1.3 Леон, 1998.

…но если он не обманывается? Клэр не из тех девушек, что подпустит к себе кого попало. Он понимает это. Ценит это. Доверие работает в обе стороны. Нет смысла открываться кому-то, если второй закрыт на несколько увесистых замков. И Леон все ещё не может прийти в себя, считая секунды перед заклятой дверью, репетируя будничный тон, собирая заново задумчивое выражение лица. Он все ещё не может поверить, насколько близко они оба были либо к непоправимой ошибке, либо к чему-то, что принесет счастье. Мимолётное? Нет, на мимолётное он бы не согласился, не такой человек. А другого им в перспективе и не дают. Он заранее ощущает себя безмерно виноватым. Он заранее начинает жалеть о сделанном решении, невольно позволяя мыслям в стиле: «правильный идиот, если вы больше никогда не увидитесь, то надо было ловить момент, а не рассуждать о высоком» съедать его изнутри. Что-то подсказывает, что Клэр не оттолкнула бы его. Может, он успел прочитать это в её взгляде, а может, что сама обстановка была именно такая, когда говорить «нет» становится поздно. Днём наваждение обязательно спадёт, он приведёт все-все мысли в порядок, но уже никогда не сможет посмотреть на неё прежде, потому что она предстала в совершенно удивительном, потрясающем, новом свете, а его вспыхнувшее сердце отозвалось без всяческих сомнений, будто только и ждало сигнала, когда они оба перестанут ходить вокруг да около, позволять себе чуть больше, чем позволяют это напарники, делать вид, что всё совершенно нормально и сказанные слова, забота, участие не кажутся чересчур… Нет. Он больше никогда не сможет увидеть её иначе. Он и не хочет, впрочем. Резкое — не то чтобы, этого стоило ожидать — выключение света не застаёт Леона врасплох. После ситуации, произошедшей несколько минут назад, он вообще вряд ли будет сейчас чему-то удивляться. Он поднимает голову от раковины, оглядывается по сторонам, ждёт, когда глаза привыкнут к темноте опять. Она ему, признаться честно на руку, она не увидит его лицо — это хорошо. Он не увидит её — это плохо. Леон почесывает затылок и устало трёт шею. У него нет плана избегать Клэр. Вот это уже будет слишком по-детски и некрасиво с его стороны. Они оба в том возрасте, чтобы совершать глупости и рассуждать о «если бы»… — Здорово, — это сарказм. Ох. Концепция «их» с Клэр рискует стать его любимым «если бы», тем, чему не было суждено случиться в сегодняшнюю ночь и неизвестно, будет ли когда-нибудь ещё. Леон выходит аккуратно, прикрывает за собой дверь как можно бесшумно, достать фонарик, чтобы видеть, куда идти — уже рефлекс. Он не надеется, что Клэр успела уснуть, едва положив голову на подушку, но это бы тоже облегчило бы ему задачу. Не нужно ждать от него войны за одеяло или право положить голову на что-то мягкое, опять же, ему спалось в местах и менее комфортных. Забиться в угол какой-нибудь комнатушки в приюте и сидеть там, гипнотизируя темное пространство вокруг. Несколько раз его искали, дальше — привыкли. Слушок о судьбе его родителей прошёлся быстро среди работников. Он получал как снисхождение, так и настороженные взгляды. Такое бывает, когда семью убивают не из-за роковой случайности злостные грабители или решительно настроенные убийцы, а криминальные элементы, решившие забрать должок. Кто знает, может, на нём успели поставить крест. Чёрная метка в девять лет, ну и ну. Отличное и воодушевляющее начало жизни. Он не спотыкается и не запутывается в ногах, садится на другой край кровати, залезает с ногами и потеплее кутается в найденную ветровку, лопатками упирается о стенку кровати. Затылком ударяется о дерево и пониже натягивает кепку, используя ту по подобию маски для сна. Ни единого лишнего звука, вздоха, движения. Не дать себе пошевелиться, как человек в метро в час пик, съеживающийся на своём месте таким образом, чтобы не дотронуться ни до кого локтями. Забавно. Ещё вчера в точно такую же ночь они могли позволить себе переплести пальцы, уложить голову на плечо (Леон прекрасно помнит приятную тяжесть), зарыться носом в волосы и не находить в этом совершенно ничего зазорного, охраняя друг друга от кошмаров и шепча пожелания снов. Что изменилось теперь?.. Ответ на поверхности. Вернее. он есть, но его и нет. Проблема в том, что Леон не любит додумывать и не знать наверняка. А между ними повисло столько всего очевидного, но при этом никем не озвученного, что он боится допустить ошибку в суждениях. Им было легко, действия не воспринимались за гранью, а теперь… Лёд надломился их общими усилиями. Комфортное молчание? Куда уж там. Он подтягивает к себе ноги в коленях, ёрзает на месте, руки — всё ещё на груди, защитный жест, но не от неё, а от самого себя. Ладонь в её ладони — было бы неплохо. Но теперь непозволительно. Задеть хотя бы немного плечом — было бы так славно. Лишь бы коснуться, ведя непрерывную борьбу с мыслями. Невзначай, совсем не целенаправленно. «На электрическом стуле не было бы так мучительно», — мысленно и не смешно шутит Леон. Тьма прячет его кривую усмешку. О чём она думает сейчас? Оставило ли на ней это тоже большое впечатление? Понимает ли она снова его в такое тяжёлое время? Пересматривает ли она раз за разом одну и ту же сцену? Потому что он — да. — Доброй ночи, Клэр, — ему все ещё не нужны подушка и одеяло, но всего одна фраза, чтобы на душе стало как-то спокойнее. — Скажи мне, Леон, — голос у неё звучит тихо, но достаточно твёрдо, словно ей в очередной раз придётся вычитывать того за глупые поступки, которые можно и не совершать. Клэр приподнимается на локте, смотрит на него пристально, но не различает черты лица, ведь этому мешает так низко посаженный козырёк кепки, кою она одним движением сдёргивает, а другим — откидывает куда-то в сторону. — Ты с каждой девушкой в кровати, не знаю, сидел? Я, вроде как, не кусаюсь. Ну, на тебя точно не имею таких планов, поэтому просто ляг, иначе я не смогу уснуть. Но если ты хочешь посидеть, то давай посидим вместе. Только я не понимаю, как сидение на кровати отличается от сидения на полу. Пока он держит руки на груди скрещёнными, то она кладёт их на колени, чтобы в предплечье лбом уткнуться, вздохнуть тяжело. — Просто ложись, Леон, — голос её звучит мягче. Намного. — И прекрати быть таким придурком. Тебе больше к лицу другое поведение. Нет, пока что никакой доброй ночи не предвидится. Может, в это тяжело поверить, но Леон не всегда умеет сдерживаться. Он, в конце концов, тоже человек. Всего лишь человек. Он — не супер-герой и не выделяется какими-либо навыками, кроме тех, что были получены в полицейской академии. И как любого человека, Леона можно довести. Постепенно, но верно. Он тоже умеет злиться, раздражаться, быть недовольным и высказывать это вслух, хоть и на протяжении всего их путешествия в сторону Клэр он не испытывал ни малейшей негативной эмоции, даже наоборот признавая, что она права, что он порой ведёт себя не совсем верно. А сейчас он, видимо, устал. Точка кипения достигнута. Ему не хватает проклятой сдержанности, у него нет сраного желания смолчать или снова согласиться, он злится, но злится не на неё, а на ситуацию, в которую они брошены. Оба молчат, оба не пойми что делают и не говорят напрямую, а надо бы. Он настолько не удовлетворен складывающейся жизнью, что ему становится тошно. Причина этому — он был бы так бесконечно счастлив в ином отрезке времени, где его внезапному желанию не мешала бы такая маленькая злостная деталька под названием «выжившие Раккун-сити». В другой раз Леон бы точно смутился ещё и насчет замечания про девушек (нет, лежать не приходилось, сидеть — только в кино, но и то редко, потому что в другое время он был занят учёбой, что, была бы довольна это услышать?), но в этот раз он собака, с которой сняли цепь. И молчание его, пока он пытается собрать остатки самообладания и хорошего настроения скоротечно исчезающей эйфории, очень. очень нехорошее. Леон хмурится, Леон — разлитый бензин. Достаточно одной спички, чтобы началось пламя. — Прости, но я не могу припомнить момент, когда подписывал контракт на критику каждого моего действия. И если тебя так раздражает то, что я делаю, может, нам не стоило идти одним путём, — Он холодно отзывается, раздражение уловить можно, оно и не прячется, выплёвывается с его уст так стремительно, не хватает только в панцире закрыться обратно, выпустив все имеющиеся колючки. . . . Осознание сказанного бумерангом ударяет Леона по затылку так сильно, что он резко затыкается. Ему кажется, что в номере только что стало ещё холоднее, атмосфера — напряженная. На место злости приходит скорейшее сожаление. О нет. Нет, нет, нет, он совсем не подразумевал это, чёрт возьми, что за хрень он ляпнул, позволив эмоциям, в которых Клэр даже не виновата, взять лидерство над разумом. Он вспылил, это верно, потому что вспылила она, но дело не в ней, дело в том, что он хочет как всегда как лучше, не хочет тревожить её, не хочет между ними каменной стены, а выходит, что только что первым положил кирпич для её постройки. — Я… извини. О боже, извини, я… — Леон качает головой, трёт вымученно переносицу, всё так паршиво, всё так нечестно, он не говорит то, что так сильно хотел бы ей сказать, но зато продемонстрировал себя с иной не самой лучшей стороны. Она права, он придурок. И тут даже не помогает, что он влюблённый придурок. Леон бессилен, он жестикулирует рукой, беспомощно проводит ею в воздухе. — Я слишком много думаю. Обо всём. Это. Очень. Тяжело. Он говорит тихо, опустив виновато голову. Вкрадчиво пытаясь донести хотя бы одно достойное оправдание. — Ты вправе критиковать мои решения. Но они такие, какие есть. Неидеальные. Как и я. Я не могу спасти всех. Я не могу угодить всем. Но я очень хочу поступить хоть раз в своей жизни правильно. Сказать тебе это не было правильным. Мне жаль. Я… — он пожимает плечами, стекает медленно по деревянной спинке на жёсткий матрас, упираясь взглядом в скучный потолок, её смягчившийся голос приводит его в чувство, Леон призрачно и горько усмехается. — Я поработаю над своим другим поведением. В нём явно больше шарма. Отшутиться — и быть таковым. Послушно исполнить её просьбу, закрывая глаза и складывая ладони на груди чуть более расслабленно, чем это делают покойники в гробу. Кошмары или нет — он готов к любому сценарию. У него ноет спина, отдает в измученный от множества падений и ударов позвоночник. Кончики пальцев покалывает, возвращается ощущение острой необходимости держать что-то в руке, заснуть с пистолетом под подушкой. Раньше чудовища могли попытаться стучать в двери трейлера, теперь — окружить их с разных сторон мотеля. Леон лежит ближе к двери. Его это устраивает — принимать удар первым. А в спину стреляет-то всё сильнее, заставляет поморщиться, чуть приподняться, кулак прижимая к позвонкам, словно это возымеет какой-то лечебный эффект. Он потерпит ещё немного, если станет невыносимо, то перевернётся на здоровое плечо. Клэр молчит. Леону страшно. Но Клэр наконец-то заговаривает: — Ты волен делать всё, что хочешь. Я тебе никто, чтобы диктовать и требовать что-то, но я делаю это не потому, что хочу критиковать твои действия, а потому, что хочу чего-то хорошего и нормального для тебя. Особенно, если вокруг творится полное дерьмо. «Я тебе никто». «Я тебе никто». Леон не прыскает от бессилия. Леон никак не выдаёт себя и своё истинное отношение к этой фразе, ударившей его под дых. Как-то плохо складывается уравнение. На «никто» не смотрят так, «никто» не хотят коснуться так отчаянно и искренне, как никогда и никого. Вряд ли Клэр пытается уколоть его этим (Леон уверен, что она может ещё больнее, искуснее, напористее), но слышать от неё вслух о том, кому они друг другу приходятся (никем), возвращает в его проклятую реальность из знакомства трёх дней и в ощущение себя идиотом не меньшим. Она уже занимала в его сердце слишком огромное значение, хоть даже и не превратись оно во влюблённость, но оставшееся бы глубоким уважением и признательностью за проведённое время вместе. На языке горький вкус — Леон считает, что заслуживает его, так и не понявший, исправили ли его поспешные извинения хоть что-то. Наверное да, раз их общая раздражённость не превратилась в лесной пожар, а это, как известно, очень опасное явление. Думается, что спящая Шерри могла не раз становиться свидетелем подобного с ее безнадёжными родителями. — Видишь, как выходит, — говорит он, выдержав паузу. Клэр хочет чего-то хорошего и нормального для него. Хорошее в его жизни доступно по лимитированным крупицам, нет, не то чтобы он жил несчастливую жизнь, она была более чем нормальной по нынешним меркам. — Мы оба желаем одного и того же друг для друга. А разве так работает с «никем»? Пальцы её несмело прикасаются к его виску, но моментально скользят выше, зарываясь в чуть взъерошенные волосы, и тотчас начинают неспешно перебирать каждую прядь. Разве может Леон расслабиться настолько с кем-то, кто не представляет якобы для него никакой ценности? Подпустить к себе близко-близко, напрячься в плечах от ее решения коснуться его волос, но и слова не вякнуть против. Изначальный скрип кровати вынудил его думать, что она либо отвернётся от него, либо решит уйти, не находя сил оставаться с ним в одной комнате. Вышло бы драматично, но все ещё понимаемо. Леон не будет врать и пытаться забиться обратно в скорлупу. Больше всего на свете ему хотелось вновь почувствовать ее тепло ладони, будто ничего не случилось, будто не было никакой неловкой и многозначительной заминки между ними. Он вытягивает голову навстречу приручившей его руке. Может не прощать его, может сохранить обиду на будущее, найти подходящее время для ее всплеска, подготовить почву, чтобы обрушить на него со всей силы. Леон подготовится к этому со всем достоинством, но пока же он будет тянуться к ее пальцам, искать возможность для перемирия и ниточку покоя, за которую ухватится. — Моя мама делала мне так, когда мне было тяжело. Обычно помогало, но если ты против, то… ладно. — Я не против, — быстрый ответ, он почти перебивает ее, чтобы Клэр знала наверняка: ему не приносит ее действие никакого дискомфорта. Момент позволяет узнать ему о ней больше. Значит, мама. Что с ней случилось? Где она теперь? Леон не рискует спросить, чтобы опять все не испортить, догадываясь, что получит встречные вопросы, а отвечать на них он пока что не готов. Он уже не помнит свои семейные моменты настолько отчётливо, чтобы делиться ими. Казалось, что их никогда и не было, никакой тебе американской мечты и счастливых плакатов с улыбающимися главой семейства, хранительницей очага и их ребёнком. Может ли человек прожить без этого? Личный опыт показывает, что — да. Вполне. Одиночество — стиль жизни, а не приговор. С Клэр он перестает быть одиноким. В этом «не против» прячется всё, что он не может выразить. Он не против её касаний. Он не против её участия в его жизни. Он не против, если она будет рядом и дальше, чтобы он мог смотреть на неё каждый раз при пробуждении и думать: «Всё на своих местах. Всё стабильно». Он не против того, кем они могли бы стать на одну ночь, если бы у обоих хватило смелости и безрассудства. Всего одно её слово, один знак, грустный вздох сожаления или ещё какой-нибудь жест, дающий понять, что они чувствуют одно и то же — и Леон не заставит себя ждать. Но Клэр молчит. Молчит и он. Потому что так правильно. Как бы ни кололо внутри и не подстёгивал внутренний голос, но так всё равно будет правильнее. Она поворачивает его к себе, касаясь подбородка. Её глаза Леон встречает собственными печальными и уставшими. Конечно, он смотрит на неё. Он делает это всегда и только с ней. — Леон, ты никому и ничего не должен: ни спасения, ни одолжения, ни-че-го. Прекрати думать о том, на что ты никак не можешь повлиять. Это не твоя забота. Не твоя, — Рэдфилд замолкает, теперь точно отнимает свою ладонь, сжимая пальцы, устало прикрывает глаза. «Мы оба знаем, что я не смогу иначе», — сказать бы, но уста зашиты. Отметить бы, что никто из них не сможет, но не время. Он смотрит на неё — и даром у него холодного цвета глаза, для неё одной они теплеют вмиг. Он хочет на что-то влиять, хочет больше никогда не видеть того, что произошло в Раккун-сити, а иронично выходит, что для этого, должно быть, надо пускаться в самое пекло. Снова и снова. Леон никак не опровергает, но и не соглашается с ее словами. Все, что он делает, это невинный жест, возможность для них двоих провести эту ночь, сложив копья. Он кладет тыльную сторону руку на середину кровати. Небольшую такую середину, учитывая общее место и сколько они успели занять. Он кончиками пальцев постукивает по ее сжатой ладони, намекая: тебе совсем не обязательно пытаться сохранить тепло так. Я даю тебе его сам. Только прими. Если Клэр была достаточно смелой, чтобы коснуться его, то Леон тоже должен быть. Поэтому он все же, чуть погодя, поддевает ее ладонь своей. Он, к большому своему сожалению, не может повторить ее движение и тоже лечь на плечо, но его бесконечное внимание способно это компенсировать. И совсем не важно, холодные ли ночи, тёплые ли, пока он держит эту руку в своей, пока может провести аккуратно и невзначай большим пальцем по коже… Он будет в порядке. Он не вернётся в полицию. Он не сможет смотреть в глаза новым коллегам и не вспоминать тех, кто в этой роли не состоялся. Слишком много боли на одного человека. И никому ведь не сможешь объяснить, потому что никто другой и не поймёт, не был свидетелем такого ужаса и кошмара. Никто не поймёт, пока не столкнётся с подобным самостоятельно. Кроме неё, разумеется. Она — очень сильная, настолько, что тоже не умеет принимать помощь. В этом они похожи. Если он не вернётся в полицию, то Клэр вряд ли сможет продолжить своё обучение. Она же учится, верно? Он не представляет её на месте усердной ученицы, получающей прилежно образование, пока мир горит в огне. Значит, она найдёт себя в чём-то ином. Пойдёт по стопам брата? Если тот позволит, впрочем. Леон мысленно усмехается. На своей шкуре он уже понял, что Клэр и «позволять» — это вещи, которые не могут быть совмещены. Ей не нужно разрешение, чтобы что-то совершить. Она просто делает — и всё. Делает, исходя из своих соображений морали и совести. Клэр — хороший человек. Клэр умудрилась спасти даже девочку по пути своего тяжёлого выживания, поэтому Леон без приукрашиваний вручает ей статус настоящей спасительницы. не то что он, из кожи вон лезущий, чтобы тоже сберечь хоть кого-то, но проваливающийся раз за разом. Но ничего. И он станет сильнее. Она станет тоже. Они оба рано или поздно спасутся из всего единственной ночи. Перестанут бродить призраками по разрушенным коридорам. За какой короткий промежуток времени величественное здание с богатой историей может превратиться в мрачные руины. Однажды Раккун-сити перестанет быть их преследователем. Однажды они смогут оглянуться на эти события и не испытывать ни капли боли или ужаса. Может, они даже станут жертвами по типу ветеранов, возвращающихся с горячих точек и понимающих, что им надо обратно, потому что жизнь в обыденности уже не для них. Жутко. Но ничего. И однажды они станут именно теми, кто они есть. Сделать хочется так много. Коснуться её плеч, притянуть их за них к себе близко-близко, заключая в объятия так, чтобы слышать ритм двух быстро бьющихся сердец. Обнимать её за спину, уложив ладони на лопатки и пряча лицо в плече, находя тем самым единственное надёжное укрытие. Это смешно, что они могут довольствоваться только крепким замком из рук, но и это то, от чего он никогда не посмеет отказаться или посчитать нелепым. Он бы хотел спрятать не только себя, но в первую очередь и её тоже. От кошмаров, от всего мира, что будет скорее разочарован их выживанием. Страшно, но правдиво. Раккун-сити никому не нужен был живым. Они, случайно ставшие его частью, тоже не должны были справиться и выбраться из него по всем законам логики и строения мира. Но вот они здесь. Живые. Я знаю, что это не вовремя. Я знаю, что это так чертовски глупо. Но я чувствую к тебе что-то, что не чувствовал ещё ни к кому. Ты даришь мне ощущение, что я могу справиться со всем, что я не настолько плох, как думаю о себе. Я не могу ненавидеть себя рядом с тобой, потому что мои мысли направлены в твой адрес. Ну и чушь. Но я… я рад быть глупцом, если это плата за то, что я испытываю сейчас. — Всё будет хорошо, — Леон не увидит её грустной улыбки, возможно, так даже лучше. — У тебя, у меня. У нас всё будет хорошо. Когда-нибудь точно будет, — сонно проговаривает она, прикрывая глаза обратно, и скользит щекой на подушке, двигается ближе, даже сквозь краткое расстояние между ними чувствуя тепло, исходящее от его тела. — Отдыхай. Она повторяет его слова. Леон не сдерживает улыбки. Он закрывает глаза и вторит мантрой, обещанием, к которому приложит все усилия: — У нас всё будет хорошо. Его самое любимое «если бы» поглощает остаток ночи. Его самое любимое «нас» проявит будущее, если на то выпадет случай. Он засыпает с этими мыслями, не заметит за собой, что расслабленная голова, более не забитая излишними переживаниями, так и останется наклонённой в её сторону. Его сон — секунда во тьме, где ни одно чудовище решает не раскрывать свою пасть. Удивительно даже, так снова работает их касание так и не расцепленных ладоней? Это Леон замечает сразу при пробуждении, вспоминая, что он все ещё находится на краю света в мотеле. Последний шаг из тысячи шагов, прежде чем они доберутся до населённого пункта. Либо сегодня, либо никогда. Он щурится сонливо, свободной рукой протирает глаза. Ему не впервой быть окружённым спящими людьми и просыпаться раньше всех. Всему виной встроенный в его тело будильник, подгоняющий вставать как можно раньше и бежать выполнять все задуманные дела с присуще ему ответственностью. Леон мысленно хмыкает. Клэр всё же недалеко ушла, посчитав его правильным мальчиком. Он приподнимается на кровати, так и не разрывает связь их рук, смотрит на них до жути задумчиво. Скользит взглядом выше, от кисти до локтя, от локтя до плеча, пока не остановится на спящем лице. Склонив голову к плечу, Леон задержится ещё немного, прибавит вторую ладонь, пряча её руку. Мы уедем отсюда. Сегодня же. Ему не нравится идея оставлять их двоих спящими здесь, но ничего не должно страшного случиться. Они занимались делами, пока он спал, теперь его очередь быть не менее полезным. И, хэй, подобранная с пола кепка ему всё ещё пригодится прятаться от не унимающегося в начале октября солнца. Как и верная матильда, спрятавшаяся за полами ветровки. Леон выходит из номера, держится за ограждение второго этажа, вдыхает в лёгкие побольше воздуха. В голове быстро пронесшимся кадром не чужая гибель с огромной высоты проносится, а близость, не нашедшая выхода, прошлой ночи напоминает о себе, что не привиделась и в его черепушке останется надолго. То ли проклятием, то ли благодатью. У него нет времени на разговоры с самим собой. Леон обходит парк брошенных машин плавно, вглядывается в окно каждой, надеясь обнаружить там заветный ключ. Какая-то из них должна ещё быть на ходу, в ночи эти поиски даже с фонариком были невыносимы, но при дневном свете — другое дело. Поиски его отчасти и связаны с тем, что не может он позволить Клэр снова выделывать фокусы с бензином. Новый месяц начинается с полосы удачи: Леон чуть не пропускает красненький ромеро с приоткрытым окном. Достаточно приоткрытым, чтобы туда можно было просунуть руку и почти не рискуя застрять. Славно. Находка сулит ему отличное времяпрепровождение с проводами и попытками вспомнить всё плохое, чему его учили в академии. И взломы были. …и ты не всегда можешь надеяться на то, что полицейская машина будет поблизости, чтобы нагнать преступника, верно? В найденной машине Леон копается не так уж долго. Старая модель не требует изысков или дополнительных инструментов под рукой, искать которые все равно нет ни времени, ни смысла. В мотеле мог оказаться чудак, любящий подымить кальян и расслабляться в номере в компании кучи бутылок, но вот автомеханик — очень сомнительно. Замыкание необходимых проводов (все, как показывал один из весельчаков их компании, в какую Леона затянули почти что насильно, а он не то чтобы стал спорить, просто чаще он либо молчал, наблюдая за ними со стороны, либо исполнял роль голоса разума, за что и получил славу о своём занудстве), ещё разок, прежде чем свершится угон века. Леон прикручивает машинально ещё один тюремный срок к своим действиям, находя печально-забавным факт, что больше ему все эти выученные (зазубренные) дела не пригодятся. Но чем лучше гражданин знает свои права, тем хуже для правительства, верно? — Бинго. Он, все это время лежащий в непонятной и не в самой удобной позе на водительском кресле, выползает обратно на улицу, кратко кивает самому себе, убеждаясь, что они готовы ехать, что теперь у них есть достаточно и бензина, и такого надёжного средства для быстрого передвижения более чем хватит. Долгая тёмная линия бесконечного шоссе уже не кажется непреодолимым препятствием, а ноги наконец-то смогут отдохнуть от нескольких дней беспрерывной ходьбы. Ему остается проверить, не проснулись ли Клэр и Шерри, знает же частью себя, что его молчаливое исчезновение, хоть и во имя благой цели, может взволновать их обеих. Её в особенности. Леон тянется захлопнуть дверь. . . . Взрыв. Точно он. Нет сомнений. Леон резко поворачивает голову в сторону. Так резко, так быстро, что он мог бы свернуть себе шею. Леон вглядывается в небеса, туда, где должен быть покинутый ими Раккун-сити. Леон чувствует, как дрожит под ногами земля, взволнованная происходящим на поверхности. Леон хмурится и панически, жадно ищет подтверждение своей страшной догадке, первой идее, что пришла ему на ум. Земля уходит у него из-под ног, ноги становятся ватными. Леон не слышит открывающуюся дверь на втором этаже — вокруг него сплошной звон. Его приложили прикладом, его, наверное, снова отбросили на твёрдый каменный пол гигантской чудовищной лапой. Лицо его вытягивается в безмолвном ужасе, в глазах застывает жизнь, взгляд — прозрачное стекло. В нем отражается грибное ядерное облако. Они подорвали Раккун-сити. — О господи… Первое октября. Девяносто восьмой год. Они сбросили сраную ядерную бомбу на город, где жили сотни тысяч людей. Где люди могли пытаться выжить. Где люди могли жить, если бы не вирус, оборвавший их судьбы. Они не попытались проверить, изучить, спасти, найти выживших. Они ничего не сделали для этого, посчитав, что утилизация — лучший способ избавиться от угрозы. — Что это было? Клэр, тебе плохо? — спрашивает Шерри. — Нет-нет. В городе были пожары. Много пожаров, поэтому я думаю, что взорвался какой-то химический завод. Видишь там такая туча летает, так это пар от химикатов. Ничего страшного не произошло. Правда. Леон не слышит — Клэр и Шерри что-то говорят между собой, а он просто не… не может отвести взгляд. Он не может перестать вглядываться с упорством сумасшедшего на то, как расползается узор по небу, как он поднимается выше и выше. Останься вы там чуть дольше — взорвались бы тоже. Никто бы не помог. Они выжили, потому что приложили к этому усилия. Задержались бы — превратились в пепел. Леон не верит. Нет. Нет, нет, нет, если там кто-то оставался, если там ещё… одна мысль сменяется другой, отчаяние подступает к нему хищником, накатывает новая волна ужаса, и Леон не способен пошевелиться. Леон не чувствует ни одну из своих конечностей, он будто и дышать забыл как. Его не готовили к этому. Он никогда, черт возьми, не был готов к тому, что будет свидетелем стертого с лица Земли города страны, которая должна защищать своих граждан, а не избавляться от них по нажатию одной кнопки, как от неудачного эксперимента! Первый страх сменяется злобой, отрицание — в гнев. Принятие наступит не скоро. Как это возможно? Как правительство могло пойти на это?.. Никаких операций по поиску людей, нет, ничего, абсолютное ничего. И им было бы удобно, подохни они там втроём, не способные ничего рассказать или вмешаться. Леон — идеалист. Леон верит в слишком много вещей, которые в современном обществе покажутся наивными этим всем «сильным от мира всего». Леон отправился в полицию, чтобы мир стал немного лучше, потому что он хотел помогать людям, верить в лучшее в людях, знать, что на этой планете ещё есть что-то искреннее и то, что нельзя свести к деньгам, власти, манипуляциям, шантажу… взрыв смеётся над ним. Взрыв говорит ему: «глупый ты идиот, кому нужно то, что нельзя контролировать?» Но люди… Им не повезло. Слышал о законе природы? Выживает сильнейший. Да и они могли быть заражены. А так надёжнее. Ублюдки. Бесчувственные ублюдки. Он больше не боится. Он сжимает руку в кулак, он остался бы сверлить взглядом одну точку, накапливая ненависть столь лютую, что можно испугаться самого себя и задаться вопросом, откуда ее столько и почему его это так беспокоит. Однако Леон не успевает утонуть в собственной бездне. Его вытаскивает из чёрного уродливого омута ее касание к его руке. Он вспоминает, где находится, к нему возвращаются слух и зрение. Он читает ее жест безошибочно, тратит мгновение на то, чтобы опустить глаза на их руки, убедиться, что это действительно она, а затем произнести не своим загробным голосом: — В машину. Сейчас же. Он садится на место водителя, он ждёт, когда все сядут на свои места. Он вжимает ногу в педаль так сильно, что колёса издают неприятный звук, прежде чем транспорт трогается с места. Леон молчит. Тут мало что можно сказать. Он держится крепко за руль, мышцы напряжены, чувство, что попытайся его с места выкинуть, то придётся отрывать очень долго и муторно, да и все равно вместе с рулем. Ехать в тишине, но думать об одном и том же, понимать все без слов, но не понимает и не осознает случившееся только Шерри. Леон стискивает зубы. Или как долго он это делает? Не помнит. Челюсть успела заболеть. Так нельзя. Так нельзя! Можно. Им можно все. Создавать гребаный вирус, убивать людей, относиться к ним как к тараканам, уничтожать целые города. Как же мерзко. Как он беспомощен. Его молчание продолжается. Они в дерьме. Вау, они в таком дерьме, просто поразительно, хотя, казалось бы, куда можно ещё ниже, опаснее, тяжелее. На что они могли уповать? На безобидный допрос? На попытку затеряться среди толпы людей, пытаясь вернуться к обычной жизни, будто никто и не заметит? Чем дольше Леон думает об этом, тем сильнее и ощутимее к горлу подступает приступ тошноты. А он думает. Он не может перестать, всё хорошее, что он испытал за прошедшую ночь, покидает его так стремительно и бесповоротно, что он рискует поверить, что это всё были галлюцинации воспалённого сознания. Леон сейчас — бомба замедленного действия. Хорошо, что они молчат. Он сомневается в своей способности сдержаться. Его хватит только на отрывистые фразы. Его точно не хватит на слова утешения или поддержки, потому что весь его запас оптимизма и веры в будущее тоже подорвали вместе с Раккун-сити, оставляя огромную дыру в грудине. Шерри, наверное, страшно. Леон ловит её отражение в зеркале, то, как девочка забирается с ногами на сидение, чтобы посмотреть назад, вглядываясь во все ещё ужасающий пейзаж. Раньше Раккун-сити был просто городом-призраком, куда больше не ступит нога человека. Теперь же Раккун-сити — это город, который никогда не существовал. И это удобно. Могила невинных людей. Их никогда не найдут, их никогда не опознают. Их никогда не вспомнят, только если в контексте большой трагедии, где индивидуальность стирается и превращается в общий гул. Никому нет дела, кто мог потерять там семью или родственников. Утром ты звонишь туда, чтобы спросить у сестры про её жизнь, а следующим утром включаешь новости и видишь, что ничего не осталось, не догадываясь о том, что сестра умерла гораздо раньше. Тот, кто нажал кнопку, не видел ни единого изуродованного от вируса лица жителя Раккун-сити. А вот Леон видел. Клэр видела. Он не знает имён, но они останутся с ним. Они превратят его тоже в изуродованного, но изнутри. Да, Шерри точно страшно, а их напряжённое молчание не помогает. Дети остро чувствуют состояние людей вокруг себя. Леон был бы рад выдохнуть. Не выходит. Он все ещё злится. Он должен держаться. Подавить, задушить, заглушить все эмоции, не дать себе в них захлебнуться. Он должен быть сильным. Его боль обязана превратиться в силу, нет времени себя жалеть, ненавидеть или винить. Боль — это спусковой крючок для дальнейшего сражения. Если он допустит обратное, то минимум — они все к чертям разобьются. Максимум — ох, серьёзно, что может быть ещё на максимуме, когда успело произойти всё, что можно представить и нельзя? Леон вновь бросает взгляд на Шерри. Мельком. Никто не будет нянчиться с детьми. Никто и не подумает о том, что она потеряла свою семью там. Безликие учёные. Лицо одного срослось с кусками плоти, вторая — погибла в том комплексе. Шерри — это про научный интерес. Как к юному организму, из которого может получиться что-то интересное. Клэр спасала её не для того, чтобы та становилась подопытной. И что будет с Клэр? В тишине Леон делает выбор. Он знает, что он ей не понравится. Никому бы не понравилось. Но он вгрызётся в этот выбор хоть зубами, отстаивая как самое правильное решение. Он обещал ей, что обгонит её в этом. Обещал, что у них всё будет хорошо. Ничего страшного, если для этого ему придётся положить голову на плаху. Время исполнять данные обещания. Он не считает, сколько они едут в этой мучительной тишине, выброшенные на берег из осознания, тревоги и паники. Им бы дальше держаться вместе (и Леон хочет взять её уже привычным жестом за руку, крепко-крепко сжать, напоминая, что они в этой подводной лодке вдвоём, что она не одна. Он не один), но у него свои планы. Исключительно благие. Чем они ближе к спасительной цивилизации — даже не верится, так стремились к ней, а счастливых чувств от этого не прибавляется, — тем кошки усиленно скребутся по стенкам его грудной клетки, точат зубы о его рёбра. Вот и город. Близко к нему. Куда ближе к границе. Леон останавливает машину. На него не подействуют споры. С ним бессмысленно искать сейчас компромисс — время для него ушло. Хотя вряд ли оно когда-то было. Молчание длится ещё несколько отвратительных секунд, потому что Леон не торопится озвучивать причину их остановки прямо тогда, когда желанная цель близка. Он никогда не забудет эти три дня. Он никогда не забудет её и то, какой она была рядом с ним. Он хотел бы иметь возможность посмотреть с ней, какие кафе есть в этом городе или вспомнить, что кинотеатры строили не для красоты. Но Леон всё ещё делает выбор. Он обречён делать его постоянно. Его первые слова за эти часы: — Выходи из машины. Нарочито холодно. Тихо, но чётко и жёстко, истребляя всяческий намёк на тепло, зародившееся между ними. Ему нужно быть таким. Леон не удосуживается посмотреть на неё, его взгляд прикован перед собой, он прячет его за волосами, как и своё выражение лица, чтобы она не смогла прочитать его истинные мотивы, чтобы не увидела то, насколько в реальности ему тяжело это даётся. Он совсем не хочет отпускать её по-настоящему. Но Клэр нужно найти брата, Клэр не должна оказаться в руках правительства. Он спасёт её хотя бы так. Выиграет время. Лишь бы ему не приходилось повторять это дважды. Выходи из этой чёртовой машины. Она была прекрасна, когда посмотрела на него той тёплой ночью. И он был бы прекрасен не менее, если бы мог смотреть на неё теплыми утрами. Он не видит, что она открывает дверь дрожащими пальцами. — Знаешь, Леон, — Клэр собирает в себе последние остатки всего того, что вообще помогает дышать и двигаться, когда натягивает на лицо слишком поломанную улыбку, чтобы та была правдивой. — Когда позовёшь меня на нормальное свидание, то лучше убедись, что в том месте не будет оживших мертвецов. Лучше бы она снова назвала его идиотом. Лучше бы она вспылила, говоря о том, что он снова принимает идиотское решение за них двоих, так нагло распоряжаясь ее жизнью, хотя его никто об этом не просил. Да, не просил, поэтому он это и делает. На плохой ноте, наверное, было бы легче расстаться, сжигая все мосты и не оглядываясь на пепел. Леон отсчитывает секунды. Леон так и не смотрит на неё, он взглядом гипнотизирует руль и делает всячески вид, что с ним все в порядке, что это не один из самых сложных выборов в его жизни. «Мне жаль. Мне очень жаль. Но так надо. Пожалуйста, поверь мне, что так надо, я не могу поступить другим путём. Не вынуждай меня отталкивать тебя ещё усерднее, чем я делаю это сейчас, потому что мне не приносит это никакого удовольствия». Леон ждёт звука закрывающейся двери, в руках не хватает силы держаться за руль до последнего, всего одна фраза, обращённая к ней, успела вымотать его. Однако… Клэр и на прощание (каким оно будет? Навсегда? или их дороги пересекутся опять, ведь они отныне связаны одной историей? Мир тесен сам по себе. Мир опасных вирусов ещё теснее) умудряется удивить его. Она говорит. Спасибо ей за это, Леон вслушивается жадно, напоминает себе, что в ближайшее время её самой и её голоса рядом с ним не будет. Ни одобряющего касания руки, ни дыхания близко-близко. Его новая реальность сулит ему встречаться с тяжестями в одиночку. А Клэр как неожиданно появилась в его жизни… так и исчезает прямо сейчас, выгнанная осознанно им. Он сохраняет молчание. Он не дёргается в плечах на громкий хлопок дверью. Но он медленно поворачивает голову в ее сторону, когда та уже достаточно далеко, чтобы не заметить его внимания. Каково тебе, Леон, отпускать единственного человека, рядом с которым ты чувствовал себя сильнее всех на этом гребаном свете? Отвратительно. В его тяжёлом взгляде, впрочем, читается не только боль. В нем зарождается заранее тоска, свойственная только лирическим влюблённым героям, пишущим письма в стол своей музе, но не рискующие отправить их ей или показать. Столько всего в этом взгляде, конечно. И юношеские не озвученные симпатии, и робкая надежда на взаимность чувства, и даже омрачённая расставанием мечтательность. У Леона дёргается край губ. Он провожает ее на расстоянии, он смотрит ей в уходящую спину, и ему искренне интересно, сколько раз из всех жизней он видел это снова и снова. И в скольких из них Клэр уйдёт не от него, а к нему? Навстречу. — Обязательно, — шепчет он мягко. Когда-нибудь они получат своё свидание, где точно не будет никаких оживших мертвецов или сумасшедших корпораций. Хорошие вещи должны случаться с хорошими людьми. Чем они выбиваются из этого правила? — С ней ничего не случится? — спрашивает его детский голос с заднего сиденья. К счастью, вся злоба успевает испариться, придавленная грузом состоявшегося расставания и ощущения, что от него оторвали кусок тела. Но нет, он физически чересчур целый. — …конечно с ней ничего не случится, — он садится так, чтобы видеть Шерри. — С ней все будет хорошо. Неужели ты не видела, на что она способна? Но Клэр нужно двигаться дальше, а мы не можем с ней пойти. Она отправляется в опасное приключение, где очень сильно волновалась бы, взяв тебя с собой. Нас двое. И дальше будет очень тяжело, но мы справимся. Я присмотрю за тобой. Я обещаю. Шерри поспешно кивает несколько раз. Леон выдавливает улыбку, что больше похожа на кривую подделку, но это тот максимум, который ему сейчас доступен. Он ни за что и никогда не собирается лгать ребёнку. И слова его сейчас — святая уверенность в том, что у него получится её защитить, приглядывать хотя бы издалека. Он не просит большего, просто знать, что Шерри в безопасности. Боже, пожалуйста, хоть кто-то низ них обязан быть в безопасности. Леон получает в городе необходимую медицинскую помощь, как и говорила Клэр. К Леону оперативно приходят люди с множеством вопросов. Леону никто не угрожает. Вопросы понятные, без подводных камней, изысков, подвохов, но когда звучит: — Кто-то ещё, помимо вас с девочкой, выжил? Леон отвечает: — Я знаю только про нас. Мы были вдвоём. Стены допросной заменяют ему дом родной. Странно ощущать себя на месте опасного и злостного преступника, когда являешься истинной жертвой катастрофы и вообще-то пострадавшей стороной. Он успел пересчитать здесь каждый камушек, свыкнуться с тусклым освещением и жёстким стулом. Леон держит руки на груди скрещёнными и безучастно глядит в пол. Он рассказал всё, что знал. По крайней мере, то, что мог позволить знать и им. Когда приходит время и черёд ему спрашивать, то он интересуется только судьбой Шерри. Та довольно туманна, но девочка точно жива и «будет жить, если не выявятся угрозы для всего остального населения». Невинный ребёнок в одном ряду с угрозой? Леон бы пошутил, что здесь не распространяется семейная наследственность. Его судьба решается за тяжёлыми железными дверьми, а найти человека более равнодушного сейчас сложно. Свидетель — это и угроза… и большая польза для чего-то иного. Если его нельзя устранить, то его можно привлечь. Дверь открывается снова. Он не запоминает, один ли это человек или другой, разницы никакой. Не так уж и важно, кто ему вынесет приговор. — Леон Скотт Кеннеди. Да, это точно он. Так его зовут. Он медленно поднимает голову и взгляд с видом заключённого, готового начать своё восхождение на эшафот, только не томите с выбором верёвки. — Мы хотим предложить вам кое-что. Разумно будет для вас это предложение принять. Какой элегантный способ спрятать угрозу. К этому всё и шло. Леон понимающе кивает. — Что я должен делать? И однажды он станет именно тем, кто он есть.