходить, поэтому просто сделаю вид, что не слышала всей этой бравады, которую ты только что из себя выдавил. А с девочкой мы как-то разберемся. Если нужно будет отсидеть в карантине или походить на допросы — я это сделаю, зная, что потом смогу остаться свободной. Этого следовало ожидать. — Я просто… — в такую пламенную речь и слово сложно вставить, чтобы оправдаться, пояснить, что ничего он из себя не выдавливает здесь, это исключительно его искренние стремления, но Клэр в свои стремления верит ничуть не хуже него, поэтому Леон тяжело вздыхает, прикрывает глаза, слушает ее внимательно, как она и просит, собирается с мыслями, подбирает правильные слова, хотя в голове крутится лишь один возможный вариант ответа. — Я просто хочу как лучше. Для тебя. Для всех нас. Как было бы правильно. Это станет его девизом в ближайшие годы, не иначе. Леон берет на себя много, потому что он — официальное лицо, служащее, призванное защищать и следить за порядком, а Клэр и Шерри, если так можно выражаться, относятся к гражданским. Они должны быть вне этого, а он — нет. Ему дорога уже заказана, кто-то всегда обязан нести ответственность, отвечать на вопросы, пройти всю процедуру в комнатке со слушателями за огромным зеркалом. Леон видит себя на месте этого «кто-то». — Ты лишь потратишь драгоценное время, — он не унимается, недовольно качает головой, потирает шею, всем своим видом демонстрирует, что слышать-то умеет, а вот соглашаться — не очень. Он ощущает себя в почти что ситуации с Марвином, отказывающимся отправляться в больницу или идти вместе с ним к спасению. Лейтенант был упрям. И заражён. Лейтенант и к смерти, так-то, был готов, а Леон принять его решение до конца не смог, его вынудили, прогнали спасаться самому. — Ты не бросаешь меня, если я прошу об этом сам. Ты никого из нас не бросаешь, Клэр. Это вообще не относится к тебе, ты приезжала искать брата, а не разбираться с последствиями и морокой от правительства. Он не имеет никакого права настаивать на том, как Клэр стоит распорядиться своим будущим, и его разумная часть это осознает чересчур хорошо и трезво. Но Леон все равно вмешивается. Чужая судьба ему отнюдь не безразлична, он хочет, чтобы у Клэр все было хорошо, чтобы она смогла поехать дальше, нашла без проблем брата и не была бы втянута в то, во что себя втянуть добровольно собирается Леон. «Это чушь собачья, Клэр. Никуда тебе не дадут выхода», — это оседает в сознании, повисает в воздухе тем, что он не решается озвучить. Слишком много берёшь на себя, Леон, для того, кто знаком с ней всего один день. Откуда это в тебе? И почему именно к ней? Он не знает, спроси — не ответит. — Тебе нужно отдохнуть, — её взгляд смягчается, а голос звучит более спокойно, когда Клэр протягивает руку и пальцами сжимает рукав полицейской формы, словно стараясь убедить в том, что ничего ужасного не произойдет, если он внезапно перестанет контролировать каждую секунду. Она держит его, не отпускает, смотрит устало, словно хочет сказать так много. — Мы все устали, поэтому отдых никому не помешает. Тебе особенно. Она ставит его на место своей мягкостью, и он не может возразить, даже если первая рефлекторная мысль звучала бы так, что отдых ему ещё не нужен. Отдохнёт, когда отдохнут все. Леон пересекается с ней взглядом. Надо же, Леон чувствует себя почему-то проигравшим, но не понимает, в чем именно. Ясно одно — проигрыш этот тоже по непонятной причине приятен. Наверное… Наверное, он и впрямь очень устал. Рэдфилд разворачивается на пятках и возвращается тихо к дивану, чтобы взять второй плед, который будет служить им импровизированным одеялом. К сожалению, лучшее место для сна, которое можно придумать — либо спать на полу, расстелив плед, либо сидя. Места в трейлере оказывается не слишком мало, чтобы они поместились там лёжа, поэтому остаётся только убийственный для шеи вариант. Выбор падает на узкое пространство между кухонными тумбами и импровизированным шкафом с одеждой, чтобы кинуть малую часть пледа на пол, только бы сидеть было не холодно, а большую уже на плечи. — Садись рядом. Нужно будет потом поискать здесь карту местности, — затылком та находит опору в дверце тумбы, даже снимает резинку с волос, кои до сих пор держат форму тугого хвоста, поэтому только пальцами получается их распрямить и почесать зудящие от напряжения корни. Леон садится. Они сидят плечом к плечу, головой же он откидывается назад, ударяется затылком, но не придаёт этому никакого значения. Леон не тот, кто будет жаловаться на комфорт, их нынешнее положение его не смущает и не вызывает вопросов, он даже допускает мысль, что так все и должно быть, но она слишком быстро скользит прочь из измученного мозга. Леон краем глаз наблюдает за Клэр. прожёвывает неуместное: «Тебе идёт», стоит только завидеть ее с распущенными волосами. Уютно. Предложи ему комфортный номер со всеми условиями — не променял бы ни за что, остался бы в этом мгновении, если бы только мог. Мысль забавная, у Леона не хватает сил на неё усмехнуться. Вот он здесь. Выживший… и думающий о том, что уютнее момента в его жизни, где он доверительно сидит рядом с почти что незнакомкой и в компании спящей девочки-без-пяти-минут-сироты, у него никогда не было. Когда только все успело так измениться? — Идя по дороге, то к чему-то точно придём, — шепчет он, сомкнув веки, поправив плед и сложив руки перед собой. Только бы плечо не тревожить лишний раз. — Чтобы ты знала — я не отказываюсь от своих слов, Клэр. И если мне придётся обгонять тебя в игре «кто о ком подумает и позаботится больше»… я начну бежать быстрее. Он честен, а ещё он рад, что не увидит так ее взгляда. Недовольного, возможно. А возможно, что её позабавит тоже его упрямство в вопросах жизни едва ли настолько близкого человека. Подумает, что он глуп — хорошо. Ему не привыкать глупить с девушками. Клэр подтягивает к себе колени, обнимает их уставшими руками и тяжело вздыхает. — Ага, — она звучит лениво, между делом легко касается кулаком его плеча. — Беги-беги. Только я сяду на байк и поеду ещё быстрее. Никто не говорил о том, что нельзя мухлевать. Правила мы не оговорили, поэтому… Подушечками пальцев Клэр потирает прикрытые веки, а затем прикрывает рот, зевая. Леон не рассчитывает на то, что увидит во сне что-то хорошее или хотя бы нормальное. Теперь и сновидения кажутся роскошью, доступной кому-то там, но не им. Леон надеется, что мир воображения хотя бы на этот период замолкнет, что пройдёт секунда темноты — и он проснётся. Все такой же измученный душевно, но хотя бы без дополнительного груза в виде кошмаров Раккун-сити. Он отвык от них. Картины из детства притупились со временем, размылись, родные лица перестали навещать его, а если это и происходило — Леон не издавал ни звука. Он не говорит во сне, не кричит, да и слез тоже нет. Он загоняет все страхи так глубоко-глубоко, складывает в коробку, которую открывать никому не станет. Мрачнеет? Да. Становится молчаливее? Да, тоже. Это его способ выживать. И если так посмотреть, оглядываясь назад… надо же, он начал делать это гораздо раньше, чем оказался в проклятом городе. Леон прислушивается к собственному телу. К ноющему плечу, к точно таким же ноющим несчастным ногам, прошедшие больше расстояния, чем об этом может мечтать заядлый марафонец. У Леона болят руки от частого ношения оружия, но при этом же без него в ладонях он ощущает себя донельзя беспомощным. Странно не держать что-то, страннее не бежать, спешить, не останавливаться ни на секунду, потому что промедление несёт за собой гибель. Как… тихо вокруг. Он прислушивается к этой тишине, понимая, что она все же не идеальна. Он слышит сопение бедной Шерри — интересно, приснится ли что-нибудь ей или хранитель снов решит пощадить, — он слышит, как рядом засыпает Клэр. Значит, быстрее него. Леон не против немного побыть охранником, держащимся до конца последним. В остальном же… больше звуков и нет. Никакого давящего ливня, хрипения за окном, никаких ладоней, что бьют по стеклу, грузных шагов назойливого преследователя, взорвать которого стало апогеем злорадства. «Так тебе и надо. Сукин ты сын», — кажется, Леон подумал тогда именно это. Закрытые глаза не дают никаких гарантий. Ему не нужно смотреть, чтобы видеть раз за разом одно и то же. Окровавленные коридоры, тёмные углы, мигающая лампочка. Напрягает. Леон не сдерживает отчасти раздражённый вздох. Он знает, что хочет отрубиться, но лишние мысли не дают, ставят перед ним кирпичную стену. Его веки настолько тяжелы, что при всем желании уже открыть не сможет, но Раккун-сити никуда не пропадает. «Фантастика». Ладно. Если не спать, то хотя бы посидеть спокойно с закрытыми глазами. Тоже не самая плохая участь. Ох. Плечо тяжелеет. Это Клэр случайно роняет голову на его плечо. Леон приоткрывает один глаз. Он понимает ее. Вот, кто здесь должен отдохнуть по полной. У Клэр получилось то, что не вышло у него — спасти жизнь. Маленькой девочки, заслуживающей лучших родителей, лучшего дома, попугайчика, собачку, кого угодно. Детства, в конце концов. Пока Леон пытался ухватить за собой то одного, то другую, Клэр взяла и вытащила Шерри прямиком из ада на земле. Достойно уважения, восхищения, а ведь она даже не полицейский. Леон делает всего ничего — поправляет плед, сползший с ее плеча. Леон ни на что не претендует — просто пытается поймать желанную сонную невесомость вновь. Дыхание все размереннее и размереннее, убаюканное теплом рядом. Он опустит чуть голову вниз, расслабит пальцы, наконец-то поймает сон за его невидимый хвост, вынуждая задержаться рядом с собой подольше. Леон не заметит — да и как может, — как легко стукнется виском о чужую макушку. Это случайность, а может и просто магнит двух встретившихся одиночеств. Мир ставится на паузу. Что ж, пусть подождёт, пока они проснутся, готовые идти дальше, как можно дальше. Леон не получает никакого благословления, видения его тревожные, давящие на извечную тему: «не спас, не спас, не спас». Удивляться нечему, он так часто крутил это в своей голове раз за разом, что его жизнь уже выглядела бы как запутанная пленка. Ясное дело — все вокруг рушится, Лаборатория взорвется, она упадёт. Сценарий, который он прошёл и выучил безошибочно. Внезапно все меняется. Леон при пробуждении не вспомнит деталей, но что-то в этом его все же когда-нибудь да смутит. В пропасть падает не она. И руку он не удержал… О нет. Черт возьми, нет. Леона прошибает дрожь по всему телу. Леон резко распахивает глаза, вдохнув шумно кислород. Жестокая это вещь. Подсовывать ему кошмары, где умирает не он. Странно, очень странно, даже жутко как-то, но вот такое Леон принять может. Это было бы естественно, человек боится смерти. Пусть то будет острая пасть твари, выглядящей как кусок сплошных мышц с вывернутыми внутренностями человека, пусть это будут хоть мертвецы, тянущие к нему руки, но почему это должна быть потеря? Разум играет над ним плохую шутку под ручку со вселенной. Вдох, так себе выдох, что-то под ребром застряло, он напряжённо сверлит взглядом пол перед собой, прежде чем замечает, что Клэр и здесь составила ему компанию по несчастью. Но куда раньше он, конечно же, заметит прикосновение. — Леон, — голос у неё тихий, сухой, спокойный; Клэр протягивает свою ладонь, накрывая сверху ладонь Леона, пальцами скользит к тыльной стороне и сжимает несильно, но достаточно для того, чтобы переместить вектор его внимания на себя. Указательным пальцем она круговыми движениями поглаживает маленький участок на коже, прикасается к костяшкам. — Это просто кошмар, всё в порядке. Всё уже закончилось, — щекой она сонно умащивается на чужом плече удобней, прикрывает вновь потяжелевшие веки. Он ей никто. Она ему никто. Но вместе они действительно могут преодолеть множество вещей. Даже ночные кошмары. Прикосновение Клэр незамысловатое, но искреннее. Простой жест, но он замирает как загипнотизированный, следит за движением пальцев так пристально и настойчиво, будто в них кроется тайная истина, что Клэр услужливо ему показывает, которую он мог упустить. Ее спокойный голос улавливает его слух — и в этом маленьком трейлере не остаётся ничего, кроме спасительных и необходимых слов, никогда никем не произнесённых. Леон не просил утешения, у него высокие и сильные стены там, где начинается его тревога, но Клэр и не предлагает. Она сразу делает, вынуждая его чувствовать себя безоружным и… благодарным. Господи. Таким благодарным. Он знает, что должен что-то сказать. «Я в порядке», — это все ещё ложь, он ощущает себя очень далеко от понятия порядка. «Спасибо», — оно не вмещает в себя все, что он хочет донести до неё, слишком слабое слово, его чувство куда сильнее и глубже обыденного признания или вежливости. Так что Леон хоть и молчит, но кивает коротко, чуть заторможенно, даёт ей понять, что все слышит, что она права, сказанное не пройдёт бесследно, потому что во сне он руку не удержал, а сейчас — держит. И отпустить под влиянием прошедшего кошмара не сможет в ближайшее время. Клэр не убирает голову с плеча. Леон так и остаётся прижат виском к ее макушке. Тепло живого человека напоминает ему, что жив и он тоже. Кошмар позади. Кошмар никогда не станет реальностью. Он просто не даст этому случиться. Подняв взгляд в сторону окна, закрытого жалюзи, Леон понимает, что проспали они катастрофически мало. Ночь ещё не отдала свои права утру, им двоим лучше заснуть обратно, надеясь, что в этот раз, когда они оба так близко, держащиеся буквально и метафорически друг за друга, у кошмаров просто не хватит духу сунуться и попытаться беспокоить их. По одиночке у них хорошо получилось выжить, но вместе… Пожалуй, вместе выйдет ещё лучше. Леон сцепляет их ладони в замок. За последние часы это — самое правильное, что он сделал. Чуть сжимает, в этом есть: «Хорошо бы и тебе прислушаться к своим словам, знаешь ли». Не нужно быть гением, у них один шрам на двоих, перечеркнутые жизни, ворох проблем и совершенно туманное будущее, которое Леон всеми силами хочет сделать ясным и немножечко — разве они это не заслуживают — лёгким. Выжившему нужен выживший. Они обязательно вобьют себе в голову, что справились, смогли, по-другому и не получилось бы. В глубине души он рад, что она первая сломала стену, показала ему невольно, что слабость — это часть их человеческого существования. И Леон может быть слабым, слабее всех, если все совсем плохо, но одно слово, одно касание — опять сильнее и упрямее его не найти. Как у неё это только выходит? — Хэй, — он зовёт шёпотом, вспомнив, что люди наделены таким чудесным навыком разговаривать, — Не утруждай себя. Поспи ещё немного. Он постарается тоже, без попыток геройствовать хотя бы сейчас. Леон затихает, прислушивается снова, не уснёт до того момента, пока не убедится, что Клэр сделала это первее. Может, ему кажется или же он хочет принять желаемое за действительное, но, аккуратно заглядывая в чужое лицо, оно видится ему расслабленным, умиротворённым и спрятанным от всех-всех мрачных мыслей и чудовищ под кроватью. Леон считает, что так и должно оставаться до самого утра, а там они домучают несчастные слипшиеся хлопья, выслушают множество детских и невинных мыслей Шерри обо всем, что она не могла рассказать родителям, пойдут дальше и что-нибудь да найдут. «Мы будем в порядке», — он уверяет и заверяет, в последний раз оглядывает важную ношу на своём плече с намёком на слабую-слабую, печальную, но при этом светлую улыбку. Он закрывает глаза. Оставшаяся ночь для Леона проходит поразительно мирно. То ли одного кошмара было достаточно, то ли Клэр и впрямь оказалась волшебницей, наславшей на него оберег заклинанием.