Часть 1

Когда отец Лёвки, гремя стаканами, зажатыми меж двух пальцев, притащил за собой в квартиру разномастную компанию алкашей, кажется, на этот раз действительно с вокзала, стало ясно, что совместного проживания не получится. На это представление было интересно поглядеть впервые издалека, спрятавшись в маленькой комнате, забитой пыльными книгами и сломанной фототехникой: отец давно не смеялся так громко, со дня маминой смерти. Этот звук непривычно доносился с кухни, и Хлопов замирал за письменным столом, вслушивался недоверчиво, забывая о домашнем задании. Играла музыка, Алла Борисовна и её миллион алых роз звучали из каждого утюга, не обойдя вниманием и узкую кухню, заваленную грязной посудой. На второй, третий и двадцатый раз это потеряло всякий смысл, уступив отвращению. После мамы, конечно, всё пошло совсем не туда. Положа руку на сердце, нельзя сказать, что и во время неё было гладко, думал Лёва. Улыбчивая, красивая мама угасала с каждым днём. Ослабевшими руками хваталась за скамейку на футбольном поле, стараясь не упасть, но упрямо смотрела на Лёвку, носящегося по траве, размахивающего руками, не способного вместить всё возмущение от вялой игры команды. — Лёвушка, — мягко говорила она по дороге домой, уставшим голосом, — не нужно судить всех по себе. Не всем дано играть с таким же энтузиазмом, как ты. — Это не сложно, я же научился, — возмущённо выдыхал тот, параллельно следя, чтобы мяч не вылетал на проезжую часть. Мама вздыхала и они заходили за мороженым. Сначала Хлопов не замечал, а когда заметил — было уже поздно: порция была всегда одна. Мама никогда себе ничего не брала, только легонько поджимала губы и, наклонив голову, смотрела как он ест и одновременно говорит, и говорит, и говорит. Зато теперь почти всегда молчит. — Сегодня без меня, — однажды сказала мама, завернувшись в вязаный цветастый плед и ёжась от холода. Солнечный свет бил из окна, но ветер не позволял обмануться и поверить в безоблачную тёплую погоду. Снова задерживающийся отец ещё не пришёл с работы, а Лёвка нервно дёргал ногой и вымученно доцарапывал сочинение на тему природы в лирике Пушкина. Мальчик пожал плечами: — Я потом тебе и так всё расскажу. И унёсся с мячом наперевес. История повторилась несколько раз, а вскоре Лёва сел на краешек дивана, потянул аккуратно одеяло на себя, спрятав свои нескладные ноги, и спросил, запинаясь от неуверенности: — А когда ты со мной пойдешь? Мама вздохнула. — Нескоро, дорогой мой человек. — Она всегда так говорила, когда хотела преподнести какую-то ужасно разочаровывающую новость (например, Лёвик, мы не сможем поехать на море в этом году, как и все эти годы до; или, Лёвчик, дорогой мой человек, мы не сможем подарить тебе электрофон, как у Нинки Борисовой из параллели). — Заболела я, дружочек, и, кажется, надолго. Лёва деловито сморщил нос. — И на работу ты теперь не ходишь? — И на работу не хожу, — кивнула мама и закашлялась, прикрыв рот ладонью. — Отлично, тогда я не буду ходить в школу и буду тебя лечить, — зашевелился он, выпутывая себя из одеяла и направляясь в сторону кухни. — Больным нужен покой и обильное тёплое питьё, — передразнил Хлопов участкового врача. Загремели чашки. В соседней комнате начался переполох — шорох, стук, скрип открывающихся и грохот закрывающихся шкафчиков, щелчки зажигающейся конфорки. Лёва развёл деятельность. Мама слабо улыбнулась. — Медбрат без образования мне нужен только на сегодняшний вечер, а с образованием, пожалуй, ещё понадобится. Обильное тёплое питьё и юный медбрат, ожидаемо, не смогли победить рак лёгких. Отец старался реже появляться дома, а когда всё-таки переступал порог, вместе с ним в помещение врывался тяжёлый запах спирта. Мама прикрывала глаза, отворачиваясь от полоски света, пробивающейся из коридора, а Лёвка, дежурящий у дивана и каждое утро привидением собирающийся на уроки, крепко сжимал кулаки. Он с трудом проваливался в сон и чутко реагировал на каждый хрип матери, мгновенно просыпаясь и пытаясь следовать инструкциям врача. Таких было очень немного, и ни одна не подсказывала, что делать, если мама невидящим взглядом смотрит в стену и просит Лёвку не падать духом. Лёва, как мог, старался. Ногти впивались в ладони, глаза предательски слезились, а сам он с воодушевлением рассказывал, как Кирюха из параллели задирал его в коридоре, пока Лёвка смело и остроумно отвечал. Противник неизбежно оказывался повержен. Мама лежала с закрытыми глазами и потрескавшиеся губы изгибались в подобии нежной улыбки. Всё изменилось, когда одним утром семья Хлоповых встретилась за столом, чего не случалось уже очень давно. Мама, прислонившись к стене плечом, старалась делать вид, что всё в порядке и это не она сползает с табуретки, а отец, с неожиданно бритой щетиной, даже изобразил завтрак в виде варёных яиц и чая с сахаром. Повисло молчание. Лёвка округлившимися от страха глазами смотрел то на погружённую в свои мысли маму, то на лоснящееся лицо отца. Тот издал крякающий звук и треснул яйцо об стол, начав очищать его от скорлупы. — Лев, — начал он, посыпая солью желток. Мама бездумно пялилась куда-то в окно. — Мы решили, что пришло время тебе немного отдохнуть, сынок. Еле закончил шестой класс, благо Ирина Владимировна вошла в положение. — Он неодобрительно покосился на сына. — Не бегаешь с ребятами, всё с мамой сидишь… Надо, надо отвлечься. Мы с мамой не пропадём, у меня отпуск. Врач сказал, что надо будет посетить процедуры кое-какие… — Какие? — хрипло спросил Хлопов. Еда перед ним лежала нетронутой. Отец нахмурился. — Тебя забыли спросить. Ишь, выискался кандидат медицинских наук. Оторвавшись от серого пейзажа снаружи, мама встрепенулась. Она успокаивающе погладила мужа по руке, сжимающую чашку так крепко, что, казалось, она вот-вот разлетится во все стороны. — Серёжа, не надо. Он волнуется. Плечи отца опустились. — Можно подумать, он один волнуется, — тихо сказал он и замер, не поднимая глаз. Лёва немигающим взглядом изучал тарелку, её нехитрый узор в горошек, и считал круглешки. В глазах защипало. — Буревестник, — негромко сказала мама, аккуратно дотронувшись до щеки Хлопова. Он неосознанно потёрся о ладонь, пытаясь продлить ощущение тепла и чего-то светлого. — Пионерский лагерь «Буревестник». Три недели. Родители Нины были довольны, сказали, она в этом году тоже поедет, будет с тобой в одной смене. Лёва кивнул. Ну, вот где-то тут всё хорошее и закончилось. * Еле выбравшись живым из этого проклятого «Буревестника», желающий забыть всё, как страшный сон, Хлопов вернулся домой, чтобы обнаружить завешенные зеркала и невесть куда запропастившегося отца. Вместо него на кухне сидел опухший от слёз помятый мужчина, державшийся за гранёный стакан как за спасательный круг. Он отдалённо напоминал кого-то знакомого. — А вот и ты-ы, — гундосо хмыкнул этот кто-то голосом отца и нелепо протянул последний слог. «Наверное, это проклятие за всё то, что я сделал», подумал Лёва и надолго спрятался у себя, завернувшись в одеяло. Представляя, что нет мира за пределами самодельного кокона. Только он, потрёпанные обои на стенах и тиканье пыльных часов. А через несколько месяцев, после череды ночных кошмаров, видений наяву (почему-то голос Лагунова с завидной частотой шептал «понравилось тебе пиявить, Лёвка, дорогой мой человек, понравилось? по глазам вижу, что понравилось»), отцовских посиделок с калдырями всего городка, Лёва плюнул на всё. Он собрал узелок, как придурок, ей-богу, и зачем-то попёрся в «Буревестник». Валентин Сергеевич как его увидел, ржал так, что распугал всех собак в округе. Баба Нюра, высунув нос из окна, неодобрительно смотрела на хохочущего доктора. — Смена окончена, ёжик! — Лёва не реагировал, только пялился на покрывающие лицо шрамы доктора. От решимости следа почти не осталось, узелок вызвал бурную реакцию, а Хлопов съел добрую треть своих пожитков: брать ему с собой кроме хлеба и яблок было особенно нечего, а на сами сборы ушло минуты две. — Валентин Сергеич, — торопливо начал Хлопов, пока доктор устраивался поудобнее на крыльце и похлопывал себя по карманам. — Я голоса слышу. — Здрасьте, а я тут причём? — поднял бровь Валентин Сергеевич, зажав в зубах фильтр от сигареты. — Это к специалистам клинического профиля. — Так тут вроде бы медчасть недалеко, а вы доктор, — от усталости у Лёвки подкашивались ноги. Нестерпимо хотелось лечь и поспать дня так два. — А у тебя когда ухо болит, ты к стоматологу идёшь? — А если голоса говорят мне, что на самом деле мне понравилось пить кровь? Доктор снисходительно посмотрел на качающегося от усталости парня. — Можно я сяду? В ногах правды нет, — сделал Хлопов шаг к крыльцу, бросив своё скромное имущество рядом с нижней ступенькой. — Нет её и выше, — проворчал Валентин Сергеевич, но подвинулся. Они помолчали. Из леса не доносилось ни звука. Только если сильно постараться, можно было услышать шум воды да шуршание листьев от ветра. Воздух к вечеру напитывался влагой, и вот уже вместе с дымом доктор выдыхал пар. Хлопов трясся от холода, но старался не выдавать себя и напрягал мышцы, от чего начинал дрожать с утроенной силой. — Чё ещё голоса говорят? — поинтересовался Валентин Сергеевич, почесав щёку. Окурок он потушил и интеллигентно положил рядом на ступеньку. В ботинки прокрался зябкий холод. Клонило в сон. Лёва поджал пальцы ног и отстранённо произнёс: — Что со мной ещё не закончили и что по мне очень скучают. Такое слово ещё… Во, потенциал. И что у меня теперь дурная кровь, но есть способ мне помочь вернуться, где меня ждут. Доктор облокотился на первую ступеньку и повернулся к Хлопову. Холодный взгляд как будто заглядывал если не в душу, то куда-то за Лёвкины слова, в самую суть. — И, стало быть, ты пришёл в лагерь, чтобы вернуться туда, где тебя ждут?        Да, подумал Хлопов. — Нет, — быстро ответил Лёвка. — Я из дома ушёл. У меня мама умерла, пока здесь вся эта чертовщина творилась, а батя спивается. Или уже спился. Затем он успокоился и, помедлив, добавил: — А здесь пусто, я думал, могу тут пока побыть. Пока не придумаю, чё делать. — Не чё, а что, — проворчал Валентин Сергеевич, отворачиваясь. — И между «спивается» и «спился» расстояние может годами измеряться, уж я-то знаю. Лёва хмыкнул, про себя отмечая, что если он сейчас не найдёт, где переночевать, то уже разляжется на этом крыльце, и плевать, что заболеет. Усталость брала верх. — Ладно, дурни, — раздался голос бабы Нюры над ухом. Хлопов подскочил на месте и едва не свалился со ступеньки. Доктор даже не дёрнулся. — Время позднее, идите в дом. Кроватей тут немерено, иди, малахольный, поспи, уже качаешься сидишь. А ты, — кивнула она Носатову, — тоже хорош, доктор. Видишь, замёрз пацан, весь скукожился, сидит воробышком, а этот смотрит в лес, тара-ащится, деревьев не ви-идел!.. — Ой, а то ты не знаешь, что я не деревья высматриваю, — поморщился, поднимаясь доктор. Баба Нюра недобро улыбнулась, пропуская двоих в дом. — Можно подумать, человечий глаз разглядит то, что ты высматриваешь. И хлопнула дверью. * Выполнив свой план по отсыпу, спустя день Хлопов вывалился в помещение, которое, по всей видимости, служило местом для завтраков, обедов и ужинов Валентина Сергеевича и бабы Нюры. Сон липкой паутиной ещё опутывал Лёву, сновидения обрывками выскакивали в памяти и мешали сосредоточиться. кровь красный галстук красный флаг крики огонь мелкий из младшего отряда доверчиво идёт за хлоповым в музыкальный зал и выходит примерным пионером приводит весь свой отряд и говорит служу советскому союзу валера лагунов презрительно кривит губы вампир кровопийца пиявец игорь старший мальчик который таскается везде с валерой а чем я хуже я не виноват что меня укусили я не виноват я не виноват мама почему ты не приехала в родительский день мама я просто хотел играть в футбол валера не беги от меня Пошатываясь, он сел на стул. Валентин Сергеевич внимательно наблюдал за тем, как он накладывал в тарелку ломтики хлеба, и пододвинул ему маслёнку. — Как спалось? — недолго помолчав, спросил доктор. — Отвратительно, — с набитым ртом сообщил Лёва, подтянув к себе стакан с чаем. Надо было что-то делать, вся эта эскапада с побегом из дома, приездом в лагерь и затянувшейся сменой, стала отдавать неприглядной тупостью. Возвращаться домой? Звучит как самый последний вариант на Земле; нет, спасибо. Кто знает, во что превратился его дом даже за ту пару дней его отсутствия. Всё это время, преодолевая лень и злобу, Лёва убирал бардак за отцом и непрошенными гостями, но только потому, что это отвлекало его от мыслей и кошмаров. Пока не перестало. Он до сих пор помнил это ужасное ощущение, как будто за ним кто-то наблюдал снаружи за окном, пока он смахивал пепел, крошки со скатерти, попутно размазывая смоченной тряпкой пролитую водку по столу. Тряпка выпала из рук. На нетвёрдых ногах Лёва аккуратно подошёл к подоконнику, открыл форточку и срывающимся шёпотом попросил: уходи, кто бы ты ни был, уходи, пожалуйста, пожалуйста, мне страшно. Темнота, как ему показалось, оскалилась в ответ. Лёва не смог уснуть и ходил подавленный ещё день, пока от усталости не отрубился. Больше такого явного присутствия кого-то чужого он не ощущал, но не мог перестать об это вспоминать, дёргаясь от каждого звука. Как ни странно, в лагере, несмотря на обилие воспоминаний и пугающих ассоциаций, спалось спокойно. И это перевешивало в сторону аргументов за «остаться» на некоторое время. В пользу возвращения подталкивало всё остальное: как быть с мечтой стать футболистом? Или спортивным врачом? Забыть всю эту сверхъестественную ересь, найти друзей и жить спокойно? Найти бабушку, мамину маму, прожить спокойную жизнь мальчишки-троечника, палкой бьющего крапиву, когда совсем уж скучно? — …поэтому я предлагаю поехать со мной, — как из аквариума донёсся голос Валентина Сергеевича. Лёва вынырнул из своих раздумий, поднял глаза и комната обрела очертания, резко появились другие звуки и запахи. Доктор смотрел на него выжидающие и нетерпеливо постукивал пальцами по чашке. — Что? — Ты вообще меня не слушал? — рявкнул Валентин Сергеевич. — Нет, извините, вспоминал, что снилось, — виновато ответил Хлопов. Он отставил тарелку, едва надкусив бутерброд, и посмотрел на Носатова. — Повторите, пожалуйста, ещё раз. — С четверга на пятницу, смотри-ка, сбудется, — откуда-то проскрипела баба Нюра. Обернувшись, Лёва увидел скорчившуюся в дверях старуху и кивнул в знак приветствия. Впрочем, ответного кивка он не дождался. красный галстук красный флаг кровь огонь Валентин Сергеевич закатил глаза и потер лоб. Выглядел он взволнованно и даже потрудился повторить свою речь. — Говорю, чуть не помер я. Отмолил меня священник местный, да не просто так, миссия у меня теперь. Пиявцев находить и мочить, чтобы не было больше такого кошмара, как в нашем «Буревестнике» — и как было с тобой, и с малышнёй. Я начал готовиться: там спросил всё, что мог, тут спросил — и картинка вырисовываться начала. Носатов поскрёб пальцами по столу, — Один я не справлюсь, малец, так что предложение дня! Действует только здесь и сейчас. Едем со мной охотиться? Или я сейчас выезжаю из лагеря, тебя закидываю к папане, и прощаемся до, надеюсь, скончания веков. Весь этот короткий монолог Хлопов не дышал. Вот и появился шанс сделать что-то… Что-то. Спасти людей, таких как он, как его друг Валерка. И домой не надо. Лёва оглянулся, осмотрел комнату, как будто запоминая, затем посмотрел на доктора. — Поехали. Валентин Сергеевич неслышно выдохнул, вытащил какой-то маленький предмет из своего внутреннего кармана и швырнул Хлопову. Лёвка поймал, открыл ладонь. На ней лежал крестик, неаккуратно вырезанный из дерева. — Только сначала к отцу Павлу зайдем. * Спустя три месяца они нашли первого стратилата.