1.2 Леон, 1998.

Несмотря на детство, у него была неплохая жизнь. Обычная, без изысков. Статус лучшего выпускника академии, планы на будущее, приготовленный своими руками завтрак, покупка карты Раккун-сити, когда он понял, что сидеть на одном месте не сможет. Не для этого он жертвовал всеми прелестями бурной молодости, чтобы затем довольствоваться тем что есть. В этом алгоритме было, конечно, и место отношениям. Абсолютно не перспективным, если говорить откровенно. Леон понимает: отношения из нужды — просто, мать его, отвратительная идея. Никогда не гнавшийся за женским вниманием, занятый учебой и чётко видящий перед собой цель. Он продолжал выбиваться, и ощущение этого банального «не такого, как все» напоминало там и тут комментариями о его личной успешной жизни с книжками и справочниками, чем с живой девушкой. «Серьезно, Кеннеди? Никаких отношений? Никакой девчонки? Ты хоть с ними говорить умеешь?», — вопрос, волнующий многих, не вызывающий у него ничего, кроме усталости и лёгкого укола раздражения. На всеобщее счастье тогда у него не было привычки сильно грубить, но и самая-самая зануда в момент наивысшей точки кипения не выдержит, чтобы не высказаться. «Я упустил момент, где это было твое сраное дело», — не сдержался, сказал, до драки не дошло, двоих схватили за плечи и благополучно оттащили. «Зануда-Кеннеди» оказался способным не только прилежно учиться. Но когда она предложила, то он не отказался. Ничего не изменилось, на самом деле. Почему могло? Все его мысли были устремлены к Раккун-сити, в котором он будет работать, к пользе, которую сможет принести. Отношения длиною в три месяца звучат как-то совсем плохо, потому что он не такой уж безнадёжный человек, не способный проявить знаки внимания, пригласить на свидание или сделать ещё что-то, что считается романтичным. Он просто… Он просто ничего не чувствовал. совсем. Бабочки в его животе так и остались мерзкими гусеницами, тут бы найти виновного, но Леон нашёл, как обычно, только себя. Из-за отношений в три месяца люди не убиваются и не напиваются вусмерть, но Леону можно, потому что, во-первых, ему двадцать один, а во-вторых, не разрыв стал таким болезненным фактором. Он, скорее, был им ожидаем. Все у тебя не как у людей, Кеннеди. Все-то тебе нужно испортить. Боже, вот бы эта проблема оставалась в его жизни самой большой и главной, чем вирус и ожившие мертвецы. Вот уж точно говорят, что начинаешь ценить все только в тот момент, когда теряешь. Было бы занятно позвонить ей как-нибудь, сказать: «У меня все дерьмово, а ещё я окружён зомби, так что, давай ты за компанию включишь про них фильм». Но Леон вряд ли вспомнит номер. Или хотя бы голос. Печаль, что он носит бережно в душе, никак не отражается на его спящем лице. Глубокий сон, от которого он отнекивался, зная, что им ещё долго идти, а он может только задержать, завлёк его в свои объятия, не давая проснуться от того, от чего Леон бы раньше тут же открыл глаза. Обладатель чуткого сна — и после Раккун-сити это, наверное, усилится, — он словно слышит мысленные просьбы Клэр отдохнуть подольше. При пробуждении он будет максимально разочарован тем, что замедлил их настолько, но сейчас Леон даёт двигать себя, касаться, подложить под голову плед. Он чуть ёрзает на месте, секундная хмурость проносится в районе переносицы, но черты быстро разглаживаются обратно. Целую нервную ночь на ногах, затем день в желании пройти как можно дальше. Сколько часов нужно, чтобы выспаться окончательно? Он открывает глаза и моментально теряется. Моргает, замечает плед, прогоняет остатки сна, недоуменно снова оглядывает ткань, ожидая от неё ответов, но та, к сожалению, безмолвна. Леон бросает взгляд на пустую пачку чипсов, нервно глядит то в одну сторону трейлера, то в другую. Сознание ватное, в голове — каша, но подняться на ноги необходимо, опираясь о тумбочку. — Черт, — шипит он на ситуацию, чем на плечо, оскорбившееся, что тот забыл о его состоянии. — Вот черт. Он не видит их — и это большая-большая проблема. Пачка чипсов — единственное доказательство того, что он не городской сумасшедший. Клэр была очень даже настоящей, Шерри — тоже. Какие только ужасные мысли могут посещать человека, пережившего что-то за гранью понимания. Буря в его внутренностях стихает, когда он распахивает дверь трейлера и находит их. Отлично. Хорошо. Не один. — Простите. Я… я не планировал так отключаться, — только не ещё одно роковое опоздание в его жизни, пожалуйста. — Что я пропустил? Облегчение накрывает волной. Пережитая тревога от отсутствия знакомых лиц рядом? Нет ее, ветром сдуло. Волнение забивается в дальний угол. Леон мельком находит Шерри поодаль, вероятно, изучающую возникшие трещины на дороге от невыносимого солнцепёка. Все на своих местах. Ничего не изменилось за ночь. По крайней мере, точно не в худшую сторону. Он вновь смешливо прыскает. Свободно, непринуждённо, не испытывающий никакой скованности — и даже не рассматривая ещё один их совместный момент с точки зрения чего-то неловкого или лишнего — после сна плечом к плечу. Они стали ещё ближе в пережитые часы, и кажется, что эта близость не успела исчезнуть вместе с звёздами на небе. Утренняя рутина выжившего — налить в ладонь воды, смочить шею, стараясь оттереть всё то, что на теле повсеместно; выдыхает Клэр облегчённо, когда смывает мыло уже с собственного лица и шеи, радуясь даже таким простецким мелочам. — Всё в порядке, — Клэр улыбается ему, заправляет волосы за уши. — Не думаю, что есть причины для переживания. Но ты пропустил безобразное поедание чипсов вместо завтрака, а ещё принятие душа на свежем воздухе. — Это хорошо. То есть, не хорошо то, что чипсы таки достигли своей цели. Значит, хлопья достанутся мне, — пожав плечами, Леон обводит взором Клэр, не цепляется ни за что конкретное, «дежурная проверка», что та точно в порядке. Но одна маленькая деталь, возникшая в его сознании на границе между сном и реальностью, всё-таки прорывается и занимает особое место, решившая, что вот сейчас-то стать озвученной самое время. — У тебя все ещё распущенные волосы, — замечательное наблюдение, он делает быстрый жест рукой, указывая, мол, вот, да, на случай, если ты сама не заметила, что у тебя с головой, опускает обратно. — Тебе идёт. Он не имеет ни малейшего понятия, к чему этот комплимент (замечание, наблюдение, факт). Абсурдный в реалиях, где они оба дружно повалялись в канализациях, борясь с чей-то выброшенной мутировавшей золотой рыбкой, обрекая себя на перспективу ходить с — как минимум — грязной головой, став прекрасными образцами для всех реклам шампуней. Но говорит-то Леон искренне. Неуместно, но честно, не смолчавший там, где кто-то решил бы, что стоит, посчитав ситуацию неуместной и дикой. Клэр на несколько секунд замирает, а затем улыбается: искренне, по-доброму. — Спасибо… — она заводит ладони за спину, чтобы сцепить там пальцы сначала в крепкий замок, а после начать их слегка заламывать. Леон спешит заговорить о чём-то ещё. — Это же «дом на колёсах». Впереди есть крепления для машины, мы могли бы забрать его с собой в качестве убежища. Будь у нас эта машина, конечно. А её и нет. — Либо мы все ещё поклонники пеших прогулок. — Согласна, но вряд ли где-то здесь будут машины, поэтому ходить пешком — всё, что можем позволить себе в данный момент, — она ставит посудину с водой на асфальт, что ещё не успел нагреться от солнца. — Умоешься? Потом от тебя требуется вновь проявление твоих кулинарных навыков, от меня свежая перевязка и, думаю, будем выдвигаться. Только я хотела перед этим поискать карту, чтобы понимать на каком конкретно шоссе мы находимся. — Они могут быть… — тянет он, кивком на вопрос давая понять, что умоется он только с огромной радостью, проходя поближе к драгоценному ресурсу всего человечества — вода обыкновенная, но как же молниеносно меняется отношение ко всем вещам, которые раньше воспринимаешь как нечто должное. Леон протирает глаза, царапает скулы и щеки, не уверенный до конца, что способен отмыться полностью, будь это только слои грязи — терпимо, но ведь он чувствует слой иной, застывшей крови, брызгающей, хлыщущей в разные стороны от взрывающихся, словно воздушные шарики, голов мертвецов, если всадить достаточно патронов дробовика. Вот здесь… вот здесь Леон не знает, получится ли отчиститься от чего-то такого. — …если не все успели далеко уехать. Кто-то же оставил этот трейлер здесь. Я надеюсь, что хозяин в порядке. Где бы он ни был. Оставил, не забрав ни запасов еды, ни воды. Надежда на благополучие неизвестного человека мизерная, но Леон с утра не хочет зацикливать их мысли на чем-то мрачном. Он тщательно проходится мылом по шее, больше напрягает руку со здоровым плечом. Трясёт ладонями, отряхивается от воды, отряхивает голову в движении, подходящем больше собаке, прибежавшей домой после дождя. — Я бы с удовольствием приготовил блинчики в американской традиции, но сегодня мы снова будем давиться омлетом, — отзывается он почти непринуждённо, оборачиваясь. Вычеркни кошмарную ночь — получится осенний отдых за городом в экстремальных условиях. — Мое плечо и впрямь не даёт тебе покоя. Он усмехается. Если она ожидает, что он снова начнёт спорить и отвоёвывать своё право обходиться без помощи, то сегодня солнце в другом месторасположении, вставшее в ряд с какими-то планетами, ибо Леон кивает вновь, признавая свое поражение и давая при этом своё согласие на дальнейшие медицинские махинации. Рэдфилд подходит к Леону ближе, чтобы поднять посудину, потому что та ещё пригодится при перевязке, но не скрывает улыбки, поэтому роняет несколько простых слов: — Твоё плечо мне не даёт покоя, потому что я не хочу осложнений, а омлет в таких условиях — лучше, чем блинчики в американской традиции, — на том она разворачивается на пятках и уходит обратно в трейлер, скрываясь от солнца, что понемногу начинает припекать. Леон бросает ей вслед: — Карта должна быть. Под диваном или за картиной. Честно говоря, после музейных загадок полицейского участка я бы посоветовал искать ее в самых неочевидных местах, — и какому только гениальному человеку пришла в голову мысль, что полицейские готовы приходить на работу, где что не дверь, то новая головоломка. Головоломка. Первые буквы наших имён. «Добро пожаловать, Леон». Они так и не смогли поприветствовать его. Леон дёргает головой. Нет, сейчас не время этому поддаваться, достаточно. Закончив с водными процедурами, он окликает Шерри. — Готова учиться? — Обычно мне готовила мама, когда она не была занята. — Что ж, теперь ты сможешь делать это сама. В твоём возрасте я уже умел. Готовить не очень сложно, зато полезно. Первое, что Клэр делает — завязывает собственные волосы обратно, собирая их в привычный хвост, но не такой крепкий, лишь бы не травмировать кожу головы ещё сильнее, а затем отодвигает дверцу шкафа, рассматривая скудный набор какой-то одежды, явно подходящий человеку крупных размеров. Из всего этого им может пригодиться парочка футболок, чтобы повязать те на головы, путешествуя, словно по саванне. Внизу обнаруживается картонная коробка с какими-то инструментами, среди которых пригодиться может только изолента, поэтому она её и забирает. Прислушиваясь к совету Леона искать карту в самых неожиданных местах Клэр едва ли не вверх дном перерывает весь домик на колёсах, пока не решает заглянуть под диван, обнаружив там эту самую карту. Кажется, туда её закинули из-за ненужности, но им она крайне необходима, поэтому приходится полностью засунуть руку под диван, стараясь не вывихнуть плечо, пока кончиками пальцев удаётся нащупать край плотной бумаги. Она присаживается на край дивана и раскрывает карту, стараясь хотя бы понять, где они приблизительно могут быть. Изредка она поглядывает на готовящих Леона и Шерри. Да, все верно. Он находит идеальный случай, чтобы попытаться хоть как-то спасти детство девочки, предчувствуя, что очень скоро оно может закончиться. Чем больше счастливых воспоминаний успеет получить Шерри — тем лучше. И ведь Леон впрямь учит, помогает, указывает, наставляет. С Шерри выходит легко, она ребёнок смышлёный и искренне заинтересованный в том, чтобы занять себя деятельностью. Блеск любопытства и искорки непосредственности служат наградой для Леона, мягко улыбающегося на их импровизированный кулинарный кружок. А может, что не только детство Шерри Леон спасает, погружая их двоих в безмятежные и безобидные занятия, где максимум из опасностей будет чуть подгорелая другая сторона омлета. Может, он спасает и себя в том числе. Детали не раскрываются: он умел готовить ее в возрасте не из-за добровольного желания, а по принуждению, необходимости справляться со всеми тяготами в одиночку, из малейших бытовых проблем находить решение, а никого рядом и не было, чтобы сказать, что они правильные. Леон был слишком юн для этого, но ему пришлось. Воспитание спасшего его полицейского не могло не оставить свой след на его отношении ко многим вещам. Единственная оставшаяся у него родительская фигура, на которую можно было без стыда равняться. (Интересно, что бы он сказал на все это?) У Леона не осталось напоминаний о милых совместных завтраках со всей своей семьей, но он не удивится, если его сознание эти моменты решило просто посадить за семью замками, оберегая его от дальнейших травм. Семью толком не имев, он случайно обрёл ее скромное подобие здесь. Леону нравится эта параллель, но он ничего не скажет. У слегка подгоревшего омлета есть и другая причина быть таким, и дело далеко не только в том, что это обучение Шерри, просто учитель у неё немного отвлекается на то, на что отвлекаться в теории совсем не должен. Но на нее лишний раз посмотреть не станет же преступлением. И Леон смотрит. Осторожно, временами, то и дело возвращает взгляд к чужой сосредоточенности. У нее теперь хвост. Хуже выглядеть не стала. Странно, он всегда был рад ее увидеть, хотя они знали друг друга тогда от силы минут пятнадцать. Все его естество в один момент наполнялось счастьем непонятного рода, стоило только услышать голос, спуститься к проклятому забору, где проливной дождь уже перестал казаться таким уж невыносимым. Ее вид придавал ему сил, но почему так действенно и так бескомпромиссно — Леон не знал, не знает. С ней спокойно в одном помещении, ее приятно держать в поле зрения, хотя он, скорее всего, провалится со стыда, если словит ответный взгляд. На людей нельзя пялиться, вот и Леон этого не делает. Он всего лишь запоминает ее такой, какой видит сейчас. На случай, если видеть ее, к большой скорби, не придётся больше. — Леон, тут что-то не так, — бормочет под нос Шерри во время готовки, явно подразумевая проблему с блюдом, но Леон согласен с ней в другом контексте, коснувшегося его несчастных гусениц в животе. Да… Тут точно что-то не так. Самое трепетное и загадочное «не так» в его жизни. — Это точно будет вкусно?.. — Есть только один способ проверить, — найти и скормить их единственному клиенту-критику. — Клэр, моя коллега шеф-повар подменила меня сегодня. Я приму поражение с достоинством. — О, можешь заранее готовиться к своему проигрышу, мистер шеф-повар, — не подыграть ему Клэр не может, когда подходит к столу, оставив карту на диване. Учитывая тот факт, что готовил не один Леон, а с помощью Шерри, то вкус слегка отличается, но не критично, потому что сейчас даже яблоко может показаться гастрономическим наслаждением. — Да, ты точно проиграл, у неё получается лучше. — Как я и сказал… я умею проигрывать. Это была хорошая битва, коллега. Попробуем как-нибудь приготовить ещё что-то, — Леон приподнимает руки в сдавшемся жесте, усмехается, похлопывает одобряюще Шерри по плечу, которая совсем не прочь в душе лелеять надежду на следующий раз, а Леон достаточно добр, чтобы эту надежду в неё поселить, приглашая и самого «шеф-повара» оценить своё блюдо. Аргумент в виде чипс вызывает у него скептичное-скептичное выражение лица, но он качает головой, выказывая свое немое ворчание так. — Я посмотрела на карту, но нужно, чтобы ещё и ты взглянул, может, скажешь чего-то, что я не заметила. Однако сначала ешь, а потом уже будем разбираться с этим, — говорит Клэр. — Я могу и есть, и смотреть. Мне приходилось изучать карту Раккун-сити и окрестностей, когда я… когда я искал дорогу. Когда ещё здесь ничего не намекало на то, что скоро начнётся восстание мертвецов, а он и забыл прикупить билет на первые ряды в кино на ужасы, но все равно в них оказался. Леон высыпает хлопья из коробки в отдельную тарелку. Никем не тронутые, сросшиеся в ком из пшеничного цвета, они выглядят довольно унылым перекусом, но Леону хватит и этого, со сном он перемирие нашёл, а с едой придётся ещё немного побороться, чтобы перед глазами не всплывали никакие картинки при каждом, черт возьми, хрусте. Кстати, хлопья оказываются вкусными. Он шагает в сторону карты, сменяя место Клэр, оглядывает чуть ли не заученные линии, ведёт по ним пальцам, выуживая из памяти пейзажи, которые он проехал, места, которые видел. — Здесь, — палец замирает на точке, — Есть один мотель. Я останавливался там, но до него слишком далеко. О том, что он героически там же и вырубился, перебрав с алкоголем, Леон благополучно решает не рассказывать. Он ведёт по карте дальше, кусает пшеничный комок. — Но я проехал мимо ещё одного. Он к нам ближе, но ближе и к Раккун-сити… если там будет нечто похожее, что было на ближайших заправках… то ты знаешь, что это значит. Выдвинемся сейчас — успеем дойти до того, как полностью стемнеет, — «а где есть человеческий побег, то там и брошенные машины найдутся». Леон передаёт эту мысль намекающим взглядом. — Полагаю, вариант у нас только один: пойти в тот, что ближе, — перспектива далеко не самая радужная, потому что Рэдфилд отдаёт отчёт, что они вдвоём ещё вполне стойко смогут воспринимать стрессовые ситуации, приписав их к обыденности за кратчайший промежуток времени, но проблемы могут возникнуть с Шерри, которая от страха может либо мешать, либо куда-то сбежать, отвлекая их от пролития крови уже мёртвых людей. — Если там будут эти твари, то мы просто их перестреляем, вот и всё. Потом забаррикадируемся где-то, чтобы отдохнуть, а если получится найти машину, которая будет ехать — любезно её одолжим во временное пользование. — Это был вопрос времени, когда мы заговорим об угоне машины, — хмыкает Леон, ничуть не удивлённый тем, что они рассматривают этот вариант или что он его поддерживает (но найди они машину с оставленными ключами, то и не совсем угон). Иного средства для передвижения нет, а ходьба на своих двоих слишком затратная и медленная затея. Сколько бы раз он ни был законопослушным гражданином своей страны, то осознает вполне четко — в условиях апокалипсиса никто не оценит ни твое милосердие, ни твое тщательное служение закону. Такое упрямство уже стоило ему чужой жизни одного информатора. Леон неприязненно морщится на всплывшее воспоминание, совершенно им непрошеное, добавляет уже тише, чтобы не услышала Шерри за столом. — Клэр, пожалуйста, держись рядом с ней. Я хочу думать, что нам продолжит везти, что там никого не будет. Но если же нет, то у меня ещё достаточно патронов. Не спеши обвинять меня в геройстве, она привязалась к тебе. Ты нужна ей. Если все будет плохо, если я начну не справляться… я не настолько дурак, чтобы не принять помощь. Но Шерри — твой приоритет. Пожалуйста. Он произносит волшебное слово два раза, будто то способно усилить эффект от его просьбы или убедить ее прислушаться. Поднимает на неё глаза, всматривается пристально, всматривается с надеждой, что та хотя бы сейчас не станет спорить и позволит ему поступить так, как он предлагает. У Клэр и Шерри за плечами общая история, проведённая за ночь в Раккун-сити. Леон это осознает, хоть и всех деталей не знает. В его картине мира логично, что одному из них лучше продолжать находиться рядом с девочкой, пока второй займётся проверкой территории. Клэр выжила, а значит, что Клэр — отличный боец с большой силой воли и отменными навыками стрельбы, Леон нисколько не собирается это отрицать. Но когда есть возможность взвалить ответственность и оборону на себя, то можно не сомневаться — он будет первым, кто вызовется. — Звучит просто. Посмотрим на деле. Нет, звучит просто отвратительно. Они вообще никогда в жизни не должны были обсуждать такие темы. Не угонять машины, не искать мотели, надеясь, что там пусто, потому что у них двоих ни гроша в карманах. Клэр навещает брата, разъезжает на байке, иногда заходит в полицейский участок. Леон налаживает отношения с коллегами, участвует в патрулях, выписывает штрафы. Максимум, о чем они когда-либо могли поговорить, так это о дрянном кофе, который продают в автоматах. Но они здесь, в самом настоящем сюрреализме, всерьёз обсуждающие возможность найти где-нибудь ещё оружие, лишь бы чувствовать себя защищёнными и способными выжить, выбраться. Они идут и идут, а Раккун-сити и не думает заканчиваться, он тянет свои метафорические длинные-длинные руки вслед за ними. Нечто тревожное, что ты улавливаешь на периферии зрения, но каждый раз при попытке оглянуться и посмотреть прямо, оно исчезает, прячется. — Хорошо, — Клэр упирает руки в бока, кивает головой несильно, обдумывая последующий действия, а после оглядывается куда-то в сторону, высматривая на кухонной тумбе искомую аптечку. — Сейчас делаем тебе перевязку, собираемся и идём. Постараемся держаться тени, а если будет вариант где-то найти какое-то оружие или припасы, то возьмём. Надеюсь, не пригодится, но кто его знает… — она отступает в сторону, чтобы оставшейся водой наполнить ту посудину, из которой они все умывались, а после достаёт кусочек тряпки, кою вчера умудрилась разделить на две части, предвидев ещё и второй раз необходимость сменить бинты. При хорошем расположении дел, то здесь нужна нормальная медицинская помощь, однако им доступна сплошная импровизация, посему Рэдфилд наливает в какую-то чашку перекись и кидает туда иглу, которую использовала вчера. Вряд ли найдётся ещё и второй шприц, а так хоть какой-то процент того, что бактерии передохнут. Леон остается сидеть на диване. Алгоритм действий понятен: он снова развязывает бинты и снова игнорирует фантомное ноющее и тянущее чувство. Вероятно, у него останется шрам, но, хэй, один придурок сказал, что шрамы украшают мужчин, а все подхватили. История, впрочем, у этого конкретного шрама будет для него поучительной. Чувство, что он в первые минуты потери принял за тоску по той, ни разу не посетило его за время, проведённое рядом с Клэр. Объяснить это можно тем, что он слишком занят мыслями о чужом благополучии. Он слишком занят мыслями о ней. Вместо «мне бы спастись» — «она обязана спастись». Вместо «мы выжили» — «мне повезло выжить с ней». Метаморфозы, не вызывающие никаких вопросов, что, наверное, плохо, очень плохо, ибо если их не начать контролировать и замечать, то что-то неизбежно произойдёт. В этот раз Леон держится ещё большим молодцом. Да, он все ещё стискивает свободной рукой обивку дивана, но теперь хотя бы не шипит и не дёргается, стоически принимая участь, искусно подавляя все рвущиеся звуки, обходясь шумными вдохами и выдохами. Если бы он не был ранен, то Клэр бы никогда не делала ему перевязки и не думала о заражении больше, чем думает сам Леон, относясь как-то слишком беззаботно к своему здоровью для человека задумчивого и серьёзного. Как глупо радоваться тому, что ты словил пулю. Как приятно пользоваться этим предлогом, чтобы смотреть на нее за фасадом уважительной причины. — Я надеюсь, это скоро закончится, — она не звучит грустно, наоборот — спокойно вполне. — Это закончится, — говорит он уверенно, другого варианта быть не может, он заглянул в будущее, видимо, иначе откуда бы взяться непоколебимости в этом голосе, тону, внушающему, что все и впрямь будет славно, наступит светлая сторона, прочь сгинут тёмные времена. — Мы сильные, мы уже многое прошли, мы все живы и дышим. Осталось ещё пройти всего немного и тогда все будет хорошо. У нас все будет хорошо, Клэр. Слова он подкрепляет жестом. За диван уже не держится, накрывает в таком слишком быстро ставшем привычном движении ее ладонь. Слова бывают пустым звуком без необходимых действий, а Леон стремится показать — он верит в то, о чем говорит. И если эта вера не передастся ей на слух, то пусть за него все скажет прикосновение. Найдут мотель, найдут машину, уедут далеко. Они обязательно оправятся от этих ран, станут сильнее, мудрее, взрослее. Пока они работают сообща — пока им позволяют делать это обстоятельства, — то все. будет. хорошо. Леон держит крепко, но не властно, не настойчиво. Знак поддержки, а не желание подавить. Тепло между их руками задерживается на несколько многозначительных секунд, выходящих за рамки едва знакомых людей, но Леон не превращает момент в чересчур неловкий, первым убирая ладонь. Она замирает. Всего на секунду. Задерживает дыхание и не дышит, но выдыхает с улыбкой, что оседает чем-то привычным на её губах, стоит ему прикоснуться к ней, заразить этим убеждением — право, пусть то будет даже лживым и показательным, но Клэр поверит во всё, — и заставить отказаться от неугодных мыслей, что уже начинают уничтожать её изнутри. Ладонь у него тёплая, приятная. — Спасибо, — она тихо благодарит его, когда склоняется, накладывая последние слои бинта. Леон кивает. — Тебе спасибо, моему плечу лучше. Пора уходить отсюда. Оружие под столом: забрать матильду, дробовик, оглядеть ни к чему уже не пригодный бронежилет, впитавший в себя все злачные места канализации города. Ну уж нет, Леон не в восторге от необходимости надевать его снова. Пусть останется в трейлере, что совсем скоро станет опустевшим. Музей их общей истории, который никогда и никем не будет найден, но сохранится в памяти троих. — Хорошо, завтра, думаю, еще легче будет, если не встрянем в какую-то передрягу, — ладонью Клэр касается его здорового плеча, ободряюще гладит, а после подбирает всё лишнее, что теперь является мусором, и убирает, отходя в сторону. Воду с кровью та выливает в раковину, а окровавленные бинты думает выкинуть куда-то на улицу. Теперь самое главное — собрать найденные пожитки, забрав их с собой. Флягу с водой она прячет в подсумок на бедре, куда кладёт ещё изоленту и карту, сложенную в несколько частей. Позаимствованные из шкафа футболки она несёт самостоятельно, зажав их в одной руке, потому что другой берёт за ладонь Шерри, которой так более спокойной идти. Опять выматывающая дорога — это тот последний рубеж, который они должны пройти, чтобы наконец-то выбраться и спастись, чтобы позволить себе после отдохнуть там, где цивилизация не исчезала, а люди остались людьми, не превратившись в изглодавших за человеческой плотью тварей. Заветный трейлер позади них все дальше и дальше, стремительно превращается в мизерную точку, окружённой нелюдимым огромным полем. Леон невольно проводит параллель. Они тоже всего лишь точка, песчинка, их и на карте не найдёшь. Пугающая изоляция, никакого шума машин, намёка на присутствие кого-либо, ни единого звука природы. Странно ощущается то, что только они втроём и создают это понятие «движения жизни». Леон смотрит по сторонам, силясь уловить хоть что-то ещё. Налево — пустырь, направо — тоже, впереди — тёмная линия шоссе. Приглушённый оранжевый цвет ассоциируется с песками пустыни, можно подумать, что они и впрямь оказались в ней, а редко встречающиеся деревья — сомнительный оазис. Насколько одиноким может быть человек без общества вокруг него? Без знания, что за окном что-то всегда происходит? Задумчивое молчание снова становится его удобной линией поведения. В душу не закрадывается тревога, но очевиднейшие вопросы: «Где все? Будут ли они там, куда идут?» Вопросы не находят ответ, но и не сломают уверенность Леона в том, что все будет хорошо. Он так сказал, он так верит, потому что теперь вера — единственное, что у них остается. Вера не в невнятные высшие силы, а в себя и в торжество здравого смысла (тот самый компонент, который явно отсутствовал у людей, отстроивших, мать его, подземную лабораторию с вирусами из фильмов). Отдайся хоть один из них бесконечному унынию — в стиле домино падут все остальные. Клэр дарит силы ему, он отвечает ей искренне тем же, вот и получается своеобразная игра в эмоциональный бадминтон. — Леон, — она окликает его, привлекая к себе внимание, и протягивает одну из футболок. — Пора уподобиться бедуинам и намотать на голову тряпку, потому что я понятия не имею, как приводить в чувство после солнечного удара. Он моргает на прозвучавшее имя. Он опять вырывается из омута, где и мыслей уже никаких не осталось. Все, о чем можно было подумать, он уже более чем разжевал самому себе. Кроме, пожалуй… Леон переводит взгляд на Клэр, находя одну единственную мысль, стыдливо спрятавшуюся за дверью. Леон ее не открывает. Когда эта мысль сформируется окончательно, он рискнёт подумать о ней основательно, а сейчас плыть по течению не кажется такой плохой идеей. Хотя бы один чертов раз. Один ли? Было ли выживание в Раккун-сити самостоятельным решением? Не набором произошедших событий, которые творятся просто потому что, а тебе с ними разбираться и стараться не подцепить заразу? Может, Леон сделал только одно весомое решение за прошедшую ночь. Он приехал, а ещё он проверил заправку. — Очень кстати, — подмечает он, принимая футболку, вскидывая бровь в приятном удивлении на предусмотрительность Клэр. Догадка о битве с не менее беспощадным врагом — солнцем — прошла мимо Леона, подзабывшем, что битвы с чудовищами могут сменяться на проблемы более приземлённые. Где бы они тогда были? В очень печальном положении, вестимо. — Я все ещё рискую его получить. Какой глупый комментарий. Он что, флиртует? Это вырывается быстрее, чем он успевает его осмыслить. Это должно было звучать остроумно, вообще-то. Не позорься, Леон. — Будем надеяться, что этого не случится. Он укрывается за тканью, наматывает импровизированный чурбан, щурится, поглядывая на небо, разноцветные пятна перед глазами зарабатывая из-за случайного взгляда на солнце. Безучастное светило. Говорят, что днём легче переживать страхи и тревоги, что днём не так страшно, миролюбивее. Хотелось бы верить. Оставить бронежилет было хорошей идеей, лишний груз и лишний элемент одежды. — У тебя темнее волосы, ты в большей зоне риска. Не потеряй голову или задаваться вопросом, как спасать от солнечного удара, придётся уже мне. — Не потеряю, но мне кажется, что если я похожу так ещё немного, то ваши ряды блондинов пополнятся на одного человека в лице меня. — Я не блондин. Не с самого начала, по крайней мере, — издает смешок Леон. В какой-то момент Шерри решает нарушить тишину. Леон находит ее рассказы увлекательнее перспективы молчать всю дорогу, хоть и истории про мистера Енота вряд ли когда-нибудь ему ещё пригодятся в жизни. Жара, преследующая их в последний день сентября, не располагает к развёрнутым ответам, так что Леон мысленно извиняется за все свои умопомрачительные: «неужели?», «в самом деле?», «надо же». Он едва заметно напрягается в плечах, когда на горизонте показываются очертания сначала оставленных машин, а чуть дальше вырисовывается уже и заветный мотель. Обшарпанный, со старой краской на стенах, с потухшей вывеской для ночных путешественников. Это место и в иное время вряд ли было успешно, а прошедший массовый побег как будто наконец-то придал зданию какие-никакие смысл и антураж. Леон не медлит — оружие в руках уже продолжение его тела. В полицейской академии иногда шутили: «Вам, салагам, его вряд ли когда-нибудь придётся использовать, сидите в кабинетах и работайте». Ага. Любая распахнутая дверь машины — потенциально таящаяся угроза. Леон подспудно ждёт либо хрипение, либо мертвое тело, либо следы крови. Он заглядывает в окно одной машины, другой. — Пусто, — шепчет Леон, — пока что пусто. — Давай надеяться на то, что здесь так и будет пусто, — Клэр снимает с головы мешающую тряпку, ибо сейчас солнце не является главной проблемой, отдаёт её девочке, которую продолжает держать позади себя, а сама шагает вперёд, выставляет ладонь с пистолетом. — Осмотрись снаружи, а я посмотрю внутри, — она говорит это вполне спокойным голосом, который подразумевает под собой полнейшее отсутствие споров и высказывание недовольства. Шерри она подталкивает в сторону Леона, заставляя её быстро перебежать к другому человеку, прячась уже за него. Ему бы возмутиться и, ох, да, почему бы и нет, Леон возмущён. Даже очень. Сложно сказать, что вызывает его недовольство больше: тон Клэр, говорящий ему, чтобы он не пытался даже вступать с ней в спор или то, с какой лёгкостью та принимает решение идти внутрь, где, будем честны, куда меньше пространства для манёвра, тем самым подвергая себя опасности. Леон не сомневается — по мелькнувшему выражению на его лице можно прочитать все. В его взгляде застывает осуждение, головой он качает отрицательно, мол, ты можешь забрать у меня возможность сказать прямо, что мне это не нравится, но тебе не отнять у меня язык тела. Он поджимает губы и ещё несколько мучительных секунд не сводит с неё глаз. Если он не может никак ее отговорить, то будет хотя бы приглядывать издалека. Шерри за спиной — единственное, что останавливает от поспешных и импульсивных решений. Леон сохраняет голову на плечах и приходит к какому-то слишком печально-ироничному выводу, что красный цвет в его окружении выбирают волевые личности, вечно ставящие его перед фактом. И делай с этим что хочешь. Интересно, это распространяется только на женщин? — Держись рядом, — он говорит через плечо, но Шерри это не нужно, она отрывисто кивает, послушно съёживаясь в плечах, визуально пытаясь стать ещё меньше, чем уже. Если верить своему чутью и тому полученному опыту, что ему услужливо подарил Раккун-сити, то если нигде не слышно звуков того, как кто-то (целая толпа) разрывает кого-нибудь на куски, то опасаться нечего. Мертвецы — это не самая незаметная вещь. Мертвецы бьются в окна участка, хрипят за спиной, хватают за шею слишком сильно для тех, кто умер, тянутся гнилыми зубами к коже, а у Леона в голове сплошное: «выжить, выжить, выжить», неважно как, вонзая хоть нож в голову, хоть в пасть закидывая гранату и отталкивая от себя. Он не чувствует себя закалённым бойцом, скорее жертвой обстоятельств. Но бойцом ему все же придётся стать, зная, что следом за ним по пятам следует Шерри. Девочка внимательно оглядывается по сторонам тоже, готовая предупредить, если что увидит. Они вдвоём заворачивают за угол, обходят мусорные баки, в каждом шорохе мерещится угроза, и Леон на всякий случай открывает крышку мусорки, дулом дробовика проверяя оставленные завязанные чёрные пакеты. Для… для собственного спокойствия. Позади мотеля они находят небольшую дверцу. Для персонала, видимо. Леон дёргает ее, но та не поддаётся. Бесполезных закрытых дверь не бывает. Этот урок он тоже выучил хорошо. Неподалёку ветер пытается сдуть бумажку с размашистым почерком прочь. Шерри порывается подойти поближе и поймать ее, но Леон останавливает ее молчаливым жестом, преграждая путь вытянутой рукой. Читать приходится быстро, по диагонали, пропуская несколько строчек, а затем поспешно вчитываясь заново, чтобы собрать картину воедино. «Ну уж нет, Остин, я тут не останусь. Ты видел вчерашнего мудака? Он точно напился, бормотал какую-то чушь, я его потом увидел обивающим порог у генераторной комнаты. Жутко. И ОН ХОТЕЛ УГНАТЬ НАШУ МАШИНУ, НО ВСЕМ БЫЛО НАСРАТЬ. Мэри сказала, что он странно держится за шею, посчитала его за больного. Ну, он точно больной. НА ВСЮ ГОЛОВУ. Я уматываю отсюда, на деньги забей, захочешь включить здесь все опять — найди меня в тачке, теперь я буду ночевать там. На случай, если этот обдолбыш снова явится». Горький вкус нехорошего предчувствия оседает во рту. Эти люди и понятия не имели, с чем на самом деле столкнулись. Леон отпускает бумажку, поворачивает голову в сторону машины, выделяющейся от всех прочих. Наглухо закрыты двери, стоит вдали. Леон прищуривается, шагает ближе. Вот бы это была ещё одна пустая машина. Вот бы он нашёл там заветный ключ — на этом мирно бы разошлись. Леон останавливается и шумно вдыхает. — Шерри. Не смотри сюда. Обычно детей это не останавливает. Для них «нет» от взрослого человека равносильно вызову. Но Шерри все ещё самый лучший ребёнок на свете, она не пытается увидеть то, что Леон от неё прячет. Она видит только скорбный профиль, тяжёлый взгляд. И понимает, что в салоне очень-очень плохая картина. Она видит Леона, крепче вцепившегося в дробовик и разбившего стекла с такой тщательно накопленной злостью, словно внутри машины он углядел заклятого врага. Последнее наблюдение от Шерри: Леон вытирает о рубашку окровавленный ключик. От загадочной машины они отходят в согласии никогда не говорить о том, что там было. Дверь открывается. Но о своей находке Леон расскажет немного позже. С Шерри они возвращаются туда, где разошлись по разным траекториям с Клэр. Нет ни раздражения, ни осуждения, ни обиды, есть только облегчение, что с ней все в порядке. Да, она одна из самых безрассудных порой девушек, которых он встречал (Леон, как много девушек ты встречал, уточни, пожалуйста, чуть больше нуля?), но, может, когда-нибудь он признается в том, что видит в этом шарм. До тех пор, пока она в порядке — он готов смиряться с подобными выходками. — В этом подобие холла нет никого, предполагаю, что в комнатах тоже, но всё равно лучше быть на чеку, а и… — с лёгкой ухмылкой Клэр показывает позаимствованный ключ, слегка им зазвенев. — Думаю, второй этаж. Всяко лучше, чем первый. — Апартаменты на втором этаже, ещё и бесплатные. Оставлю положительную рецензию такому сервису, — слабо усмехается Леон, на стащенный ключ кратко глянув, ладно, сегодня без скептичного взгляда серьёзного копа. — Нам все равно придётся зайти в каждый номер. Кто-то мог оставить одежду. Ещё день без воды — и я навсегда стану жителем канализации. Умение шутить и иронизировать в их ситуации — ценный навык, которым Леон пользуется. Не то чтобы прямо охотно, комментарии вырываются сами. Защитная реакция на лицо. — К слову об этом… здесь все отключено. Пока что. Позади мотеля осталась дверь, ведущая к генератору. Придумаем что-нибудь с ним — да будет свет и вода. Я пока что не проверял, в чем там дело, решил, что будет уместно оповестить сначала тебя. — Генератор? Отлично, — она слегка брови хмурит в некоторой задумчивости. — Я предполагаю, что он заводится от какого-то топлива. Наверное, бензин. Может, там будет канистра, но нужно посмотреть, потому что я могу ошибаться. Леон кивает и совершенно случайно замечает автомат… с чипсами. — Серьезно? Снова эти чипсы? Я начинаю сомневаться в наличии людей, предпочитающих есть нормально. Клэр оборачивается за спину, смотрит на автомат, а после переводит взгляд на Леона, слегка покачивая головой и улыбаясь. — Успокойся, зануда. Не все такие фанаты правильного питания, как ты, поэтому смирись, что вредная еда — неотъемлемая часть нашей жизни. Тебя, к слову, на пончики ещё не тянет? Нет такого желания съесть какой-то в шоколаде или цветной глазури? Когда выберемся, могу тебе хоть коробку подарить, если ты, конечно, любишь что-то такое. Хах. Стоп. Она что, издевается над ним? Леон вскидывает бровь, переводит взгляд обратно на Клэр, чтобы наглядно убедиться. И, чёрт возьми, да, она действительно шутит над ним! Казалось бы, за что? Полезные завтраки, вообще-то, дарят запас энергии на весь оставшийся день. Что плохого в том, что он следует негласным заповедям правильного начала рутины? Леон награждает её ироничным взглядом, выслушивает про пончики, клонит голову к плечу с видом: «хорошо. хорошо, давай, договаривай, я, так и быть, тебя дослушаю до конца». Он так давно не слышал, чтобы его звали занудой или напоминали о том, что он бывает таким. Леон не отрицает, впрочем. Поспорить он тут может только с тем, что настоящие копы и впрямь любят пончики, а он как-то не успел проникнуться этим духом за один день. — Уверен, что сейчас ты считаешь себя очень остроумной, — говорит он, но совершенно беззлобно, чуть щурит глаза в манере ехидной, позволяет себе издать краткие искренние смешки, ничуть не натянутые и вырвавшиеся сами собой. Так правильно и естественно. — Я дам тебе знать, если такое случится. А пока будем считать, что напоминать вам двоим про здоровое питание — это мой шарм. Так правильно и естественно ещё и то, как складно у них получается строить диалог. Ни с кем ещё Леон — по сущности своей изначально не из самых разговорчивых — не ощущал себя способным на частые улыбки, саркастические замечания. Что-то, что напрямую связано с Клэр, меняло его стремительно и неотвратимо. Что-то, что могло произойти только рядом с ней и ни с кем другим. Леон может и не замечать этого, относясь как к должному, но рано или поздно всему приходит осознание. Ему банально хорошо в эту секунду. Он рад возможности перекинуться с ней шутливой фразой другой, не чувствовать скованности из-за мизерного количества времени их знакомства. Кажется, что он уже знает Клэр слишком долго, кажется, что он был с ней знаком всегда или был приговорен знакомиться снова и снова. Леон не променял бы такую компанию ни на какую другую. Да и что говорить — подобные эпизоды похожи на передышку, будто они не находятся в полном дерьме, отрезанные от всей цивилизации и собирающие по кусочкам то, без чего не может обойтись человек. Тень мелькает на лице Леона, но проходит это быстро и бесследно. Он цепляется за её слова. Когда они выберутся, то всё будет совсем по-другому. Леон не портит момент, решает не напоминать о их разговоре в трейлере, зная, что это ни к чему не приведёт. Ему остаётся лишь ждать подходящего случая и действовать по ситуации, потому что он не оставляет надежду обыграть её в упрямстве. Перспектива никогда её больше не увидеть маячит на крае сознания. О ней нельзя забывать или списывать со счетов. Леон не обманывает самого себя. Когда они выберутся, то им не удастся провести время как-либо иначе. Всё, что происходит сейчас, он должен надёжно записать в своей памяти и беречь-беречь-беречь. Конечно, он хотел бы найти им всем троим место в новой жизни, поделившейся на «до и «после». Но Шерри теряет детство, они оба теряют юность, а реалии мира приобретают ещё одних жертв, случайно прознавших про то, что им знать не нужно. Клэр говорила, что её не остановит никакое правительство. Леон этому не верит. Был бы счастлив, будь это правдой, но статус выживших не наделил их особыми силами или хоть какой-то исключительностью. Да, правительство не остановит её только в одном сценарии. Если Леон сделает это раньше. — Пойди пока проверь комнату и уведи с улицы Шерри, а я спущусь вниз и посмотрю, что можно будет сделать с генератором, чего не хватает. Скоро слишком стемнеет, лучше быть настороже со светом, чем с фонариком, — Рэдфилд смотрит на цифру, что на брелоке наклеена, а после отдаёт ключ Леону и разворачивается на пятках, направляясь в ту сторону, откуда он должен был прийти. — О капитан, мой капитан, — фыркает он, ловя ключ в ладонь. Осмотреть комнату, хорошо, принято, это он может сделать. Шерри всё ещё не отстаёт. Комнатка им достаётся скромная, с серо-жёлтыми грустными обоями, коричневой тумбочкой, серым ковром и двумя одноместными кроватями. Шерри справедливо замечает, что не хватает третьей, и Леон отзывается, что в его распоряжение найдётся какое-нибудь кресло или на крайний случай пол. Ему приходилось спать в местах и гораздо хуже, что данный интерьер можно принять за настоящие царские хоромы. В приюте, где он был, никто не уговаривал его спать в кровати, как это положено хорошим детям. «Света…», — Леон тянется к переключателю. Клац-клац. «…нет. Что и следовало ожидать». В зацарапанном шкафу он не находит ничего, кроме полотенец. А вот это уже совсем прискорбно. попросив Шерри не покидать номер, он выходит на улицу, оценивает вид с балкончика, нервно вглядываясь вдаль, силясь уловить малейшие колебания на горизонте, любую тень, что выбивается из пейзажа и приближается к ним. Никого нет. Леон не собирается громить каждый номер, всего-то соседние, чтобы не мучать совесть сильно. Он дёргает ручку, рассчитывая, что хоть кто-то из посетителей мог в приступе паники оставить номер открытым, но удача не на его стороне. Вздохнув, он отходит на подходящее расстояние. — Плюс ещё один тюремный срок. Он выбивает дверь. Схватившись за здоровое плечо, рискующее после таких увлекательных фокусов заболеть не меньше второго. Одним синяком больше — одним меньше. По ощущениям его тело давно превратилось в сплошные сливочные кляксы. Жертва не принесена напрасно, к слову. Подсвечивая себе путь фонариком, потому что в этом номере особенно темно из-за архитектурной ошибки и отсутствия окна, Леон продолжает распахивать шкафы и тумбочки. Забитые тряпками они стоят без дела, шепнув самому себе «бинго», он на руку вешает всё, что может унести. В номере есть и ещё кое-что странное, но лучше не осуждать пристрастия человека, которого здесь нет. Шерри отмечает, что одежда может быть им слишком велика, когда он возвращается назад. И здесь Леон с ней тоже согласен, но лишь хмыкает краем губ. — Оверсайз никогда не устареет. — Леон? — поднявшись на второй этаж вдоль боковой лестницы и подойдя к двери в ту комнату, которую она выбрала случайным образом, Клэр тихо заходит внутрь, надеясь, что не ошиблась. Нет, точно не ошиблась, потому что огонёк его фонарика моментально ослепляет её, вынуждая приподнять ладонь и прикрыть глаза. — Я нашла канистру. Она стояла возле генератора, но у нас теперь появилась необходимость слить бензин, если хотим получить свет. Нужно будет найти продолговатую трубку, какую обычно используют в капельницах, может шланг, чтобы попытаться сточить его сюда, — она ставит канистру на пол и вздыхает. — Нам повезло бы, будь мы рядом с заправкой, — вздыхает он, полностью разделяя усталость от того, что вселенная не хочет с ними сотрудничать и подкидывать необходимое из рога изобилия сразу. — …вообще-то… есть тут кое-что. Он так за всё это время не опускает фонарь, продолжая светить, поймавший мысль за хвост, а теперь следующий ей, стремительно выходя из номера в соседний с выбитой дверью. — …даже ничего не говори про это. Ещё одного замечания про хорошего мистера копа Леон не вынесет. Зато вынесет изначально смутившую его находку, спрятанную под кроватью. Владелец явно не хотел, чтобы это обнаружили, и Леон понимает прекрасно почему. Молча он вытягивает на всю длину трубку кальяна. — Замечательно, — Клэр сдерживает ухмылку. — Отличная находка, — она подходит ближе, кончиками пальцев скользит вдоль спины Леона, поглаживая в кратком благодарном жесте, а затем присаживается на корточки, лишь бы попыхтеть над процессом отсоединения кальяна от округлой основы; курительная посудина фруктовой отдушкой несёт, а им под ноги высыпаются кубки угля, но это не главное, ибо главное — трубка, кою получается отсоединить и сложить вдвое. — Я его солью, а ты зальёшь в генератор и заведёшь мотор, договорились? Её прикосновение — Леон в ловушке трепета и недосягаемого чувства вновь. Он сталкивается с ним, когда зовёт её по имени, жадно и отчаянно вглядываясь в сгоревшую полицейскую машину, молясь, что подобранная им девушка успела выпрыгнуть и спастись. Он сталкивается с ним, когда железная решетка не дает разглядеть чужое лицо отчётливо, но это совсем не мешает ему зацепиться за цвет глаз. Он сталкивается с ним, облегченно выдыхая, потому что у Клэр получилось выбраться, и они снова видят друг друга, хоть и в поезде, несущимся в неопределённое будущее. Оно не похоже на то, что он испытал в момент… вкус предательства опять оседает на губах долгим касанием. Что-то имело бы шанс прорасти в его душе скромной и мизерной надеждой, подогретой юношеской неопытностью, но Леон для этого мира слишком принципиален. Тяжело быть идеалистом в новом мире, сотканном из манипуляций. Тяжело не уметь прощать обман до конца. Впрочем, волнует ли это теперь разбившееся мертвое тело. — Сольешь? — Леон переспрашивает, недоуменно чуть нахмурившись, так, как если бы Клэр решила рассказать шутку, которую он не понял с первого раза. — Ты это не всерьёз. Нервная усмешка так и просится. Нет, Леон ей не верит, даже не хочет рассматривать вариант того, что произойдёт то, что произойдёт. Клэр с каждой секундой предстаёт перед ним все в новом свете, невольно вынуждая задаваться вопросами: На что ещё она способна? На что она ещё может пойти? И, конечно же, самый главный… она это, что, не в первый раз вытворяет? Предчувствуя, что излишнее любопытство или же ироническое замечание прибавит ему проблем от праведного чужого возмущения, Леон сдерживается, подавляя вздох. Не то чтобы у них так много вариантов и не то чтобы он сам знает больше ее (ни черта не знает, только слышал), но во взгляде его так и застывает неверие в задуманное. — Ты это всерьёз. Фраза, которую он бросает уже на пороге «их» номера, видя, как решительно и стремительно Клэр спускается к одной из машин. Непонятное чувство — ему сомневаться, пугаться или восхищаться? Слить бензин таким образом кажется ему в данный момент безумием большим, чем отстреливаться от оживших мертвецов и ломать планы чересчур амбициозных учёных, решивших дьявольски потереть ручки и протянуть их до жизни невинных людей. Он может только плестись следом, тем самым согласившись, что с канистрой и генератором-то точно справится. Вероятно, ему и не нужно следить за этим процессом, чтобы никого не смущать, вот Леон и не смотрит, отворачивает голову в сторону, руки в ожидании скрещивает на груди. Никогда бы он не подумал, что окажется в такой ситуации: застрявший в заброшенном мотеле. С ребёнком. И с девушкой, бесстрашно готовой браться даже, казалось бы, за самые «не женские» дела. И зря она боялась бы или задумывалась о том, что это как-то пошатнёт его отношение к ней, разочарует или вызовет отвращение. Леон не испытывает ничего из этого. Леона, по всей видимости, эта пылкость и готовность к любым действиям во имя спасения своей и чужих жизней интригует. Она заинтересовывает его. Он все же поглядывает на Клэр с хорошо — или не так уж — спрятанным беспокойствам. Бензин они получили, вон он, вытекает из уже третьей машины, заполняя канистру. По-хорошему, то Клэр бы выпить воды, избавиться от привкуса — Леон представить не может, но не трудно догадаться, что приятного мало, — в ближайших автоматах были не только пресловутые чипсы, так возмутившие его, но и вода тоже. Если бы у них только нашлись деньги. Или если бы только они нашлись в одном из номеров, так удачно оставленные нерасторопными хозяевами. Кто будет оставлять купюры в мотеле на всеобщее обозрение? Красть — плохо. — Я думаю, — Клэр встаёт, даже не утруждается тем, чтобы стряхнуть одежду от дорожной пыли, и поднимает канистру, что оказывается достаточно тяжёлой. Этого точно хватит на несколько часов бодрствования и того, чтобы нагреть воду. Покупаться можно и при фонарике, лишь бы в чём-то тёплом. — Я думаю, этого будет более, чем достаточно. Идём заливать? — Глазами она находит чужое лицо, смотрит кратко, немного устало, хотя все они здесь выглядят таким образом, что лишь картины писать о человеческих страданиях. Леон перестаёт изображать из себя статую, сокращает между ними расстояние, тянет руку. Его ладонь опять накрывает чужую своим теплом. На этот раз более чем настойчиво, не сводя взгляда исподлобья. Не тяжёлого, но говорящего за него лучше всех возможных слов, что теперь настала его очередь быть убедительным. — Ты идёшь в номер, я займусь остальным. На кровати оставлена вся одежда, которую мне удалось найти. надеюсь, что что-то подойдёт. Подожди там, пока включатся вода и свет, я быстро, — с пальцев Клэр он спускается ниже, берясь за рукоятку канистры, твёрдость в его тоне перетекает в искреннее участие, тревогу и надежду на понимание. — Пожалуйста. Я никуда не исчезну. Страх потерять способен достигать немыслимых масштабов. Разойдись они снова по разным углам, где не увидишь друг друга, то наступит конец. Разлучи их снова какое обстоятельство — будь то физическое или метафорическое, — начнётся катастрофа, паника схватит за горло. Леон уверен (неясно почему, неясно, что внушило ему эти мысли, может, он нашёл бы ответ, если бы связь в лаборатории тогда не оборвалась), что скажи он Клэр: «Уходите, спасайтесь, не думайте обо мне», то она взбунтуется и его не послушает. Выжившему все ещё нужен выживший. Они в этом похожи. Он сделал бы то же самое для неё, не тратя ни секунды на размышления о приоритетах и жертвах, которые якобы должны быть всегда принесены. К черту жертвы. Но видя ее усталость, измученные черты лица, с глаз опускаясь на щёки, подбородок — и обратно наверх, Леон считает, что им совсем не обязательно ходить парой повсюду, особенно используя максимум своего состояния. Если не убедить полностью, то хотя бы напомнить. Он здесь, он будет на расстоянии одного несчастного этажа, а сейчас он едва ли на расстоянии вытянутой руки. Наоборот — слишком близко. Правила заведомо были не в её пользу — Клэр понимает это с самого начала, поджимает губы и, чёрт, согласно кивает головой, разжимая пальцы. Он не теряет времени, ведь подхватывает канистру, забирает ту подальше от неё, только бы не дать вновь заниматься какими-то геройскими поступками. — Хорошо, — тяжелый выдох слетает с её уст, когда она короткими ногтями почесывает затылок, ощущает себя слишком неловко, оставшись без какого-либо занятия, но согласная с тем, что торчать прямиком здесь тоже не вариант: пусть будет так, как скажет он — она пойдёт в номер и будет развлекать Шерри своим присутствием, а потом что-то придумает с медикаментами, найдёт хоть минимальную возможность вновь оказать «медицинскую» помощь, стараясь сделать лучше, чем в прошлый раз. На улице продолжает держаться своего рода сухой и удушливый воздух, кой должен будет к полуночи стать более влажными, лишь бы лёгкие смогли наполняться кислородом без каких-либо проблем. Да, из Клэр отличная поддержка. Ей и говорить ничего не нужно, ему спокойнее лишь от того, что она находится рядом, делает что-то поблизости. И будет очень славно, если она поблизости будет проводить время в номере, составляя компанию наверняка уже заволновавшейся Шерри. Слава богу (не то чтобы они с Леоном в ладах в последнее время), что та уступает. Он провожает — как всегда, неизменно, заложенная привычка, действие на автомате — её взглядом до тех пор, пока не убеждается по отдалённым звукам на втором этаже здания, что дошла успешно. Это хорошо. Леон взвешивает канистру в руке, хватается за рукоятку крепче и оглядывается по сторонам. Где-то в отдалении начинают свою бесконечную трель сверчки. Природа, изображающая из себя мёртвую и бесшумную днём, оживает прямо сейчас, даря ощущение обыденности. Вокруг темно, без фонарика глаз выколи. Он никогда не боялся темноты, скорее всего он просто привык к ней. Как человека учат плавать, бросив в воду (спасайся как хочешь, раз жизнь дорога), так и Леона окунули во тьму с раннего возраста, наглядно продемонстрировав, насколько скоропостижно может наступить конец человеческим жизням. Смерть следовала за ним по пятам и её упорству можно было позавидовать. Раньше во тьме его ждали едва понятные очертания лежачих на полу тел родителей, невинно и почти что театрально спрятанных за погромом. За упавшим столом виднелись вытянутые ноги его отца, за скатертью — бледная рука матери. Захоти он закричать — не получилось бы. Это был удар, к которому не успеваешь подготовиться. Это была катастрофа. Трагедия. И тяжёлая рука полицейского на его плече не ждала от ребёнка криков, как будто знала точно: Леон не издаст ни звука. Заслуживали ли они смерти или нет — он часто задавался этим вопросом. Почему-то он невольно возвращается к нему и сейчас, закрывая дверь генераторной за собой. Если она заскрипит, то он будет готов. С расстояния взрослой жизни на многие вещи начинаешь смотреть иначе. Боль никогда не исчезает, она притупляется настолько, что ты можешь смотреть на неё трезво или равнодушно. Принимать как данность, неотъемлемую частицу себя. Он учился этому удивительному и полезному навыку всё то время в приюте. Время разрушенного детства и краха больших надежд. Кроме, пожалуй, одной. Надежда стать хорошим человеком поселилась в его сознании с такой настойчивостью, что вряд ли бы что могло её вырвать из него теперь. Навязчивое желание не дать другим людям испытать всё то, что пережил он, стало его мечтой и стремлением, которое многие могли бы принять за романтизацию героев. Очень даже может быть. Леону это не мешало. Ровно до той поры, пока он не понял, что герой — это не только тот, кто спасает. Но и тот, кто не успевает спасти. Об этом не говорят по телевизору. Он устало трет глаза. Это не совсем сонливость, но то состояние, что граничит с ней. Он уверен, что она пройдёт, стоит ему плеснуть в лицо нарочито холодную воду и собрать себя обратно. Непонятно, что он хотел бы видеть во тьме больше: картину падения собственной семьи или уничтожение всего полицейского участка, где он снова исполняет роль беспомощного свидетеля. Печально, что он запомнил части тела, но совсем не помнит их лица. Словно вся его жизнь, начиная со дня попадания в приют, была всего лишь дымкой, словно и академии с пьянками от его едва ли знакомых никогда не было. Ничего не было. А теперь он тут. И ничего по-прежнему нет. Кроме неё. Леон резко оглядывается назад. Тихо. Закрытая дверь не даёт много покоя, на самом деле, а верный дробовик он успел сложить в номере. Звук гудения даёт понять, что работа пошла, процесс запущен. Леон выходит на улицу, и мотель предстаёт перед ним в немного улучшенном свете. Всё ещё дерьмовое место для остановки, будь они в настоящем походе, но уже куда живее и светлее. Он бросает взгляд в сторону заветной машины, где нашёлся необходимый ключ. Записка не была подписана, но кто бы ни начиркал данное сообщение, кто бы ни был настолько отчаян, чтобы покончить с собой до того, как до него доберутся мертвецы… «Спасибо». Он возвращается в номер как раз вовремя, чтобы услышать шум воды и приметить уже принявшую водные процедуры Шерри, уснувшую и свернувшуюся в несчастный клубочек, который точно замерзнёт на утро, если не предпринять что-то сейчас. Леон дёргает уголком губ, стараясь не разбудить, укрывает одеялом до плеч. Его забота застревает где-то между заботой старшего брата и с лёгким флёром отеческой. Вероятно. Не точно. Для второго он слишком молод и не настолько старше самой Шерри. Пистолет он кладёт на тумбочку, из ванной выходит Клэр, и Леон тут же переводит на неё взгляд, оборачиваясь. Её улыбка устраивает его куда больше, чем то, что он успел заметить несколько минут назад в виде вселенского бремени. — Это истинное наслаждение, — не без улыбки проговаривает Рэдфилд, подмечая в номере Леона, когда выходит из ванной комнатки, позволяя за собой потянуться ещё и небольшим клубкам пара. — Теперь твоя очередь, а свою очаровательную, но испорченную форму можешь оставить в той куче, где и моя одежда. Потом выкинем все и сразу. — Вот как. Знал бы раньше, что считаешь её очаровательной, то относился бы бережнее, — Леон на улыбку отвечает улыбкой. — Будет грустно с ней расставаться. Второй комплект я вряд ли уже получу. Сжечь. Сжечь — это хорошая идея. Он сделает это без особой радости, но с пониманием, что это необходимо. Сжечь всё, что будет напоминать о первом дне, о его неудавшейся карьере спасателя-копа. Выжжено у Леона и в душе. Не обойтись никак без символизмов, огонь поглотит его шансы на жизнь, которая могла бы у него быть. У них всех. Опять. — Я просто забыла тебе раньше об этом сказать, — отвечает Клэр. — Воспринимай это, хм, как пережитый период сложностей. Тогда должно быть проще, когда отпускаешь всё плохое, — она пожимает плечами и продолжает легко улыбаться, та взглядом Леона провожает аккурат до дверей ванной комнаты. Душ помогает скрести с себя грязь, кровь. Предусмотрительно он избавляется от бинтов на плече. Душ помогает и в другом — прислушаться к себе. Побыть запертым в замкнутом пространстве, где его демонам легко загнать его в угол. Леону кажется, что время остановилось. Леон слушает как течёт вода. Леон прячет лицо за ладонями, зарывается в волосы. Сдери он с себя скальп — покинули бы его эти мысли или он и при смерти обречён думать об одном и том же? Леон прижимается лбом к холодной и безучастной стене. Ты опять выжил. Это была случайность? Почему ты выживаешь? Почему всегда ты? Леон не знает. Один раз — роковое событие. Второй — закономерность. Он не знает, как ему искупить свою вину за своё выживание. Что он может делать? Бороться дальше видится единственным вариантом. Может, так он заслужит право жить. Может, так он перестанет испытывать гнетущее чувство вины и ненависти, направленной в его сторону невидимыми призраками. Найденная одежда оказывается и для него не в самый раз. По большей части из-за того, что он не настолько объёмен и явно не обладает настолько выдающейся физической формой. Джинсы ещё подойдут, а слишком большую футболку спрячет — тоже ему совсем не по размерам — ветровка. Он же говорил, что оверсайз никогда не выйдет из моды. Он выходит из душа, старательно вытирая волосы. Короткие, так что высохнут быстро. — Мы похожи на туристов. На… туристов с очень странным чувством стиля. Как и договаривались — всё полицейское отправляется в кучу для утилизации. Никаких сожалений, хоть и взгляд по обыкновению задумчив. Качнув головой, Леон находит себе место в кресле рядом с торшером, уверенный полностью в том, что так и должен выглядеть их ночлег. Одна кровать для уже спящей Шерри, вторая — для Клэр. Он… с плечами своими справится, поморщившись при слишком быстром приземлении. На глаза ему очень вовремя попадается и не захваченная с собой чёрная кепка с названием группы, которую он в жизнь не слышал, используя музыку в машине больше как приятный и незатейливый фон, чем серьёзно вслушиваясь в новинки и хиты. Иногда её приходилось и совсем выключать, раскладывая карту местности Раккун-сити перед передним стеклом и по десять минут размышлять, какой поворот лучше совершить сейчас. Попытки в пунктуальность Леону в любом случае не особо помогли, потому что в определённый момент ближайший мотель и желательное наличие бара в нём стали приоритетной задачей человека, решившего свернуть с дороги, уверенного в том, что это не займёт много времени. Что ж, правильно, видимо, говорят, что алкоголь способен сгубить вашу жизнь. Или спасти. Леон не рассуждал долго о том, что мог с лёгкостью оказаться ничуть не лучше коллег по несчастью, приедь он раньше. Смерть от того, что он не удержался бы и пытался спасти всех, рискуя собой, была бы более вероятным сценарием, чем эгоистичные попытки спастись в одиночку. Леон цепляет кепку, отгоняет последние слова Марвина перед его окончательной трансформацией, примечает ещё и то, что Клэр — кто же ещё — принесла в номер, пока он был в ванне. Пиво. У него довольно много вопросов касательно этого, но все они сводятся к чужому возрасту. К слову, озвучить их у него не получается, потому что Клэр уже стоит прямо перед ним. Очень недовольная. И способная прожечь в нём дыру при должном желании. Леон не уверен, что попытался бы этому сопротивляться. — Даже не думай, Леон. Во-первых: я не позволю тебе спать в этом чёртовом кресле. Во-вторых: я и слушать не собираюсь отговорки о том, что тебе и здесь нормально, потому что если ты скажешь хоть одно слово — я нацеплю тебе на голову этот клятый плафон, поэтому будешь сидеть в кресле, только ещё больший дурак, чем есть сейчас. Или я сажусь напротив тебя, облокачиваюсь об эту кровать. Так и просидим всю ночь. Выбирай любой вариант, но делай правильный выбор. Тем более, я нашла тебе обезболивающее и пластырь, чтобы заклеить рану, а ты собираешься выгревать место в кресле, вместо того, чтобы нормально выспаться. Он только открывает рот, но тут же закрывает обратно, случайно стекает в этом кресле ещё сильнее из-за, оказывается, не очень способного выдерживать чужой человеческий вес дна. Сдержав удивлённое «оу», Леон подтягивается обратно, выслушивая критику в адрес своего ещё не озвученного даже решения остаться спать здесь. Это… поразительно. То, что он столько лет поступал так, как сам считает нужным, опираясь на свои моральные устои, ценности, а теперь сталкивается с человеком, который уже в не посчитать какой раз ставит на место его необузданное желание жертвовать либо своим комфортом, либо собой прямо. Хотя сам же Леон такое не позволяет остальным. Он смотрит в сторону, зарывается ладонью в ещё не до конца высохшие волосы, представляет себя с этим треклятым плафоном на голове (на него тоже мельком обращает внимание, словно спрашивая себя, действительно ли она это сделает и как это будет на нём смотреться), глушит неуместную усмешку от картины, несомненно, забавной и невольно цепляется за внешний вид Клэр в целом. Нет, он видел её раньше. Нет, он всегда замечает малейшее изменение в ней, пускай его никто об этом и не просил. Но почему-то именно сейчас, смотря на её завивающиеся от попавшей влаги волосы, ещё слегка румяное от душа лицо, футболку ей не по размеру… О. — Твоё лицо, — от него ждут принятия решения, а он как полный идиот заостряет внимание на совершенно ином, вбрасывая внезапно, моргнув и поняв, что стоило бы, наверное, пояснить. — Красивое лицо. Ну. Знаешь, без… без грязи и… всего остального. Не то чтобы оно было хуже с грязью, просто… Ох, боже тебя дери, вроде бы уже обсуждали пункт про не позориться. Леон выдыхает с поражением, он точно хотел сказать, что Клэр выглядит замечательно всегда. Если так подумать в общем, то Клэр красива. Чересчур. Хорошо, возможно, что ему нужен этот сраный плафон на голову, чтобы заменять торшер оставшуюся ночь, искупляя позорные комментарии. Она зачёсывает назад влажные волосы, прикусывает слегка губу. Она краснеет, но Леон этого не замечает. Леон говорит: — Ладно. Это звучит так, будто я пытаюсь откупиться комплиментом. — Да, это звучит так, будто ты пытаешься откупиться комплиментом, но окей. Тебя ведь не переспоришь, мистер занудство. — Итак, мы оба упрямые. Нам это известно. Хорошо. И ты знаешь точно, что я не могу позволить тебе спать на полу. Хорошо вдвойне. Хорошо, мы найдём компромисс. Мы займёмся моим плечом, я лягу на кровать и высплюсь… Сомнительно. — …но у меня есть моё условие. И мне очень жаль заранее, что мне придётся это сделать. У меня есть определённые подозрения, что ты ещё не достигла определённого возраста, — намекающий взгляд на бутылку, оставленную на комоде. — Минимальный возраст при покупке алкоголя или для распития — двадцать один год. Меньше при присутствии опекуна. Прости, Клэр, но либо ты позволяешь мне конфисковать эту бутылку, либо я остаюсь в этом кресле со своим плечом и наш компромисс превращается в шантаж. Он тоже может быть ужасным человеком, если выкрутит ползунок правильности и следованию закону на максимум. Он будет уже не просто занудой, а очень правильной занудой, смотрящей сейчас на Клэр не с менторской строгостью, какая присуще в основном учителям, но с… это что, ехидство? Да, точно. Теперь это Леон издевается, хоть и не так откровенно, но подпирает с выражением святой невинности щёку кулаком, смотря на неё так открыто и ожидая её решения с абсолютно искренним любопытством, будто это не он выдвинул до смешного абсурдное условие. — …только не надо пытаться выпить её залпом. Я не горю желанием возвращаться в пору, когда мне приходилось стрелять по бутылкам, — да, в пьянках выпускников академии было всё же что-то хорошее, например то, что он всегда оставался единственным трезвым человеком, не промахивающимся по целям. Она лениво пожимает плечами, делает несколько шагов, отходя от кресла, и подходит к комоду, чтобы с максимально упадническим выражением лица взять эту чёртову бутылку. Край футболки приходится вытащить из джинсов, чтобы накрыть плотной тканью крышку и открыть отточенным движением руки, делая медвежью услугу. — Вот моё конфискованное счастье, надеюсь, тебе принесут удовольствие мои душевные муки, — иронично-грустно отзывается Рэдфилд, когда протягивает ему откупоренную бутылку. Он понятия не имеет, что он делает. Он никогда ни с кем не вёл себя так прежде. У него никогда не вырывались комплименты, пусть и самые неумелые и неуклюжие. И их никогда не хотелось говорить вслух, даже возникни они в адрес кого-нибудь. Он чувствует себя свободнее, чем чувствовал это в отношениях, если происходящее тогда вообще можно было так назвать. С Клэр не получается молчать да и на случайность списать больше тоже не получится, потому что Леон признает: ему нравится говорить ей что-то приятное. И он в этом совершенно точно ужасен, он не умеет использовать такие слова, от которых у девушек бы зарождались бабочки в животе, не умеет осознанно вскруживать кому-либо голову и точно не фанат вульгарных замечаний. Кажется, это всё дело практики. Он старается компенсировать своё неумение честностью. И если она ещё не начала над ним смеяться, то он двигается в правильном направлении. Новичок остаётся новичком — и это не про карьеру полицейского исключительно. Только Леон протягивает руку к бутылке, радуясь, что обошлось без лишних мук — она резко делает то, что делает, оставляя его в дураках. Пока его пальцы едва-едва успевают коснуться тёмного стекла, Клэр тотчас расплывается в издевательской ухмылке, ведь в следующее мгновение показательно касается губами горлышка бутылки и делает несколько глотков, точно потешаясь над ним. Шаг назад. Ещё один. Осторожный взгляд под ноги, чтобы не упасть через край кровати, чтобы не упасть. — Забери, если сможешь. Он удивлён, обескуражен, пойман врасплох, он распахивает глаза, схватив воздух вместо пива. — Клэр!.. — возмущённое-осуждающее имя срывается с его уст, но он не находит в себе силы злиться по-настоящему, забавно, но его это даже не раздражает, ну, по крайней мере, не всерьёз, к тому, что она творит он относится поначалу с каким-то снисхождением, с каким взрослые смотрят на шумное дитя, стащившего кухонный нож, хотя ему множество раз говорили это не делать. Снисхождение сменяется на готовность принять этот вызов. Леон прыскает и неверяще качает головой. Во что она его втягивает. В совершенно бессмысленную игру, но он ведётся. Он мог бы остаться в своём серьёзном облике и обвинить её в инфантильности, но не станет, о, нет, ни в коем случае. Умеет он веселиться, умеет отпускать себя и стены, которые возвёл. Или только хочет попытаться сделать это рядом с ней? Доказать? Заворожённый её легкостью? Тем, как она непринуждённо смогла обвести его вокруг пальца и сделать это так изящно, что он испытал не раздражение, а восхищение её непосредственностью? Её энергия до жути заразительная. Видеть её такой живой — хочется жить и соответствовать самому. Она ужасна в том, что делает с ним, но Леон бесшумно усмехается и поднимается с кресла, сокращая между ними расстояние медленно, шаг за шагом. — Я бы не советовал сопротивляться аресту. Если он потянется влево — она спрячет бутылку за спину. Плюс — у него больное левое плечо, а это снижает шансы на успешную конфискацию. Леону хочется сказать, что это вопрос уже и не пива совсем. Может, он раскусил её план про последние моменты спокойной жизни, юности и прочего. Может, он очень с ним даже согласен. Пиво — это всего лишь предлог. Игра, в которую они играют вдвоём. — Ты всё разольёшь, — Леон напоминает буднично-назидательно между делом. — Не разолью. Не самая худшая участь для плохого пива. Леон ждёт. Ждёт-ждёт подходящего момента, здоровой рукой делает выпад, догадываясь, что нет и не будет здесь никакого жесточайшего сопротивления, от того действия его хоть и быстры, но отличаются аккуратностью. Леон притягивает её за запястье той руки, что бутылку держит. Раз секунда. Вторую руку за спину — ближе к себе. Вторая секунда. Академическая выправка — всё слишком быстро, а бежать некуда. Вот они, застывшие в картине, в позиции такой, что Леону достаточно сделать шаг в сторону — и можно пускаться в вальс. Он все ещё держит её за запястье. Он всё ещё не убирает ладонь с её лопаток. Какие-то очень своеобразные объятия. То ли в мире закончились прочие звуки, то ли он и впрямь слышит лишь их дыхание теперь. То ли в мире больше не осталось никаких красок, то ли Леон слишком зациклен цветом глаз напротив себя. Он всё ещё не против. Наваждение. Слова кажутся лишними. Способными нарушить возникшую трепетную паузу. Непонятное волнение скручивает ему внутренности, и Леон опять ловит себя на мысли, что Клэр влияет на него странным образом. Хорошим образом. Что бы это ни было… он хочет чувствовать это и дальше рядом с ней. Он победоносно ухмыляется, снимая маску сдержанности и давая себе показывать больший спектр имеющихся в арсенале эмоций. Честный обмен. Она смотрит: внимательно, с откровенным любопытством — так просто и открыто скользит собственным взглядом вдоль чужого лица, находящегося так близко, что даже немного непривычно. Клэр позволяет себе с завидной лёгкостью рукой обхватить его шею. — На этот раз мы обойдёмся штрафом, мисс Рэдфилд. С помощью её запястья Леон и сам делает глоток из той же бутылки. Копы едят пончики… и пьют. Если с первым он пролетел, то не настолько пропащий человек, чтобы принимать обет жизни совсем без пива. «Вот это уже совсем не по-занудски», — говорит его жест. — Полагаю, мне очень повезло, что теперь во всех твоих чудо-карманах не найти наручников. Думаю, что ты приковал бы меня к батареи, только бы я не могла нарушать закон, да? — Клэр потешается, насмехается, издевается, отвлекает внимание, чтобы расслабить руку, сгиб локтя на его шее сменить ладонью, а самой наклониться вбок и крайне нагло вновь сделать полтора быстрых глотков. — Тебе повезло, — не зря он не доверял своему голосу, ведь во рту успело пересохнуть, тон его не тон совсем, а мягкий шелест, пока кровь кипит в ушах, пока сердце бьётся сумасшедшим, будто он опять пробежал марафон по всему полицейскому участку. Ритм его отдается по всему телу, наивное и в чём-то глупое сердце что-то знает. Если он посмотри ниже — это начало неизбежного конца. Лучше смотреть дальше в глаза, боясь искать ответы в самом себе, зато надеясь отыскать их у неё. Ему просто довериться ей во всём, что она посчитает нужным. Ему совсем не страшно быть преданным ею. «Вы знакомы три дня от силы». Да. Это несправедливо. Леон обязан знать её дольше. Это поправимо. Леон смеётся. Он сделал всего несколько глотков пива. От этого люди не пьянеют. Точно не так быстро. Но тогда почему же он чувствует себя таким опьянённым? Почему он не может отвести от неё взгляда, ожидая, что всё это окажется не более чем иллюзией? Посмей он посмотреть в сторону — и ослепнет. Посмей он перестать вслушиваться в её голос — оглохнет. Что-то важное, значимое, правильное происходит между ними сейчас, и Леон уповает только на одну мысль: он не может испытывать это один. Ему не может это казаться, когда всё на ладони. И Клэр совсем не глупа, она не просто одна из девушек, случайных знакомых, встретившихся ему по пути, о которых вскоре забудешь. Клэр умна, добра, отважна. Честна. Клэр — жертва обстоятельств, места и времени, прямо как он сам. Поэтому они здесь, а будь они где-то в ином месте, то было бы у них это? Пытаться найти какой-то плюс после кровавого геноцида всего города, должно быть, оскорбительно для погибших, но Леон слишком часто думает о мёртвых и поразительно мало о живых. Так выходит, что Клэр занимает его мысли чаще обычного. Чаще, чем люди могут думать о просто напарниках по несчастью. И он хотел бы узнать о ней больше. Не только о брате. Чем она жила? Что она делала? Что она хотела бы сделать, будь они в обстановке более нормальной? Согласилась бы она заговорить с ним в таком случае? Леон не знает. Зато он знает другое. Он — самый настоящий везунчик, имеющий возможность находиться так близко к девушке во истину удивительной. И дело не только в том, что она готова сливать бензин, стрелять по мертвецам или критиковать его за принятые решения. Это — лишь маленькие частицы её личности, что превращаются в цельную картину. И у него нет иного варианта, кроме как любоваться. Мысли об этом складываются удивительно просто. Ни секунды отрицания, ни мгновения раздумий. Списать бы всё на стресс, на синдромы или на ещё что-нибудь, оправдаться бы за банальными словами о том, что тянет их друг к другу магнитом по понятным причинам — адреналин и наличие живого человека рядом неизбежно оставит след. Может это и так. Может, в оковах цивилизации и в обществе обычных людей, где они резко станут лишними и к жизни совсем не приспособленными, они наконец найдут голову на плечах и ощущение, съедающее его изнутри, вынуждающее затаивать дыхание от её прикосновения исчезнет. Какая будет потеря. Леон качает головой на её очередную выходку, мол, в жесте «что мне с тобой, такой неугомонной, делать». Журит взглядом по-доброму. Он только теперь замечает их разницу в росте. Он наклоняется ещё ближе, уверяя самого себя, что это для её же удобства, а не потому что уже установленного между ними расстояния ему мало. Её рука прячет несколько родинок на его шее, его ладонь на спине — достаточно всего одного рискованного движения, чтобы провести по позвоночнику, но Леон не идёт на это. — Нет. Пожалуй, нет. Я бы лишился тогда хорошей батареи. Уверен, что ты бы смогла вырвать её вместе с собой при должном желании, — он парирует. Им совсем не обязательно находиться в таком положении, чтобы вести непринуждённые беседы. Он не станет тем, кто отпустит первым. Он не сможет. — Хорошо-хорошо, больше не буду называть тебя занудой, обещаю. Зачем только всё так усложнять? Что-то из прошлого не позволяет улыбаться чуть чаще, чем никогда? Упоминание прошлого вызывает у него печальную улыбку. Едва заметную, но Клэр точно увидит. Не потому что она близко, а потому что только она и способна на это. Уловить его так, как он улавливает её без слов. Его глаза всё скажут за него, Леон не лжёт, но и свою историю рассказывать сейчас он не будет. Ему слишком хорошо сейчас, чтобы омрачать момент. Тем более… они негласно договорились, что посвятят этот момент молодым себе. Исполняя реверанс для тех версий себя, которые могли бы никогда не столкнуться с ужасами Раккун-сити. — Это неважно, — это правда неважно в данный отрезок времени, говорить о себе в момент, когда он думает о ней, кажется тяжким преступлением. Если она жаждет увидеть его улыбающимся чаще, то тут всё просто. Ей придется начать с себя, ведь состояние Леона с недавних пор неразрывно связано с её. — Я думаю… О, он думает о многом. О том, что он впервые касается её без мешающей ткани перчаток. О том, что она забавно поднимается на носочки. О том, что они могли бы сходить в кафе (и Леон почему-то уверен, что Клэр из тех, кто назло бы заказал клубничный коктейль с трубочками на двоих, а он опять бы ей подыграл, вот оно, коварное женское очарование). Леона ничему не учит жизнь. Но с Клэр… все ощущается по-другому. Он клонит голову к плечу, глядит оценивающе. — Я думаю, что кто-то из настоящего позволит мне делать это чаще, — Он говорит вкрадчиво, доверительно, сокровенным шёпотом. Если у стен есть уши, то и они не услышат. Эти слова предназначаются только ей. «Ты вызываешь у меня улыбку». Он задолжал ей слова благодарности. — Постараюсь тебя не подвести, — тоже шёпотом отвечает ему Клэр. Тот, кто делает последние глотки связывающей их причины, становится он. Он же и уничтожает последние сантиметры, устало касаясь её лба своим с лёгким стуком. Всё ещё разница в росте. Этот жест, как и следующие его слова, символ принятия её условий и отказа от того, с чего всё началось. — Бунт окончен? Время тихого часа. Только не пинайся во сне. Клэр только кивает, прикрываясь улыбкой. Ладонь её соскальзывает с чужой шеи, несильно задевает кожу короткими, а после сминает ткань футболки на его плече, будто ставя конечную точку в этом действе. Антракт. — Не могу этого обещать, но ради тебя очень сильно постараюсь, — она делает два шага назад. Впечатляющих два шага назад, что поясницей она упирается в комод, ставя пустую бутылку обратно на стол. — Так вы, ребята, типа пара? — Нет, мы просто… на самом деле мы встретились… прошлой ночью?.. — Да… хотя крутое бы вышло первое свидание. Эти слова всплывают почему-то именно сейчас. Искать что-то там, где наверняка подразумевалась лишь шутка (так Леон воспринял то замечание, услышав впервые), должно быть, очень плохая затея. Но он продолжает проматывать плёнку перед глазами, изучать каждый момент их встречи, искать ответы на свои вопросы, которые теперь куда более важными кажутся, чем вопросы о том, где раздобыть еду или найти воду. Или разобраться с ранением. Такие пустяки, в самом деле, полная бессмыслица, если он не поймёт сейчас, в какой момент это началось. Они так сильно сблизились за несколько дней — и дело было не только в физическом расстоянии. Леон хотел бы рассказать ей всё, что он думает. Хотел бы поделиться с ней оставшимся грузом, хотел бы поверить, что из всех людей на этой земле только она способна выслушать его и не почувствовать бремя на своих плечах, потому что меньше всего на свете Леон хочет перекладывать на кого-то свою боль или беспокоить ею, упрямо накапливая её внутри, как дракон в пещере охраняет своё обманчивое золото. Скажи он сейчас: «первое свидание у нас вышло паршивое. Может… может, ты хотела бы попытать счастье со вторым?» Что бы она сказала ему?.. Посчитала бы теперь она его дураком, предлагающим такие вещи первой встречной на заправке? Подумала ли о том, что это полное безрассудство? Что они лишь находятся во власти стрессового состояния и теперь просто прячутся от него в попытке зацепиться за хоть кого-то поблизости, ошибочно принимая это за чувство иное, более глубокое и красивое? Это безумно тонкий лёд. Леон не хочет его проламывать своими шагами, не зная наверняка, что произойдёт. Порыв не должен стать причиной их возможного разлада. Некоторые поступки имеют слишком ощутимые последствия, от которых позже не отделаться простыми извинениями, будучи под прицелом у собственной совести. Как, например, имело бы последствие то, как он прикоснулся бы к её щеке, наощупь запоминая черты лица. Как он послал бы всё к чёрту, притягиваясь ближе и накрывая её губы своими. Клэр говорит, что постарается не подвести его, но Леон уверен, что единственный, кто сейчас их подводит — это он сам. Ведь он на грани поцеловать её. Не ради того, чтобы заменить одно касание губ, ища какое-то призрачное утешение, другим. Нет. А ради того, чтобы в этом калейдоскопе безумных событий он наконец-то принял бы ещё одно самостоятельное решение, ведомый не кем-то и не чем-то, а руководствуясь только своими мечтами. Не для кого-то и чего-то. А для себя. И его желание такое страшное, оно пугает его, холодит внутренности, простреливает молнией. Заманивает тем, насколько бы легко это было бы сейчас сделать — и будь, что будет. Сорвать куш или уйти с этим чувством одного не выполненного действия? Леон думает. Леон думает, что… это будет отвратительно с его стороны. Дарить подобное, дарить надежду, словно ему способно принести удовольствие подобная игра с чувствами, чтобы потом настаивать на её уходе и поисках брата. Они ничего не знают о будущем. И чем же он будет лучше Ады, поступи так эгоистично? И как бы сильно ни хотелось ему не отпустить её от себя, как бы сильно ни хотелось сломать между ними последние границы невинности происходящего, он прикрывает глаза. И отступает от своих желаний. Отступает и она, выбираясь из его рук, окуная их двоих в реальность. Мир опять начинает отсчёт времени. Леон по-глупому понятия не имеет, куда теперь ему деть руки, поэтому скрещивает их, прочищает горло, смущённый ничуть не меньше, тупящий взгляд куда угодно теперь, но не смеющий глянуть на неё, хоть он и запомнит Клэр такой (в непонятной мешковатой одежде, с вьющимися распущенными волосами, близко к нему, обжигающей ему шею прикосновением, влюбляющей в себя его больше с каждым переливом цвета глаз, начиная от изумрудного и заканчивая небесным). Минутку. Влюбляющей?.. Клэр кратко прочищает горло, возвращает ясность своему взгляду, нащупывая чуть позади себя анальгетик, и кидает его в сторону Леона, надеясь, что тот словит. Леон ловит на автомате. Натренированная и отточенная годами реакция не подводит его, оставленного в поле из высокой травы своих мыслей и рассуждений о возникшем чувстве. Можно было бы и догадаться. Симпатии мутируют подобно вирусу. И они вдвоём сделали за последние дни буквально всё на свете, чтобы мутация не обошла стороной и их. Если он не обманывается. — Обычно рекомендуют пить половину, но лучше выпей целую таблетку. До утра боль точно чувствовать не будешь. Я такое пила, когда сломала руку. Запей водой из-под крана, лучше уже не найти всё равно. А потом наклеим тебе пластырь, ну и будем уповать, что это вылечит твоё ранение за одну ночь. — Да. Да, так и сделаю. Спасибо, —Он бормочет отрешённые благодарности. Леон неожиданно не на своём месте, вставший прямиком под холодный водопад, потерявший ориентацию в пространстве и забывший правила существования в мире, где всё не сводится к единственному человеку напротив. И прыскает он по привычке. — Ты всё ещё суетишься. Просто займи место на кровати, я справлюсь с пластырем сам. Правда. Он не станет надеяться на свою выдержку второй раз. И Клэр не объяснишь ситуацию в стиле: «Знаешь, пока мы так стояли, я понял, что могу невзначай поцеловать тебя, а я очень боюсь это сделать, сломав то, что мы успели построить, так что не могла бы ты, пожалуйста, побыть вдалеке от меня, иначе я перестану бороться с самим собой». Да уж, Леон. Такое точно вслух не скажешь, боясь прослыть сумасшедшим и до ужаса наглым. Вперив глаза в пол, он поспешно скрывается в душевой вместе с анальгетиком. Он умеет делать вид, словно ничего не было. Ещё один обретённый печальным способом навык. Он сумеет притвориться, что они совсем не зашли за рамки, за какие не заходят просто знакомые. И так будет сразу лучше для всех двоих. Так будет правильно. Леон душит желание выругаться и не замахивается кулаком о раковину. То, что он напряжённо держится за неё двумя руками, боясь отпустить и потерять связь с миром окончательно — уже совсем другое дело. Во что ты попал опять? В его жизни даже влюблённость наступает не вовремя, следуя его стилю. Он закинет таблетку в рот, запьёт, на всякий случай умоет лицо холодной водой. Если ему повезёт, то, выходя обратно в комнату к Клэр, больше приключений на сегодня на его имя не записано.