2.1 Клэр, 2004.

Привести голову в порядок — дело не слишком сложное, с ним вполне можно справиться, если очень этого захотеть, потому что существует даже слишком много возможностей окончательно не тронуться чердаком, чтобы ними не воспользоваться; она находит себя в наиболее хорошем и праведном деле — старается всевозможными мирными способами постараться достичь отставки тех фармацевтических компаний, которые сейчас лидируют на рынке, поставляя свои многочисленные товары, являясь прямой угрозой для этого шаткого равновесия. Нарушать то самое равновесие не хочется, поэтому иногда приходится прибегать к жестоким методам, лишь бы добыть крупицы информации, способные помочь ей в написании статей или распространении правдивых фактов об этих гигантах, что вполне могут скрывать под личиной сплошного добродушия тот отвратительный ад, в кой возвращаться не хочется совершенно. Вернуться, правда, пришлось, аккурат в тот момент, когда шрамы после Раккун-сити ещё не успели затянуться полностью, посему разошлись, стоило ей стать свидетелем распространения новой вспышки вируса. Это всегда ужасно, это всегда влечёт за собой страдания, потери человеческих жизней — для неё это наиболее худший критерий, по коему можно судить о том, что делают придурки в белых халатах. Они думают, что всё знают, а после город пылает в огне, намекая на то, что вскоре опять превратится в руины. Наглядный пример того, что самоуверенность, вплотную касающаяся людской жизни, обычно портит всё, вынуждая неравнодушных хвататься за головы, заставляя думать о том, как исправить то безобразие, сделанное чужими руками. Она никак не может понять: почему это до сих происходит? Но вопрос оказывается риторическим, достаточно болезненным, ведь инцидент Раккун-сити повторяется, все жертвы опять превращаются в сухую сводку новостей очередного прямого эфира где-то по телевизору, пока Клэр смотрит на это дело невидящем взглядом, мысленно погружаясь во весь этот морок, отчего по рукам до сих пробегают мурашки, прогоняя холодок вдоль позвонка. Года могут идти вперёд, протекать серыми днями мимо неё, но кошмары остаются навсегда, крепко отпечатываются в черепной коробке, претендуя занимать там место до тех пор, пока она не испустит последний вздох, прощаясь с этим бременем выжившего; лица неизвестных людей иногда продолжают посещать её во снах, говорить с ней, обвинять в том, что её постигла участь намного лучше, нежели всех тех, погребённых под завалами несуществующего города, слухи о коем иногда ползут в средствах массовой информации, упоминаясь вскользь. Если честно, ей стыдно говорить о том, что она там была, что она там видела — лишние вопросы ни к чему, лишнее внимание, как и лишние обвиняющие взгляды, ибо и таких достаточно. Кто-то склонен думать, что если умерли всё, то выживших быть не должно. Законченная оптимистка Клэр Рэдфилд соглашается с этими мыслями, думая идентичным образом. Нет, депрессия не мучает её, а по пятам не преследует апатия, ведь эти вещи заменяет что-то другое, более сильное, обширное по затрагивающей плоскости всех тех чувств, которые спустя столько лет побывали не в одной мясорубке; это боль. Такая явная, настоящая, что бери и трогай наощупь, чтобы убедиться в том, что хреново может быть довольно-таки огромный промежуток времени. Ей так хотелось прогнать боль, замять чем-то другим — злобой, неистовым чувством мести, да, боже, чем-угодно! — но не получается, посему остаётся только смиряться с её присутствием, как, например, с тем, что в её квартире живёт подобранный чёрный с рыжим кот, у которого нет половины уха, но при этом кот — всё ещё самое прекрасное животное, кое у неё когда-либо было. Она с болью стоически мирится, ест на завтрак, обед и ужин, ложится спать и просыпается тоже с ней, едва ли ощущая столь острые чувства, какие могла ощущать шесть лет назад. Привести голову в порядок — дело не слишком сложное. Привести сердце в порядок — дело невозможное, поэтому та и не справляется, когда раз за разом попадается в ловушки, так умело расставленные ею же; не думать, не обращать внимания, даже не задумываться. Столько тщетных попыток бросить всё, как плохую привычку, а в итоге она утром открывает глаза только с одной-единственной мыслью: нужно проверить электронную почту. Вдруг пришло письмо от него. Ей советовали заменить одного человека другим — получилось, мягко говоря, хреново, поэтому она даже более не пыталась, поняв, что каждая попытка бесполезна ещё в зачатке, да и обречена на полнейший провал, а посему лучше зациклиться не на ком-то, кто всё ещё сводит их общение к минимуму — «приятно», — а на том, какую пользу человечеству ей удастся принести. Остывшая лапша-вок по вкусу напоминает какое-то дерьмо, но Клэр это мало останавливает, поэтому одной рукой она продолжает управлять палочками, чтобы подцепить кусочек салатного перца во всей этой мешанине, а другой крутит колёсико мышки, переключаясь между вкладками браузера. С интернетом жизнь стала легче, но и вместе с этим резко стала тяжелее. Взгляд её предательски перемещается в сторону вкладки с электронной почтой — там не мелькает новая единичка, к сожалению. Это либо расстраивает, либо вынуждает обрадоваться, словно с каждой новой затянувшейся паузой, что длится дольше предыдущей. В девятнадцать лет быть наивной идиоткой — простительно. В двадцать пять — сомнительно, даже пугающе. Сидя на стуле, Клэр одно колено подтягивает ближе к себе, обнимая двумя руками, пока глаза — прилично пекущие из-за постоянного всматривания в экран компьютера, — скользят вдоль открытого письма, написанного не так давно, отосланного в момент, когда она возвращалась с очередной миротворческой миссии, наполненная внутренней болью, которой уже достаточно давно с ним не делилась. Складывается впечатление, что они вдвоём давно переросли ту детскую наивность, уместившуюся в трое суток, чтобы сейчас отчаянно цепляться за плохие воспоминания, от которых становится максимального хреново, но без них — в разы невыносимей. Слишком часто она набирает достаточно большие текста, описывает каждую минуту своей жизни, будто он будет заинтересован в прочтении подобного бреда, а после зажимает клавишу, удаляет всё, обходясь краткими сухими предложениями. Пора бы отпустить, не находишь? Находит.

***

кому: L.S.K. от кого: C.R. тема: Мне надоело выдумывать каждый раз новую тему… Сегодня весь день думаю о том, что хочу в отпуск. То есть, не в отпуск, а, знаешь, на другую планету, где нет кучи придурков, которые гоняются за вирусами, чтобы почесать своё плешивое эго, отомстить за смерть попугая всем неугодным, ну и набить карманы деньгами. Кот опрокинул цветок, но тот всё равно подыхал, поэтому Вискас сделал мне одолжение. Что ещё… Крис сейчас живёт у меня, присматривает за квартирой, хотя я бы сказала, что он просто пытается угробить её. Они, вроде, повздорили с Джилл. Я тебе о ней рассказывала? Ничего не помню. Короче, одна его коллега, на которую он пускает слюни, но никак не может взять себя в руки, от этого и страдает. Надеюсь, смогу его выгнать через несколько дней. Не вывожу смотреть на эту тухлую депрессивную морду. Это всё, пожалуй. Напиши, как будет возможность. Буду рада знать, что у тебя всё в порядке. отправлено: три недели назад.

***

Возможность, видимо, не подвернулась. Рэдфилд растягивает уголки рта в грустной улыбке, а после тянется обратно за своим ужасным ужином — немного запоздавшим на три часа, — и продолжает есть, вчитываясь всё в те же статьи о какой-то религиозной общине, наводящей фурор далеко от пределов штатов. Фанатики иногда пугают даже больше, чем амбициозные учёные, планирующие захватить весь мир, подчинив всех с помощью мутирующего вируса. — Клэр, — брат её появляется неожиданно, заглядывает в комнату, заставляя отвлечься от гнусных размышлений и зависнуть с палочками у рта. — Телефон звонит. Взять не хочешь? — Ага, давай, — она поднимается на ноги, ставит картонную коробку с лапшой на стол, пальцами оправляя свой домашний халат; взяв трубку у Криса из рук, та закрывает дверь у него перед носом, надавливая на неё плечом, явно не желая наблюдать посторонних в каком-то приватном разговоре. — Клэр Рэдфилд, — спокойно, устало и вымученно звучат собственные инициалы. — Слушаю? Только если это опять лотерея, то сейчас половина первого ночи, а я решительно настроена запихнуть эти буклеты вам в задницу, если подвернётся возможность. Невыносимо бесконечно слушать этих рекламщиков, поэтому ей привычней начинать диалог с угроз — тогда трубку скидывают стопроцентно. — …Вот как. Значит, мне остаётся только приложить все усилия, чтобы эта возможность не подвернулась, — чужой голос балансирует между серьёзностью и иронией, а Леон на том конце провода заговаривает, но паузу в несколько секунд сохраняет для интриги. — Мне казалось, что в лотерее шансы сейчас неплохи, — три недели. Ни сообщений, ни звонков. Человек-призрак. Пауза. Тишина. — Здравствуй, Клэр. Плохие привычки имеют свойство оставаться в жизни человека чем-то постоянным, от чего никак нельзя избавиться, даже если бы очень хотелось то сделать; хочется очень — правда, о которой та время от времени задумывается, когда не забивает собственную голову посторонними размышлениями о работе или судьбе людей, что вновь стали жертвами каких-то происков фармацевтических компаний. Плохие привычки — привычка, — не становятся причиной какого-то слишком плохого расположения духа, но при этом не добавляют и хорошего настроения, ведь радоваться просто-напросто нечему, как и грустить. Пожалуй, ощущать раздосадованность можно только из-за собственной глупости, что до сих пор не позволяет устроить жизнь так, как-то сделать необходимо; у неё есть острая необходимость сопротивляться всем мирским порядкам, диктующим ей одно правильное решение, заключающееся в том, чтобы забыть его, послав так далеко, насколько вообще может хватить фантазии. Но Клэр никогда не хватает сил: ни на звонок, что должен поставить жирную и грязную точку в их странных взаимоотношениях, ухудшающихся с каждым днём всё больше и больше; ни на огромное гневное письмо, где она обязательно выскажет всё, что думает о нём, расставит по местам каждое действие, каждое понятие вскроет и объяснит, почему так делать не стоит, а что всё-таки сделать надобно. Когда-нибудь точно. Проблема просто-напросто в том заключается, что она постоянно откладывает это действие на следующий день, на новый понедельник, на определённое число, на подходящее расположение звёзд в небе. Откладывает уже года четыре точно. Четыре? Жесть. Это никому не нужно. Возможно. Тяжело говорить с твёрдой уверенностью о чужих чувствах, когда знаешь человека три дня близко, а шесть лет — на расстоянии, с редкими сообщениями и короткими звонками; смешно даже, что за такой промежуток времени он всё ещё не стал для неё бесцветным пятном где-то в альбоме воспоминаний, на какой-то фотографии, где должны быть его лицо; она знает крупицы информации, думает о том, что такое немногословие — обязанность на новой работе, диктуемая контрактом. Пришлось даже спрашивать у брата о том, насколько всё сложно с грифом секретности на президентской службе, потому что структуры военных и личной профессиональной охраны — что-то одинаковое для неё. Просто смирись с тем, что так должно быть. Просто смирись с тем, что иначе быть не может. Как-то на эмоциях он ей сказал, что их жизненные пути — два разных отрезка, а не сплошные параллельные. И, стоит полагать, в тот момент Леон не мог даже подумать о том, что будет слишком прав. Клэр подходит к панорамному окну, смотрит на огни ночного города, пока вслушивается в голос, кажущийся ей знакомым; слишком много людей приходится выслушивать — даже придурков по телефону, — чтобы запоминать каждого, с кем ей доводилось когда-то говорить, однако осознание прошибает болезненной судорогой, вынуждая потерять последовательность вздохов и задохнуться от того, что кислород более не поступает в лёгкие. Она предплечьем упирается в стекло, оставляя на нём отпечаток своей кожи — плевать тысячекратно, — и молчит, слушая дальнейшие слова. Может, положить трубку? Идея хорошая. Так и сделаю. Телефон та отнимает от уха, опускает до уровня груди, в ладони сжимает крепко-крепко, угрожая раздавить податливый пластик от того, что сейчас эмоции вновь берут верх, заполняя голову так сильно и бескомпромиссно. Кулаком Рэдфилд ударяет себя по лбу несколько раз, всё-таки решается сделать тяжёлый вдох, а на выдохе роняет шёпотом крепкое слово, но телефон возвращает обратно, прочищая горло. — Привет. Хорошо, что ты иногда вспоминаешь о моём существовании, Кеннеди. Очень приятная мелочь, я поражена до глубины души таким трепетным отношением с твоей стороны. Что же тебя сподвигло вспомнить обо мне прямо сейчас? — Всё в порядке? Ты просто… просто долго не выходил на связь, но я полагаю, это обоснованно, — в мыслях — ад, но слова звучат простые, понимающие, отлетают спокойным тоном, даже не намекающим на том, что у неё внутри разгорается очаг разочарования и недовольства. — Тебе что-то нужно? Вряд ли есть такие вещи, которые может узнать она, но не может узнать он. У них слишком разные социальные положения, дабы мечтать о том, что Леон вообще когда-нибудь сможет позвонить ей, прося разузнать информацию. Уже ведь всё знает. Это вполне отчётливо можно понять по тем редким сувенирам, присылаемых ей с неизвестных адресов, от неизвестных отправителей, но с прямым понимание того, кто является инициатором этой посылки. Клэр, откровенно говоря, всей душой любит эти мелочи, которыми у неё уже вся квартира заставлена, но грешным делом думает о том, что вместо всех этих клятых сувениров была бы рада простой возможности увидеть его. Это был бы лучший подарок для неё. Иногда закатать губу тоже полезно. Но она вспоминает что-то. Что-то важное… Такое нужное сообщение от него.

***

кому: C.R. от кого: L.S.K. тема: Координаты. Клэр! Я надеюсь, что это письмо дойдёт до тебя. У меня мало времени. Мне удалось найти твоего брата, я отправил всю нужную информацию ему. Он обязан поверить мне, он обязан вытащить тебя оттуда. Мне жаль, что это большее, что я могу сейчас сделать. Я скован в возможностях, новички и в правительстве не обладают достаточным уровнем доверия с порога. Тебе нужно продержаться как можно дольше! Пожалуйста, что бы сейчас с тобой ни происходило… пожалуйста, будь в порядке. отправлено: 01.01.1998

***

Забавно то, как давно это было. Давай я просто помолчу тебе в трубку, а ты мне расскажешь всё, чего я не знаю? Это было бы справедливо, потому что мне чертовски надоело постоянно что-то додумывать, делать какие-то предположения о твоём местонахождении, и попросту играть в угадайку, что с тобой, блять, происходит. — Леон? Она говорит, спрашивает, а он опять — чёрт возьми! — молчит. — Да, я в порядке. Прости, что не ответил на твоё последнее сообщение. Спасение мира. «Плохие парни» никогда не спят. Я в Испании. Ничего серьёзного. — Ничего, — переживу, как и всегда, впрочем. Не беспокойся об этом, мне не в первый раз. — Работа есть работа, поэтому я всё прекрасно понимаю, — звучит Рэдфилд, если честно, не так воодушевлённо, какой хочет казаться, однако иногда даже на бытовое притворство невозможно найти силы. — Отпуск? — он, конечно, улыбки её не увидит, но она определённо улыбается из-за своей нелепой шутки, что так невнятно срывается с языка. С юмором у неё всегда были проблемы, так что ничего удивительного в этом не. — Ладно, я понимаю, что работа, — говорить чуть больше, дабы не казаться такой опустошённой, дабы не превратиться в истеричное подобие самой себя. Необходимо быть выше этого отвратительного желания. — …Обычно я никогда не спрашиваю тебя, что мне привезти. И я, если честно, начинаю забывать, что у тебя уже есть, так что… Если тебе очень хотелось приобрести что-то из испанского колорита, то только скажи, — ну конечно, сувениры, он использует этот предлог, а другого и не находится. Не в их случае банальное желание спрашивать «как дела?» Сойдёт и это за уважительную причину. Это могло бы быть мило, если бы не вызывало у неё всё новые и новые уколы раздражения, от которых хочется запустить телефон в стенку напротив, закричать так громко-громко, выпуская накопленные эмоции хоть куда-то. Привези мне себя, будь добр. Это самый дорогой подарок, который можешь мне сделать, Леон. Ты же это и сам прекрасно знаешь, только продолжаешь упираться, продолжаешь делать вид, словно не понимаешь моих желаний. Привези мне себя, но не травмируй при транспортировке. — Если честно, то я даже не знаю, — она отталкивается от своей мнимой опоры, которой для неё служит панорамное окно, и принимается ходить по комнате, нарезая круги, словно сейчас обдумывает принятие самого важного решения в своей жизни. Нельзя ведь сказать, что ей ничего не нужно, хотя, пожалуй, он сам это прекрасно понимает, но продолжает посылать всевозможные безделушки, что сейчас лишний раз напоминают о том, как часто он меняет своё место на карте, переключаясь с одной страны на другую. Клэр, конечно, тоже чем-то подобным занимается, но намного реже ей приходится терпеть поездки в другие страны, только если ООН вновь не захочет сделать пару-тройку показательных фотографий о том, как помогает детям в третьих странах. — Я бы не отказалась от навахи. Хороший нож, поэтому если будешь пробегать мимо сувенирной лавочки, то спроси ради интереса. Но если нет, тогда ничего. — Нож? — повторяет он. — Вот это выбор. Я могу надеяться, что он останется всего лишь частью полки с украшениями, а не настоящим оружием? Скажи, что ты хочешь сказать. Скажи, что уже так давно крутится на языке. Просто скажи это, прекрати ходить вокруг да около, будто это имеет хоть какой-нибудь смысл. Ужасная трусиха. Просто невозможная. И всё-таки. — Я скучаю. Она постоянно упоминает это словосочетание в своих сообщениях, явно невзначай, приписывает, что ждёт их скорейшей встречи, а сейчас произносит бездумно, приправляет всей той вселенской грустью, потому что иногда за края может выливаться содержимое того сосуда, что называют человеческим терпением. В ней нет столько выдержки, чтобы притворяться бесчувственной скотиной. Красноречивая тишина — вот первые секунды его реакции. Кулаком Клэр вновь бьёт себя по лбу, губы поджимает крепко-крепко, силится не испустить тяжёлый выдох разочарования в самой себе, но перед тем, как костяшки пальцев опускаются на лобную долю, та замирает, выпадая из реальности тотчас. Она слышит, что Леон ощутимо тяжело вздыхает. Так, словно на его плечи решили скинуть ещё немного груза. Но. — …Я тоже, — они оба просто не обучаемые. Судьбе, если она есть, стоит с этим свыкнуться. — Я… Я тоже скучаю. Надобно ущипнуть себя за что-то и, смешно, однако Рэдфилд именно это и делает, когда пальцами прихватывает кожу на бедре, доводя до неприятных чувств. Картинка не размывается, а сказанные слова — не плод её больного и уставшего воображения. Хорошо это или плохо она ещё не решила, но точно лучше, чем просто ничего. Кажется, это можно даже назвать определённым сдвигом с мёртвого места, где они несколько лет топчутся, не в силах подтолкнуть друг друга на какой-нибудь первый шаг в сторону другого. А это можно считать первым шагом? Хорошо бы узнать, хотя это не первостепенная необходимость, которая может существовать. Сердце у неё бьётся быстро-быстро, ощущается сначала где-то в желудке, а после уже и в глотке, так как каждое слово застревает там же, так и оставаясь опять произнесёнными про себя. Оно к лучшему, ибо вряд ли в ней есть сейчас хоть что-то, что может генерировать адекватные мысли, какие после не стыдно будет сказать ему, когда в этом возникнет острая необходимость. О, эта самая острая необходимость обязательно возникнет, потому что на подсознании тотчас начинают мелькать пёстрые идеи о том, как всё-таки можно сделать так, чтобы выдернуть Леона из цепких когтей правительственной службы, забирая к себе хотя бы на небольшой промежуток времени. Ещё одна пауза. Ещё один его вздох. — Очень сильно, — Леон немного молчит, но потом: — Клэр. Я должен сказать… Должен сказать… Она постепенно тонет в собственном любопытстве: хватит ли ему смелости сказать, если его сердце всё ещё открыто. Она не знает, но вслушивается, не роняя ни единого звука, ибо это было бы самым настоящим кощунством; не ощущает того, как сильнее начинает вжимать трубку в ухо, словно это поможет услышать то, что озвучено не будет, словно это всё-таки даст понять в каком направлении они вдвоём двигаются, и есть ли смысл в том, чтобы продолжать тянуть за собой вагончик из воспоминаний, уповая на него и только. Но кто-то на той стороне отвлекает его, поэтому звуки становятся приглушенными, а потом: — Я должен идти. Береги себя. И это всё. Да. Это опять всё. Сардоническая усмешка залегает на её губах — такая болезненная, вымученная, показывающая всю разбитость внутреннего её мира. Головой та кивает, соглашается с его словами, будто он может видеть её перед собой. Нет, не может. — Хорошо, — молчание в две секунды. — Пока. Раньше она говорила ему «до встречи», а теперь первый раз просто прощается, отдавая себе отчёт в том, что никакой встречи не будет. Не будет вообще ничего, кроме сплошной неразберихи, кроме этой дьявольской боли, кою надобно уже ногами затоптать, только бы облегчить свою жизнь. Чужой голос сменяется гудками, а после телефон Клэр откидывает куда-то спину, предполагая, что он упал на кровать, и пальцы в волосы запускает, хватается за корни, прибегая к своему самому излюбленному способу, помогающему собирать себя по частям раз за разом, когда приходится опять контактировать с Леоном, совершая огромную жертву. Опять ничего, что могло бы хоть немного прояснить ситуацию между ними. Это попросту отвратительно. Засыпать после сильных эмоциональных всплесков — всегда достаточно сложное занятие, но она смогла с этим свыкнуться ещё в момент, когда пришлось спасать собственную шкуру, убегая от кошмаров Раккун-сити, что так настойчиво преследовали не только её, но их всех, желая утащить в те мрачные пучины истинного ужаса; кошмары её — хотя бы какие-то сны, потому что вряд ли эмоциональное выгорание может дать что-то больше, чем чувство того, что ты — иронично, — ничего не чувствуешь, а мир становится пресным на вкус, будто ей дали пожевать резину, убеждая в том, что это должно быть вкусно. Нет. Вряд ли. Кошмары её — больше не те вещи, которые могут напугать, которые могут вызвать острые эмоции, ведь удалось за длительный промежуток времени выстроить хоть какое-нибудь мысленное заграждение, лишь бы стараться избежать непрошенных чувств. Это работает со всеми людьми, кроме него, конечно же. Огромное исключение из всех возможных правил, которое она готова делать раз за разом, наступать на одни и те же грабли, чувствовать себя наивной дурой, корить себя за эти неразумные поступки, глотать острые клубки невысказанных слов, слишком сильно раздирающих ей глотку, только бы иметь маломальскую возможность узнать о том, что с ним всё порядке, что нечего беспокоиться. Сколько это будет продолжаться? Неизвестно, но пока останавливать эту вереницу диких эмоций Клэр и близко не собирается, уверенно подсев на неё шесть лет назад, отчего сейчас спрыгнуть не хочется уж никак. Не получится — это тоже нужно будет взять во внимание, если подводить глубокий анализ такого идиотического поведения, явно ведущего к абсолютной деструкции внутреннего равновесия. Избавляться от старых привычек, вроде как, должно быть легко, потому что всему предшествует прямой настрой человека на позитивный результат в конце, а у неё нет ни малейшего представления, как вообще необходимо будет существовать свою жизнь, если там не будет ничего, что связано с ним. Хотя бы косвенно. В ней всё соглашается на ужасные крайности: на болезненные привычки, от коих всё равно становится легче, ведь эти ритуалы — последнее, что держит её на плаву; на отравляющие разум мысли, ибо ничего другого голову и не занимает, а концентрироваться на сплошной работе — сумасшествие; на той крупице надежды, что всё ещё внутри неё теплится, заставляет время от времени останавливать взгляд на одной точке, лишь бы нарисовать в голове идеальную картинку, где обстоятельства складываются иначе, где им не нужно постоянно играть в героев, где всё-таки можно выкроить хоть немного времени на них вместе, если не себя. Разбитость утром — тоже стандартное состояние, потому что будильник вырывает её из дрёмы так настойчиво, что зачастую она попросту высовывает руку из-под одеяла, скидывая тот к чертям собачьим. Это был седьмой за два месяца. И, кажется, купленный братом. Нужно будет собрать его и поставить обратно, сделав вид, что всё так и должно быть, только батарейки сдохли. Позже Крис ставит перед ней тарелку с какой-то едой, заботливо приготовленной с самого утра. В ней нет ни единого намёка на то, чтобы заниматься чем-то подобным. Она и не любит это делать, признаться. Кофе на вкус оказывается, словно самые дорогие помои, но Клэр не плюётся, лишь кривится и продолжает заливать в себя кислую жидкость, уповая на скорейшее действие кофеина. Ей остро нужны силы, чтобы продолжать жить, чтобы сегодня не запороть очень важное дело. — Выглядишь как-то дерьмово, — прерывает молчание брат, заставляя её согласно кивнуть головой и прекратить вилкой протыкать омлет. — Что уже не так? — Хочу в отпуск, вот и всё, — ложь. Ложь. Ложь. Лжи так много в её жизни, что та начинает напоминать правду и это, чёрт, пугает. Единственному близкому человеку врать не хочется, потому что моральный кодекс того не позволяет, но грузить его собственными душевными терзаниями — ещё хуже. — Вчера позвонили, сказали, что сегодня нужно успеть попасть на закрытую вечеринку одной компании, а там порыться в документации и вытащить какие-то важные документы о том, что они разрабатывают. Чтобы исключить появление новой фармацевтической твари. Так и было, но это было перед его звонком. — Как на меня, то у тебя неоправданно маленькая зарплата. Не думаешь, что могут словить? И навязать проблем с законом. — Думаю, — она вилкой указывает в сторону Криса. — Но ещё я думаю, что у меня есть замечательный брат, которого я обожаю всей душой, и который поможет мне выбраться из передряги, если она будет, — не вопрос, но утверждение с намёком на то, что споры даже никто выслушивать не собирается. Клэр расплывается в лёгкой улыбке, а после откладывает столовый прибор в сторону и поднимается на ноги. — Ладно, спасибо, я буду собираться, потому что мне ещё нужно заехать кое-куда и взять пропуск журналиста. — Подделывать документы — плохо. Проникать куда-то без разрешения — тоже. — Ты что, моя мамочка? — задаёт риторический вопрос она и перед тем, как завернуть за угол, поднимает ладони повыше, демонстрируя брату два средних пальца. Тот отвечает ей только одним. — Буду поздно. На том милый семейный завтрак и оканчивается. Когда же поздней ночью она возвращается домой, то Рэдфилд делает то, что так давно хотела — падает в кровать, даже не заботясь о том, что сегодня делит постель со своей работой, она просто отчаянно желает провалиться в крепкий сон, набраться сил и утром приступить к изучению того, что так нагло позаимствовала из чужих архивов. Стыдно ли ей? Ни капли. И не должно быть. Веки моментально становятся тяжёлыми, поэтому закрыть их — сплошное удовольствие. К сожалению, открыть приходится через минуту. Ей кажется, что прошла одна минута, но на самом деле — три с половиной часа. Телефонный звонок вынуждает перевернуться на спину и застонать от того, что кому-то взбрело в голову будить её так бессовестно. Ладонью она вновь вслепую рыщет на прикроватной тумбе, вновь скидывает будильник, а следом ещё и чашку, что разбивается. На счастье, наверное… Телефон вовремя попадается под руку, чтобы нажать на кнопку принятия вызова, а только потом убедиться в том, что номер неизвестный. Глаза Клэр прикрывает обратно и подносит трубку к уху. — Рэдфилд, — хочется своему голосу придать меньше сонливости, но получается не очень, ведь сознание подбивает заснуть её прямо сейчас. — Да? Кто это? Алло? — Это я, — на том конце трубки слышится чужой натуженный голос, который едва ли слова тянет, а просто хрипит. Я — это кто? Хочется чуть больше конкретики, чем есть сейчас. Голос, произнёсший два слова, кажется довольно-таки знакомым, но из-за своего желания провалиться обратно в сонное царство, Клэр несколько сложно провести моментальную идентификацию, отчего приходится теряться в догадках и слушать такое тяжёлое дыхание, что у неё самой кислород перехватывает на подступах к лёгким. Плохое предчувствие — вещь вполне реальная, но слишком редко случающаяся с ней; сейчас это самое плохое предчувствие о себе напоминает, вынуждает засомневаться во всём происходящем, но всё же ощутить то, как в районе солнечного сплетения начинает неприятно мутить, вызывая мелкие мурашки, что по рукам пробегают, прогоняя волну холода вдоль всего тела. Возможно, это из-за того, что она не удосужилась надеть пижаму, но отчего-то кажется, что дело кроется совершенно в ином. Плохое предчувствие обещает ей всё самое хреновое, ибо сонливость так легко отступает назад, что возникает явное ощущение чего-то фатального. — Это Леон. Это Леон. — Леон?.. — сквозь самую настоящую боль приходится слова из себя выталкивать, потому что паника теперь точно накатывает с головой, становится причиной резкой слабости и сильного головокружения вкупе с учащённым сердцебиением; её пальцы опять дрожат неистово, напоминает об этой маленькой слабости, случающейся в моменты, когда нет никакой возможности контролировать своё эмоциональное состояние. — Что происходит? С тобой что-то случилось? Не хочешь ответить мне? Не заставляй меня сходить с ума в очередной раз, потому что когда-нибудь это точно окажется крайним разом. Не испытывай меня на прочность, я — не та закалённая сталь, как ты можешь обо мне думать. Леон? Не молчи. — Я… Я приглашаю тебя. На ужин. Я приглашаю тебя на ужин. Не молчит. Говорит. Хотя ей кажется, что это — самый настоящий бред, какой она вообще может услышать от него. Особенно в столь очевидной ситуации, когда он стопроцентно оказывается в каком-то явном дерьме, заставляя ей сейчас испытать самый ужасающий спектр эмоций, кой вообще способен прочувствовать человек, находясь в состоянии глубокого шокового состояния. Она роняет нервный смех, а после закрывает себе рот ладонью, только бы не разразиться в бессмысленном потоке слов, что вот-вот и начнут литься из неё, намекая на то, что в душе в данный момент у неё раздрай самый настоящий, а не спокойствие, кое так хочется обрести несколько лет так точно. Я приглашаю тебя на ужин. Какой может быть ужин, когда он из себя эти слова попросту выдавливает? Рэдфилд не может сейчас похвастаться доскональными знаниями, что будут касаться этого человека, однако точно скажет, что в своём нормальном состоянии ему не нужно делать паузы между словами, только бы произнести более-менее связное предложение, наполненное смыслом. В любое другое время она бы, пожалуй, только была бы рада такому внезапному приглашению, ибо давно уже необходимо было это сделать, но сейчас это не звучит, как приглашение. Это звучит прощанием. Складывается впечатление, словно он пытается с ней попрощаться, но делает это таким ужасным способом. — Кажется, я не смогу привезти нож, — шепчет он на выдохе. Нашёл, о чём вспомнить. О такой безделушке, об обещанном сувенирчике, но всё куда глубже, чем думается. Всё тем же шелестом Леон проговаривает ещё слово: — Прости. — Леон, пожалуйста… — он не увидит, но она головой качает отрицательно, чувствует оскомину, а после и то, как слёзы наполняют глаза, посему тотчас прикрывает веки и начинает дышать часто-часто, стараясь вернуть себе столь нужное самообладание; никакой истерики, только здравый рассудок. Не делай этого со мной. Просто даже не смей этого делать. Но ты уже это делаешь. Опять. Плевать тысячекратно на нож, ибо он ей не так уж и нужен был. Ей нужен был — и сейчас тоже, — только один человек, что соизволил словесно добить её, если не получается сделать это собственными поступками. Возможно, он думает о том, что она слишком стойко воспринимает весь тот холод, поэтому приходит к выводу, что пора применять что-то более весомое, а поэтому устраивает ей эту эмоциональную мясорубку. Измывается даже так, будто это может принести ему удовольствие. Если у него хобби заключается в том, чтобы прощаться с ней — это очень хреновое хобби, ведь хуже занятия придумать нельзя. Ей побоку на многие вещи, что он делает, хотя они тоже сказываются внутри, добавляя всё новые и новые рубцы у неё на сердце, но такие ночные звонки, таким ослабевшим голосом, с таким прозрачным намёком на то, что это, вероятно, последняя их связь — всё это дерьмо абсолютное. Прости. Не простит, даже думать об этом не будет, ведь он позволяет себе оставить её в подвешенном состоянии. Так эгоистично. Так глупо. Так в его стиле. Разве такое можно простить? Ты думаешь, это так просто? Простить тебя? Нет. — Нет, я не прощаю тебя, Кеннеди, — на половине её фразы звонок прерывается, погружая не просто в мрак собственных взбудораженных чувств, но и в настоящую панику. Клэр сидит так, слушает и дожидается момента, пока быстрые гудки не сменятся тишиной, а после начинает набирать этот неизвестный номер несколько раз подряд, не попадая по кнопкам из-за того, что слёзы застилают весь обзор, а вытирать их приходится слишком часто, только бы видеть, что ей нужно делать. Ноги не слушаются — дрожат, — пока Рэдфилд поднимается, надевает халат и проходит в гостиную, даже не замечая, как постоянно ударяется о дверные косяки. Ей нужно что-то, что перекроет ту боль, существующую глубоко внутри. С кофейного столика та забирает пачку сигарет, которые обычно курит брат, и возвращается обратно к себе в комнату, закрывает дверь на замок, но вместо этого открывает окно, лишь бы не накуривать. Она ненавидит это, но знает, что всё равно сейчас не уснёт; она ненавидит это, но всё равно дрожащими руками не может поджечь кончик сигареты, поэтому приходится несчастную зажигалку двумя ладонями обхватить, только бы достичь желаемого. Крис убьёт её за это, но Леон опережает того во всём. Умереть морально — хуже, чем умереть физически. Клэр садится на край кровати, ведь стоять становится слишком сложно, и свободной рукой берёт телефон, долго-долго всматриваясь в одну точку на тёмном экране. Есть надежда на то, что он позвонит вновь. Должен позвонить. Если Леон не перезвонит ей — она найдёт его, она выбьет из него всё дерьмо, а потом выскажет ему тоже всё, что думает. Пачка за ночь не уходит. Потому что слечь в столь молодом возрасте — не самая лучшая перспектива, но и она не спит, просто бездумно смотрит в окно, даже не ощущая насколько сильно затекла спина, насколько сильно болит шея, насколько сильно утомлён её организм, ведь целые сутки без сна. Но двигатель внутреннего сгорания — то, что помогает ей не сдохнуть, двигаться дальше. Гнев праведный — залог возможности делать новый шаг. Пустой взгляд, крупная дрожь во всём теле, белеющие костяшки — всё говорит о том, что Рэдфилд представляет из себя бомбу замедленного действия. Её поджигают в тот момент, когда телефон вибрирует в руках, заставляя медленно опустить голову вниз, глазами впериться в экран с таким же незнакомым абонентом. Страшно. Но она снимает трубку и подносит телефон к уху. — Да? У неё руки дрожат так сильно, поэтому и телефон подле уха никак место единое найти не может, чтобы вжаться сильнее, чтобы не пропустить ничего из того, что должно донестись из этого нового разговора. В ней живёт какая-то невозможная уверенность в том, что именно этот звонок — то, чего она всю ночь ждала, даже не зная, на что надеяться, о чём думать, ибо мыслей так много, но ни одна из них ничего хорошего не сулит. Ей страшно даже лишнее телодвижение сделать, потому что существует ужасающая уверенность в том, что если она изменит собственное положение хотя бы на насколько градусов, то ситуация из неопределённой превратится в патовую, вынуждая уже точно потерять всякую возможность не только здраво размышлять, но и здраво воспринимать любую информацию, поступающую к ней. Брата будить нет желания, хотя рассказать об этой огромной боли хочется уж слишком сильно. К сожалению, никто понять не сможет, отчего и остаётся стоически выдерживать все те удары под дых, взывающие к отказу от попыток спасти не только мир, но и человека. Его спасти — уже достижение огромное, ведь этот процесс был ею запущен так давно, когда у них за плечами не было столько лет пережитого кошмара, а раны оставались свежими, давая возможность позаботиться друг о друге, откуда и появилась эта дурацкая привычка носиться со всеми чужими болями, будто более заняться нечем. Есть, конечно же, но всё это не будет иметь никакого смысла, если… От этого «если» становится слишком плохо, посему пальцами Клэр впивается в матрац, пытаясь уцепиться за реальный мир хотя бы таким незамысловатым способом. — Вас беспокоят из клиники. Скажите, пожалуйста, вы знаете мистера Кеннеди? — женской голос по ту сторону провода вынуждает её сжаться настолько сильно, насколько вообще способно человеческое тело этого не делать; страх заполоняет каждый участок головного мозга, не позволяет более пользоваться рациональным мышлением. Речевой аппарат тоже не слушается. Из клиники? Чертовщина какая. Но что с ним сейчас? Он в реанимации? Или она через несколько секунд должна будет выслушать безразличные слова соболезнования? — Мисс? — Да, знакома, — горло получается прочистить с огромным трудом, приложив для этого дела все имеющиеся в запасе усилия; вдох-выдох. — Что такое? — В медицинской карте мистера Кеннеди вы записаны в графе ближайших родственников, — очень неожиданно. — Я так понимаю, вы его невеста? Что? — Да, именно так. С ним… с ним что-то серьёзное? Я ведь могу приехать? Куда ты собралась ехать? Решила сорваться с места ради человека, который никогда не делал этого ради тебя? Какая жертвенность. — Убедиться и всё в этом духе. — Можете, только я должна записать ваши инициалы, чтобы вас потом пропустила охрана. У нас частная клиника, поэтому необходимо разрешение на вход. — Конечно, записывайте…

***

кому: C.R. от кого: L.S.K. тема: Ответь на это как можно скорее. Клэр! Господи, пожалуйста, прочти это, когда будешь в безопасности. А ты будешь — я уверен точно. Я не знал, что и думать, получив твоё письмо. Я был… испуган. В последний раз я видел тебя три месяца назад, это, конечно, внушительное количество времени, но я не предполагал, что ты так быстро окажешься в передряге. Хотел бы я написать, что ты должна была подождать меня, но я понимаю, что не могу. Ты сделала этот выбор, я сделал свой. Это письмо резко приобретает печальный оттенок, но я пишу его вообще не для этого. Дай мне знать, что ты цела. Ты не представляешь, насколько мне важно это. И ещё кое-что… нам необязательно связываться лишь по таким ужасным причинам, знаешь ли. Я буду рад увидеть весть от тебя и без сумасшедшей предыстории. Леон отправлено: шесть лет назад.

***

кому: L.S.K. от кого: C.R. тема: Отвечаю на это как можно скорее! Не стоит переживать обо мне так сильно. Нет, ну правда. Это не имеет никакого смысла, потому что ты должен знать, что я могу надрать задницу этим ходячим мертвецам! И никогда во мне не сомневайся. Даже не допускай об этом мысль, иначе я буду злиться на тебя, думая, что ты считаешь меня слабачкой. Могу тебе только сказать, что совсем необязательно устраивать наши встречи только в том случае, если где-то происходит новая вспышка — это просто начнёт приобретать оттенок странного знакомства. Кому ни скажи, но сталкиваться только в те моменты, когда вокруг все кишит зомби — отстой. Напишу обязательно в скором времени! До скорой встречи. хх отправлено: шесть лет назад.

***

кому: C.R. от кого: L.S.K. тема: Я надеюсь, что не опоздал. С днём рождения, Клэр. Возможно, что ты сейчас удивлена, но я бы не стал, всё же это одна из моих обязанностей — знать про людей всё. Я шучу. Твоя информация пока что в безопасности. (Мне просто пришлось снова написать твоему брату. Если он рассказал тебе про мой позор, то он ужасный человек.) Я не силён в поздравительных речах, но хочу верить, что ты хорошо сейчас проводишь время. Нет, не спрашивай про мои дела, это твой день в первую очередь, насладись им сполна. Если у тебя всё отлично, то и у меня тоже. Хэй, через год ты уже сможешь законно пить пиво. Когда займёшься этим… давай убедимся, что я буду поблизости. Кто-то должен присматривать за тобой в любом случае. Леон отправлено: пять лет назад.

***

кому: L.S.K. от кого: C.R. тема: Неожиданность. Привет. Знаешь, Леон… я люблю сюрпризы, но когда это приходит огромная коробке по почте, с неизвестного мне адреса, так ещё и от неизвестного человека — я начинаю думать, что мне угрожают! А это просто один говнюк, как неожиданно, не хочет раскрывать своё местонахождение, но всё равно отправляет мне подарки. Спасибо, это очаровательная ритуальная маска. Полагаю, ты был где-тот районе Африки. Откуда знаю? Потому что я тоже там была. Только две недели назад приехала. Очень жаль, что мы не пересеклись! Но ничего. Когда-нибудь ведь встретимся. До скорого. хх отправлено: пять лет назад.

***

Она сжимает в руке билет в один конец, когда с небольшой сумкой на плече пересекает очередной терминал аэропорта вдоль; отправка ближайшего самолёта до Вашингтона — через четырнадцать минут, поэтому до гейта ей необходимо добежать в кратчайшие сроки, чтобы не потеряться ещё чёрт знает где, запутавшись среди людей. Клэр бежит со всех ног и успевает, поэтому по рукаву, ведущему к самолёту, идёт намного спокойней, чем было несколько минут назад, намекая на паническое состояние. Всё остаётся позади ровно в тот момент, когда она закидывает свою сумку на полку для багажа, а сама тяжело опускается в кресло и, предполагая недолгую поездку, позволяет себе вздремнуть ещё хотя бы полтора часа. Едва самолёт отнимает шасси от земли — сонливость берёт вверх, призывая уронить голову набок и провалиться в такой сон, где нет ни единого кошмара. Но и чего-то хорошего там тоже нет. А после кто-то трясёт её за плечо, вынуждает открыть глаза, только бы вновь взглянуть на окружающий мир. Оказывается, через несколько минут они приземлятся, а потом ей нужно будет вызывать такси и назвать адрес этой частной клиники, который она вряд ли сможет забыть в ближайшее время; минуты ей кажутся самыми настоящими столетиями, ведь длятся настолько долго, насколько возможно. Болезненное предвкушение оседает за пределами грудной клетки, прорастает лозой где-то в лёгких, сжимая их до острой боли, стоит подумать в очередной раз, что они смогут увидеться. Спустя шесть грёбанных лет. Это ли будет не наслаждение посмотреть в глаза человеку, что за последние года так виртуозно истязает её, держа на расстоянии вытянутой руки, но иногда подпуская, дабы после отодвинуть ещё дальше. Наслаждение? Вряд ли. Клэр понятия не имеет, как реагировать, что говорить, потому что они вдвоём — не те люди, которыми разошлись. Попросту двое незнакомцев, так отчаянно старающихся натянуть на лица маски мёртвых версий самих себя; пора бы это прекратить. Давно уже нужно было. Аэропорт остаётся за спиной, а она выходит на улицу, чуть выше тянет змейку своей неизменной красной куртки, после чего садится в такси, проговаривая водителю адрес. Он отвезёт, но в ней готовности к этой встречи — целое ничего.

***

кому: C.R. от кого: L.S.K. тема: ??? Клэр. Я не могу перестать думать о тебе. Мы могли бы попробовать быть вместе, если ты хочешь. отправлено: никогда.

***

кому: тебе от кого: меня тема: плевать я устала постоянно думать о том что тянусь к тебе мысленно, но не только мысленно боже да, ты осудишь меня. но у меня сегодня праздник и мне двадцать один! классно правда? а ты опять не рядом, я к этому привыкаю все сильнее. ты всегда будешь на расстоянии от меня Леон? это то чего ты так сильно хочешь? тогда не нужно мне писать и поздравлять меня потому что это выглядит тупо. а еще это выглядит пустым набором слов но пусть так потому что я удалю это чережжжж несколкьо минут, когда выскажу тебе все что о тебе думаю не знаю что думаю думаю о том что ненавижу тебя за все это. жаль это не обходится одной ненавистью. хорошо что ты никогда не услышишь от меня слова любви обойдешься без поцелуев отправлено: в двадцать третий раз никогда.

***

Медсестру за ресепшеном она уговаривает проследить за её вещами, но вместо этого соглашается надеть бахилы и халат, которые тотчас снимает, стоит ей зайти за угол, куда грозный взгляд той женщины не достигает; с охраной у больницы пришлось громко повоевать, отстаивая свою возможность зайти внутрь — данные, которые та давала, не помогли совершенно, — ибо пускать её никто не хотел. Впрочем, её всё ещё и не пускают, поэтому она пошла в обход, умудрившись залезть через забор в той точке, что является слепой зоной камер. Когда ты внутри — всем становится уже более, чем всё равно. Номера палат мелькают один за одним, вынуждают глаза слезиться. Здесь слишком холодно, поэтому Рэдфилд ёжится в одной своей футболке и простецких джинсах, выглядя здесь совсем ни к месту. Палата. Стучаться или нет? Может, вообще развернуться? Может, не нужно было всего этого? Да. Она сейчас развернётся и уйдёт отсюда. Убежит так решительно, чтобы никогда больше не возвращаться. Она надавливает на ручку, открывает эту дверь, а после заходит в палату, откидывая в сторону мысль, дабы залететь разъярённой фурией. Леон моментально поворачивается к ней всем телом. Но Клэр просто продолжает стоять истуканом, застав его точно в такой же позе. Так и стоят. Взгляд её неотрывно на него направлен, а потом она делает неуверенный шаг вперёд, два, три, пока не оказывается рядом настолько, чтобы вытянуть вперёд руки и обнять Леона настолько крепко, насколько позволяет измотанный бешеными сутками организм. Шесть лет стремительно обнуляются прямо сейчас. Он обвивает её за спину. Гораздо смелее и решительнее, чем делал это однажды. Он прижимает её к себе и наклоняет голову ниже, пряча лицо в стыке между шеей и плечом. Время замирает, а секунда растягивается настолько сильно, что напоминает едва ли не вечность; чересчур большое количество убежавшего от них двоих времени никак не вернуть обратно, но можно провалиться хотя бы в относительную невесомость, потерять счёт минутам ненадолго, потому что держать всё это дело в голове на постоянном основании — ужасно; она боится даже дышать, ведь думает о том, что если откроет глаза, кои так плотно закрыла, то всё окажется не более, чем выдумкой. Очередным кошмарным сном, который сквозь пальцы песком убежит, оставит с кислым послевкусием, вынуждая жаждать вновь погрузиться в это сонное состояние, лишь бы мочь приблизиться к человеку хотя бы в пределах своих чертог разума. Но это, удивительно, не сон. Не вымысел даже. Нет. Это — самая настоящая и невозможная реальность, которая происходит с ней здесь и сейчас. Но разобраться в собственных чувствах всё ещё сложно, хотя она пока не пытается этого делать, зная, что успеет заняться этим скрупулёзным делом чуть-чуть позже, а пока необходимо заставить себя научиться наслаждаться моментом, научиться вновь дышать, ведь становится больно из-за того, что Клэр поражается то ли своей смелости, то ли своему безрассудству. Приехать вот так просто. Не задуматься ни на секунду. Неужели ночь, наполненная отчаянием, влияет столь сильно, что после этого без малейшей толики сомнений можно сорваться с места, дабы отправиться к человеку, решившему бросить её так просто, будто ему кто-то подобное безобразие может позволить? Да, а ещё злость. Про неё тоже не стоит забывать. Пальцы её касаются чужой одежды, цепляются крепче за ткань, сжимают сильно-сильно, словно тактильно убеждая в том, что сейчас перед ней самый настоящий и живой человек, а не плод воображения. Она делает тяжёлый выдох, прижимается ближе, а ушной раковиной прислоняется к груди, убеждает себя в правдивости происходящего только посредством того, что вслушивается в его сердцебиение, улавливая некую учащённость. — Ты не должна была быть здесь, — шепчет он, но тут же прибавляет, предсказывая град возмущений, какой он может вызвать этой фразой. — Но я так чертовски рад, что ты всё же… — Леон тихо прыскает вместо концовки предложения. Её воспалённое сознание только сейчас выливает на неё ведро холодной воды, приводит в чувство, намекает на необдуманность такого поступка. Бежать так быстро, но не подумать о том, что возвращаться обратно тоже нужно будет незамедлительно? К сожалению, взрывной характер не дал ей такой возможности, смазав все краски восприятия в сплошную мешанину, коя только сейчас мало-помалу начинает приобретать первоначальные образы. Пальцы она запускает в чужие волосы, ногтевыми фалангами перебирает короткие прядки всё на том же затылке, больше успокаивая себя, чем его. Простоять таким образом можно несчётное количество часов подряд, но когда-то придётся отпустить — опять, — чтобы взять себя в руки, вернуть те крупицы самообладания, что ещё не полностью были потеряны. — Будешь нести такую чушь, и я ударю тебя так сильно, что ты пожалеешь о том, что не умер, Леон, — голос у неё звучит сурово, так как это не ему указывать, что она должна делать, а чего не должна. — Я здесь из-за собственного желания, и ты не будешь его оспаривать, — Клэр опускает факт его глупого приглашения поужинать, ведь оно слишком меркнет на фоне того, что она была в шаге от самой ужасной потери в своей жизни. Отдаляться не хочется, но и шея в таком положении понемногу начинает затекать, поэтому она ослабляет собственные объятия и делает небольшой шаг назад, хотя и не отходит слишком далеко, оставаясь стоять всё ещё недопустимо близко. Возможно, даже ближе, чем они могли позволить это себе тогда. Одну ладонь Рэдфилд кладёт ему на плечо, сдавливает несильно, пока вторую протягивает к его лицу, поправляет пряди несколько отросших волос и направляет их в сторону, убирая подальше от глаз; взгляд её цепляется за довольно-таки знакомые черты лица, но года вряд ли прошли бесследно, потому что своеобразная сдержанность видна невооружённым глазом. Он и был не из самых эмоционально-раскрытых, а сейчас и подавно являет собой воплощение какой-то замкнутости. Однако невзирая на небольшие черты лица, что стали более грубыми, у неё появляется возможность убедиться в столь волнующей детали: это всё ещё её Леон. Пока она держится за одно его плечо и убирает светлые пряди с лица, Леон действует зеркально — левой рукой ведёт по её локтю, доходит до кисти, накрывает плавно ладонью чужую. Второй рукой он поддевает рыжеватые локоны и, вспомнив её жест из прошлого, пробует его исполнить сам. Со всей аккуратностью и не высказанной нежностью Леон заводит ей волосы за ухо, с видом таким отчасти сосредоточенным, что думается, что он никогда ещё не был настолько занят и вовлечён в происходящее. Словно от этого зависит нечто глобальное. Случайно — или нет — он задевает кончиками пальцев её скулы. — У тебя есть лицо, — она знает, что он скажет следующим, но намёк на усмешку танцует почти незаметно на краешке губ, давая понять, что в этот раз нелепые комплименты он делает намеренно, отдавая дань памяти прошлому. — Красивое лицо. В ней неистовое желание перехватить его ладонь, вернуть к своему лицу, прижать к щеке, чтобы ощутить это тепло, чтобы в очередной раз убедиться в реальности происходящего, но всё это сходит на нет, когда слышит такие знакомые слова и посмеивается себе под нос, растягивая губы в утомлённой улыбке. — Ты бесконечно безнадёжен в комплиментах, — но стоит признаться, что в этом всё ещё есть своё очарование, кое когда-то привлекло её внимание, заставило присмотреться поближе, увидеть что-то внутри этого человека, не раскрывая при этом всех потаённых уголков этой души, что за годы стала не просто комнатой с тёмными углами, но чащей с ветвями, усеянными шипами. Подобное вряд ли может остановить её, потому что разодрать руки в кровь, пробираясь сквозь них — не самое страшное, что может быть. — Ты бледный до ужаса, — Клэр произносит это вполне спокойным голосом, не намекает на упрёк, попросту констатирует факт. Ты выглядишь уставшим. Измученным. Разбитым. Леон научился прятать эмоции даже в своих глазах, потому что больше у неё не получается ничего прочесть. Возможно, стоит провести вместе чуть больше времени, чем десять минут, и тогда она вновь обретёт это навык. Возможно, и нет. — Что произошло? Что с тобой случилось? — Я полагаю, что это зовётся краской, — отшучивается он парадоксально серьёзным тоном, парируя комментарий касательно «бледности». Леон смотрит ещё несколько секунд, по нему больше не видно, что он подбирает слова. По нему больше не скажешь, что он собирается сделать дальше. Он не был открытой книгой изначально, чтобы закрываться, но на такую книгу, как он, точно решили навесить ещё парочку замков для надёжности. Леон тихо вздыхает и кратко кивает, словно соглашаясь с самим собой. День честности, точно. — Я был заражён. А мы оба знаем, что происходит с заражёнными дальше. Он отводит взгляд в сторону. — Я уверяю тебя, что не рассчитывал, что переживу это. Раккун-сити никогда не покидал мои воспоминания, я не из тех, кто питает надежды о чудесном исцелении. Часть меня была готова принять вирус. Другая часть… — и снова смотрит на Клэр. — …позвонила тебе. О таких вещах говорить, словно о погоде на улице — безумие, но Леон справляется на отлично, звуча буднично, будто ничего ужасного не произошло, словно он сейчас не вынудил её ощутить, как сердце пропускает удара два, вынуждая острую боль распространиться за грудной клеткой, напоминающую даже какое-то жжение. Заражён. Заражён. Заражён. Как такое возможно? Как вообще возможно, что он выжил? Появляется подозрение, что это абсолютно иной вирус, чем тот, с которым они столкнулись шесть лет назад. Но, если так предположить, может ли это быть новой вспышкой? Или беспокоиться не стоит? — Это… это ужасно. Я сожалею об этом, — ему, быть может, жалость и не нужна, но в ней ничего, что может удержать от взволнованного и обеспокоенного взгляда, теперь ещё более внимательно изучающего чужое лицо; в голове не укладывается тот факт, что всё то зло, с которым они борются каждый на своём фронте, всё-таки смогло добраться до одного из них, доводя до какого-то необратимого состояния. — Надеюсь, вирус удалили полностью? У тебя ведь взяли все анализы? Всё проверили? Потому что… — вдох-выдох и отчаянная попытка взять себя в руки, только бы не поддаваться неведомому чувству, являющемуся симбиозом злости и обеспокоенности. — Потому что нельзя допустить рецидив или что-то в этом духе. — Клэр, — он окликает её спокойно, намереваясь остановить поток вопросов, которые, вероятно, могли польстить ему тем, что она так сильно беспокоится о его состоянии. — Я в порядке. Правда. Этого больше не повторится ни со мной, ни с кем-либо другим. Послушай, я не задержусь здесь надолго. Вирус был удалён ещё до моего прибытия сюда. Поэтому мне надо спросить, задержишься ли ты, — Леон клонит голову чуть к плечу, паузу выдерживает. — Если я не ошибаюсь, то ты ничего не ответила на моё приглашение. — Я не знаю, то есть… — соберись с мыслями, ради бога. — То есть да. Конечно, то есть, чёрт… — нервозность вынуждает дёрнуть уголками рта в подобии какой-то усмешки, пока Клэр ладонью прикрывает глаза, тихо посмеиваясь. В голове слишком сильная каша, а последние капли адреналина, позволявшие держаться ей на ходу и хоть как-нибудь мыслить, начинают растворяться, оставляя наедине со вселенской усталостью. — За двое суток я спала около девяти часов, поэтому звучу очень бредово, но задержаться я могу, если ты так на этом настаиваешь, — ирония в голосе сочится чересчур очевидно, а она при этом смотрит с явной издёвкой во взгляде. — Молчание, вроде как, подразумевает под собой согласие, разве нет? Только пообещай, что там не будет этих тварей. Я не вынесу ещё одного безумного свидания, правда. Стоять становится всё тяжелее, поэтому нехотя она вынуждена сделать то, что делает — ладонью упирается в его грудь, слегка отталкиваясь, чтобы выбраться из объятий, в кои вернуться хочется моментально, но её хватает только на то, чтобы подхватить с тумбочки услужливо оставленную бутылку с водой, а после тяжело опуститься на край больничной койки, вытягивая ноги. Она откручивает крышку и делает несколько поспешных глотков, утоляя голод хотя бы водой, а после потирает ладонью затылок, задумываясь над чем-то важным. — О, я настаиваю. Более чем, — он смотрит на неё внимательно, без толики смущения, но с всё ещё нечитаемым выражением лица. — Пф. Не волнуйся об этом. Никакие твари не приглашены. — Когда ты хочешь поужинать? Сомневаюсь, что у тебя есть возможность свободно выбрать случайный день, поэтому посмотри в свой планер и, — Клэр пожимает плечами, поднимая на него глаза. — Выбери день, когда спасение мира можно отложить хотя бы на час или два. — Я буду занят ещё как минимум день. Может, два. Необходимо доложить обо всём, составить рапорт и увидеться… лично. Кажется, что я заслужил свой первый отпуск. С хорошими людьми слишком часто случаются плохие вещи. И он, и она — хорошие люди, с которыми случилось слишком много плохих вещей, в напоминание о себе даровавших неизгладимый отпечаток, избавиться от коего попросту невозможно, как бы то сделать ни хотелось. Клэр задумывается над тем, над чем задумывалась ещё шесть лет назад: спасение от собственных демонов можно найти и в другом человеке, попросту находясь рядом с ним; она смотрит на Леона внимательно — вторит его взгляду, — и чувствует себя слишком изголодавшейся, слишком тосковавшей, чтобы насладиться этими краткими моментами, когда им суждено побыть наедине. Если бы время могло протекать медленнее, то она была бы бесконечно благодарна за это, но подобных чудес не бывает, а жизнь и вовсе иногда напоминает низкопробный фильм ужасов, поэтому мысленно ставится галочка находить удовольствие даже в таких простых вещах, как смотреть на него живого, смотрящего на неё, но очень печального. Где-то там, за возведёнными стенами, ей удаётся увидеть другого человека — новобранца полиции со своими светлыми надеждами, с какими-то мечтами, с такой верой в будущее, с этой мягкой невинностью у характере, — и понять такую простую вещь: она чертовски ненавидит всё то, что его смогло сломать за этот промежуток времени. Если тогда у неё была возможность вытащить его из тьмы, сделать это немного неумело, бояться ошибиться, но идти к намеченной цели, то сейчас становится несколько страшно из-за того, что пробираться сквозь закоулки чужой души придётся слишком долго, а в итоге достичь целого ничего. Одного её желания слишком мало. Я сделаю всё, чтобы тебя вытащить, но ты должен позволить мне это сделать. Только так это будет работать. — Тогда я надеюсь, что твой первый отпуск пройдёт просто незабываемо. Они должны тебе его дать, учитывая пережитый стресс на самой работе. Если нет — я напишу жалобу, — она строго поднимает указательный палец вверх, наиграно-театрально строит суровое выражение лица, будто готова бороться за справедливость чужого отдыха до конца, а после падает поперёк этой больничной койки, которую всё равно никто не использует, поэтому та становится её небольшим местом передышки и возможности полежать. Лицо Клэр расслабляет и прикрывает веки, тяжело выдыхая, будто гравитация ощущается так сильно, что буквально прижимает её лёгкие к рёбрам. — Ты не собираешься останавливаться в отеле, — заявление громом среди ясного неба. Безапелляционное. — Забудь об этом. Ты прилетела в другой город из-за меня, я ценю. Моя квартира в твоём распоряжении на эти дни. Ты можешь отказаться… — Леон пожимает плечами, мол, глупо, конечно, если ты это сделаешь, многое теряешь, вообще-то, продолжая: — …но тогда ты и не сможешь попробовать фирменную яичницу с беконом. Я умею готовить не только омлеты, — в его взгляд возвращается когда-то утерянное ехидство, но вместе с тем всё в его позе говорит об ожидании и очень-очень глубоко запрятанном волнении. Но после этого веки всё-таки приходится открыть, будто она сейчас слышит что-то максимально странное; безусловно, подумать о временном жилье та не успела, но предположения снять недорогой номер в каком-то хостеле — были. Теперь же думать об этом не хочется вовсе, когда она ладонями находит опору в твёрдом матраце, приподнимается неспешно, направляя лукавый взгляд в чужую сторону и приправляя это дело краткой ухмылкой. На большее сил не хватает, как и на то, чтобы слишком долго удерживать подобное выражение лица, поэтому Клэр несколько раз согласно кивает головой. — Это только ради фирменной яичницы с беконом, если что, — пальцами та потирает вновь прикрытые веки, борясь с желанием обратно упасть на спину. — Думаю о том, что если в тех ужасных условиях у тебя получилось приготовить что-то лучше, чем просто сносное, то здесь точно должно выйти блюдо, заслуживающее звезды Мишлена, — не попытка поиздеваться, а вполне серьёзное предположение, которое должно будет подтвердиться через какое-то время. — Даже интересно, как выглядит твоя квартира, потому что я не думаю, что ты обживаешь её так, как я. Хотя, я бы таким и не занималась, но эти твои подарки… Криса до сих пор пугает та ритуальная маска, — Клэр замирает, задерживая взгляд в одной точке. Брату она не сказала, куда сорвалась, потому что в тот момент он уже ушёл на работу. Пускай, потом как-то оповестит. — Бесстрашного старшего Рэдфилда? Удивительно. По тому, что я успел прочитать о нём, то он тот ещё крепкий орешек, — хмыкает Леон. В кратковременном общении он это тоже подметил. — Раз интересно, то увидишь очень скоро. Там нечему удивляться. Я отправляю сувениры тебе, а не собираю коллекции сам. Я редкий гость в своей же квартире, — он ставит паузу, смотрит как-то совсем многозначительно, словно в Клэр видя все ответы на свои волнующие вопросы. — Но я нашёл просто отличное решение как это исправить. — Так… и ты просто приходишь и отчитываешься перед президентом? Знаешь, я даже завидую твоему социальному положению. О, нет, не так: вашему социальному положению, мистер Кеннеди. К тебе так ведь нужно обращаться? — теперь она самую малость издевается, даже сквозь мирскую усталость у неё в глазах черти пляшут, намекая на то, что бюрократию и всё, что с ней связано, та стебать будет так долго, пока не надоест. — Тц. Когда ты говоришь это так, то я начинаю думать, что у меня очень странная работа. Он говорит о том, что у него странная работа, но она уверена в том, что эта работа не только странная, но просто-напросто ужасная. Безусловно, так просто судить о чужой занятости, не зная всех подробностей, нельзя, но сделать вывод из всего увиденного — не самое сложное занятие, поэтому в ней до последнего будет жить убеждение того, что такого рода работа может не только свести человека в могилу, но и сделать что-то намного хуже. Например, сейчас она уже видит худшее влияние: холодность в чужом поведении, даже невзирая на то, что зачатки подобного были ещё тогда, но обстоятельства это дело усугубили, сделав то, что сделав. Хуже лишь то, что это — необратимый процесс, посему даже пытаться не стоит, ибо будет зазря потраченное время. Безусловно, плохим человеком его такие вещи не делают — не в её глазах уж точно, ибо плохим человеком она его не может видеть даже с учётом того, что пришлось пронести внутри себя, испытав огромный калейдоскоп всевозможных чувств, — но всё-таки заставляют сформировать какую-то другую личность, которая точно будет соответствовать требованиям, выдвигающимся к кандидатам на подобные должности. Однако у неё нет никакого права оскорблять чужой выбор, отчего с этим приходится смириться, как и с многими другими вещами, что напрямую связаны с Леоном; мириться с чем-то болезненным — нехорошая, но существующая привычка, въевшаяся в неё настолько сильно, что ничем уже не извлечь, даже если очень захотеть. Вряд ли кто-то хочет, стоит признаться. Делать небольшие жертвы, зная, что за это в каком-то смысле воздастся — не такие уж и жертвы, скорее обмен на подсознательном уровне. Потому что иначе никак не получится строить отношения сначала с самой собой, а после уже и с ним. Клэр задумывается о том, что если она действительно так сильно хочет довести дело до ума, воплотить всё задуманное в жизнь, в таком случае надобно будет пойти на множество компромиссов, лишь бы в итоге найти золотую середину. Леон же крепче хватается за подоконник, чтобы просто руки занять. Он подаётся корпусом вперёд и говорит доверительно, голосом на несколько тонов ниже: — Интересное положение занимаете здесь вы, мисс Рэдфилд. У вас есть разрешение отбросить со мной формальности. Специально для вас я оставлю манёвр для фантазии. Можете звать меня как угодно. Я откликнусь. Он вытягивает её из этой пучины удушливых мыслей, решает вернуть обратно в реальность, привлекая к себе внимание и вынуждая слегка приподнять брови вверх, выражая своего рода удивление; то ли ей показалось, то ли трактовала чужое поведение — и тон, — неправильно, но Клэр вовремя прикусывает щеку изнутри, чтобы привычной болью отрезвить себя, отвлечься от ненужных размышлений, которые услужливо откладываются в самый дальний ящик. Вероятность того, что она когда-то вернётся к ним — крайне низка. Но никогда не равна нулю. Уголок её рта дёргается чуть выше, образует кривую усмешку, что опять сопровождается кивком головы, пока она следит за ним, взглядом провожает каждое движение, стараясь в голове держать сплошной белый шум. Получается с переменным успехом, но уже лучше, чем абсолютное поражение. — Я учту, — два коротких слова срываются с её языка, хотя сказать хотелось бы намного больше. Взять себя в руки. Усталость не позволяет так щедро разбрасываться двусмысленными фразами, как можно было бы, поэтому стоит поблагодарить изнуряющие двое суток, что сейчас останавливают ту движущую силу, способную привести её к чему-то более фатальному, чем просто решению сорваться с места и совершить перелёт, чтобы лично убедиться в том, что с человеком всё в порядке. — Лучше не налегай так на койку, плохое место для отключки. В личных вещах мои ключи, я скажу тебе адрес, езжай сразу, чувствуй себя свободно. Тебе необязательно ждать меня. Отдохни. Захочешь поесть — в холодильнике ещё остались продукты. Просто… просто располагайся. — Мне сейчас даже пол будет казаться самым лучшим и комфортным местом для сна, поверь, — Клэр собирает себя по частям, делает вдох, а после поднимается на ноги, стараясь даже не вслушиваться в ту кашу, образованную из сотни мыслей, в голове, тормозящую процесс двух полушарий. — Не попади в неприятности по пути, — он вслух не напоминает, что кое-кто сюда ворвался не совсем по правилам, успев учинить спор по дороге. От неприятностей всё равно никак не уберечь. Они вдвоём в них попадают с удивительными частотой и успехом. — Обещать не могу, но и стараться не буду, — тень улыбки залегает на губах, пока она разворачивается на пятках, думая о том, что в его личных вещах ещё и рыться придётся, пытаясь найти там ключ. — До встречи, тогда. Слова опасные, слова многообещающие, но она находит в себе смелость произнести их, даже не оглядываясь за плечо, но вслушиваясь в названный адрес. Надежда — тоже вещь опасная, но и её та принимает, решаясь поверить в чудо хоть когда-нибудь. Палата остаётся за спиной, а та недовольная женщина в приёмной смеряет её раздражительным взглядом, подмечая отсутствие бахил и халат, что были так безразлично оставлены в одном из коридоров. Рэдфилд забирает свои вещи, а после тянется уже за другими, среди которых выискивает небольшую связку ключей, даже расписывается в каких-то документах, в суть которых вчитываться нет ни малейшего желания. Выйти хочется через главный вход, но замечая двоих охранников, решивших обыскать клинику изнутри, Клэр поспешно делает несколько шагов назад, придерживая на плече сумку, чтобы пробежать мимо знакомой палаты, направляясь в другую сторону и желая избежать столь неприятной встречи, коя явно ей ничего хорошего сулить не будет. Возле какой-то палаты и вовсе стоят некие секьюрити, так ещё и с таким лицом, будто за дверьми сидит до ужаса важная персона. Интересно, конечно. Но на большее мыслей её не хватает, когда перед глазами маячит пожарный выход, где дверь та толкает плечом и выбегает на улицу, принимаясь быстрым шагом удаляться подальше от этих запахов медикаментов, так сильно давящих на голову и вызывающих натуральную мигрень.

***

Такси останавливается в одном из малознакомых районов — Клэр слишком редкий гость в этом городе, — намекая на то, что пора выходить. Сонливость приходится пересилить и протянуть несколько долларов, выходя на улицу и оглядываясь по сторонам. Выстраивая предположения, она направляется в один из парадных, где поднимается по лестнице, выискивая глазами нужный номер квартиры. Есть. Ключ подходит к замочной скважине, поэтому вскоре замок щёлкает, давая возможность зайти внутрь чужого жилища и включить свет, нащупав на стене выключатель. Действительно ничего необычного. Вполне ожидаемо, что его квартира будет отличаться от её, хотя бы наполненностью: мебель, а того более, чем достаточно. Рэдфилд за собой дверь на замок не закрывает, лишь обувь снимает, оставляет стоять под стеной, пока сама проходит дальше, заглядывая в комнаты с неприкрытым любопытством во взгляде. Проводить полноценный обзор чужой обитель желания нет, ведь в ней уже попросту кричит необходимость найти наиболее подходящую поверхность для того, чтобы лечь спать, поэтому порядок действий простой до ужаса: закинуть сумку на комод в коридоре, достать оттуда полотенце со сменными вещами, пойти и постараться не уснуть в ванной, дабы после уснуть уже либо на кровати, либо на диване. Куда дойдёт. Душевая кабина радует глаза, а горячая вода — зудящую от усталости кожу, потому что постоять под кипятком, ладонями опёршись в стену, оказывается, лучшее, что может быть, когда тело переживает чересчур много стресса, не позволяя мышцам толком расслабиться. Высокая температура справляется с этим более, чем отлично, заставляя даже прикрыть веки и тяжело выдохнуть. Ладонью она откидывает мокрые пряди назад, умывает лицо, стараясь смыть всю усталость, весь стресс, все те переживания, что напоминаю о себе, щёлкая в дальних закоулках головы. Может, если поспать, то и щёлкать не будет? Вопрос хороший, кой хочется быстрее проверить на практике. Влажное полотенце Клэр развешивает на металлической настенной сушилке, а сама продевает ноги в домашние клетчатые штаны, и следом надевает футболку с потёртым изображением какой-то мотивирующей надписи. Чужая кровать попадает в поле зрения первая, поэтому и служит местом для сна. Чертовски удобным местом для сна. С особым наслаждением она откидывает одеяло в сторону, когда тяжело падает на ужасный твёрдый матрац, чуть кривится, но решает опустить всё на свете, потому что головой касается мягкой подушки и укрывается одеялом, прикрывая наконец-то веки, налитые явно свинцом. Несколько часов сна — всё, что ей необходимо, чтобы продолжать здраво функционировать. И про многие вещи Клэр тоже обязательно подумает позже. Подумать точно есть о чём. Но ей снится кошмар.