Часть 5

Всё меняется. Домой они возвращаются в августе, и всё чаще в их доме повисает неуютная тишина. Разговоры не клеятся, поэтому Лёвка приходит к выводу, что слова не так уж и нужны в большинстве случаев. Он обходится жестами, кивками. Реже односложно произносит что-то, что можно принять за согласие или отказ. Доктор его понимает и так, бросив один лишь взгляд. Валентин Сергеевич пропадает целыми днями в больнице и делает вид, что работы по горло, больше уставая от имитации деятельности, нежели чем от ежедневной рутины. Зато вечерами приходит действительно измотанный и, после стакана то чая, то водки, зависит от настроения, заваливается спать. Обе чашки пали жертвами неловких телодвижений Хлопова — от недосыпа тот роняет вещи, спотыкается на ровном месте, а как-то раз, меланхолично тренируясь с ножом, швыряет его настолько далеко от мишени, что доктор напрягается. Сам Лёва и бровью не повёл, оставив рукоять торчать из стены немым упрёком. Иногда Валентин Сергеевич просыпается посреди ночи и зажмуривается. Ему опять снится гараж, и лес, и рыжая русалка, цепко хватающая его за щеки и прижимающая к своим синим губам. — А ты нас истребить хотел, — шепчет она ему в лицо, обдавая влажным речным дыханием. — Посмотри на себя, человек. Посмотрите на меня, слышит он знакомый мальчишеский голос. Обычно после этого Носатов вскакивает с бешено колотящимся сердцем и полтора часа пытается прийти в себя, разглядывая ветшающий потолок. Делает вид, что не слышит, как за стенкой тоже не спят. Каждое утро Хлопов, как примерный молодой юноша, сидит за столом с газетой и готовым завтраком на двоих; умытый, причесанный, молчаливый. Во сколько бы Валентин Сергеевич не поднялся с кровати. — Ты вообще ложишься спать? — как-то вслух задаётся он вопросом, не особенно рассчитывая на ответ. Лёва кивает, не отрываясь от чтения. — Молчание — золото, — ни к кому, по сути, не обращаясь, вздыхает доктор и подавляет зевок. В помещении свежо: ночи уже не такие тёплые, как были ещё месяц назад. Он близоруко прищуривается и смотрит на стол в поисках пачки. Последнее время с сигарет его день начинается и ими же заканчивается. * Тюрин, умудрившийся за лето поглупеть как будто ещё больше, такие перемены в друге не оценил. — У тебя кто-то умер что ли? — не выдерживает он. Последний день лета, они сидят на каменной лестнице, ведущей к реке. На набережной по-прежнему людно, издалека звучит не в кассу весёлая музыка. Оранжевые лучи солнца почти не слепят глаза. Хлопов неопределённо пожимает плечами. Волны блестят на солнце, лёгкий ветерок треплет волосы и, если закрыть глаза, можно представить как тело растворяется в теплом воздухе и безмятежном гвалте прохожих. — Можно и так сказать. Ему вообще разговаривать не особенно хочется, тем более что-то объяснять. Федя сдаётся и уже через неделю нового школьного года шепчет одноклассникам: — Ага, головой поехал совсем. Мальчишки хихикают. Девчонки в единодушном порыве решают игнорировать Лёвку, памятуя Матвиенко и её разбитое сердце. — Ходит весь из себя, — Полная Тоня неодобрительно смотрит Лёвке в спину, сама не замечая, как выражение её лица смягчается. — Загадочный. Справедливости ради, не сказать, что Тоня заслуживает теперь первого слова в прозвище, но Хлопову так привычнее. С открывшимся в изоляции даром проницательности, он верно считывает её быстрые взгляды, но не предпринимает ровным счётом ничего. Сама разберётся. На уроках он подтягивает быстро всё, что успел забыть за лето. На каких-то предметах от скуки идёт даже дальше программы, за что получает выговоры от учителей, но ничего с собой поделать не может. — То отставал как уошник, то впереди планеты всей, — качает головой классная руководительница. Он не думает про охоту, про пиявцев. Разве что иногда вспоминает, как же было здорово иметь хоть какую-то чёткую цель. Вместо неё теперь пустота, зияющая чёрная дыра, которую Лёва представляет себе вместо своих внутренностей, потому даже удивляется, когда однажды на тренировке обдирает колено и из ранки сочится кровь. Он долго вглядывается в неё, не решаясь притронуться, пока не слышит громкое: — Хлопов, ты что, крови боишься? Отрицательно качая головой, Лёва берёт протянутую вату с перекисью и обрабатывает повреждённую кожу. — Да уж, конечно, видишь какой бледный, — фыркает Михал Михалыч, — не быть тебе врачом! — Не быть, — эхом отвечает Хлопов. — Там клятву Гиппократа давать надо. Тренер не слышит последней фразы: его внимание полностью переключено на поспоривших пацанов. Где-то у дверей в раздевалку Тюрин получает в ухо от обиженного на обзывательства Егорова. Завязывается драка. — Хлопов, помогай! — орёт Федя, уворачиваясь от пинков Тёмки Егорова. Лёва прислоняется затылком об стену и закрывает глаза. * Ближе к зиме, в ноябре, Хлопов натыкается на странную заметку в газете. Подумав какое-то время, он вырезает её ножницами, подчёркивает особенно настораживающие и привлекающие внимание строчки, после чего оставляет на видном месте. Вернувшись из школы, он находит смятую комом бумагу, так же красноречиво лежащую посреди стола. Он пожимает плечами и убирает заметку в свой путевой блокнот до лучших времён. * Новый Год проводят по отдельности. Доктор, неожиданно смутившись, объясняет Лёвке и про приглашение коллег, и про коллектив, и про Любочку, но Хлопов между строк видит самое главное: желание хотя бы на мгновение освободиться от давящей атмосферы их жилища. — Мне всё равно, — усталым голосом говорит Лёва. Ему страшно хочется, чтобы дверь за Носатовым закрылась и в доме воцарилась тишина ещё оглушительнее, чем обычно. Хороший подарок от Деда Мороза, нет? Он вёл себя хорошо весь год, пусть кто-нибудь попробует поспорить. В новогоднюю ночь он лежит в кровати, слушает редкие радостные вопли с улицы, и бездумно разглядывает стены. Раздаётся телефонный звонок. Хлопов хмурится, вжимается ухом в подушку, чтобы заглушить трель, но затем думает, что Носатова либо выставили из гостей за дебош, либо что-то действительно случилось и нужна его, Лёвкина, помощь, и надо всё-таки ответить. Он ждёт ещё какое-то время, надеясь, что настойчивый абонент отстанет и проблемы решатся без его участия. Телефон продолжает разрываться и Лёва, отбросив одеяло, недовольно поднимает трубку. — Да? — жёстким тоном отвечает он, стараясь звучать грозно. — Лёва? — Хлопов слышит мягкий волнующийся голос Полной Тони и подавляет порыв повесить трубку. — Э-это Тоня Воронова. Твоя одноклассница. — Я узнал, — закатив глаза, говорит Лёва. Только её не хватало. — Хотела поздравить с Новым Годом, — осмелев, продолжает она. — С Годом, — безразлично возвращает любезность Лёва. Наступает молчание. Хлопов слышит, как в трубке что-то трещит, на фоне гремит телевизор и родители Тони громко переговариваются. Он представляет их гостиную, стол, скромную ёлочку в углу рядом с экраном, с которого улыбаются артисты, пушистого кота, дежурящего под скатертью в ожидании подачек свыше. На контрасте с тёмной и неуютной комнатой эти видения кажутся несбыточными фантазиями. — Ты что-то хотела или так? — откашливается Лёвка. В принципе, можно и поесть, наверное, думает Лёва, с тоской глядя на холодильник. Валентин Сергеевич, хорошо изучивший подопечного за совместно проведённые месяцы, догадывался, что чувство голода одолеет его уже ближе к ночи, потому оставил запас еды с почти новогодним меню — праздничный хлеб, праздничное масло, праздничный салат с помидорами и огурцами. — Дурак ты, Хлопов, — грустно говорит Тоня и бросает трубку. Лёва ещё пару секунд слушает гудки и следует её примеру. Аппетит отбивается напрочь. * В те редкие ночи, когда Лёвка спит несколько часов подряд без пробуждений, он видит странные сны, похожие на мешанину из его мыслей, сожалений и страхов. Иногда ему снится Надя, которая повторяет слова гадалки из Варзуги, и с сожалением гладит его лицо. Он почему-то подставляется её ладоням и чувствует призрачное тепло. — Обладать, пожирать и уничтожать всё светлое и хорошее, сладкий, вот что такое быть нечистью, — говорит она и предлагает чашку чая с заваренным сбором «от одержимости». Во сне Лёва опрокидывает посуду на пол и остервенело топчется на осколках, не чувствуя боли. — Оставь его, Надя, — слышит он голос Егора. — Ему всё равно недолго жить осталось. Чаще всего Лёва бросается с кулаками на охотника, а порой убегает. И сон продолжается иначе: он оказывается у себя дома, в старой квартире, где нет ни отца, ни матери, но почему-то развалившись на диване сидит Лагунов, а рядом с ним — Сергушина. Нога на ногу и привычная снисходительность во взгляде. — А я говорила, что общаюсь с ним, — мерзко улыбаясь, произносит она. — Мы друзья? Ты же мой друг? — спрашивает Валера, который во сне совсем не похож на себя времён «Буревестника». Лёва зависает и разглядывает его одежду, бледную кожу, болезненный вид, не замечая, как Анастасийка оттаскивает его к выходу и шепчет: «убегай, Хлопов, иначе он тебя заберёт, а я побуду здесь, отвлеку его. Он тебя заберёт, идиот, если ты сейчас же не уйдёшь». — Кто? — спрашивает Хлопов и просыпается. — Дед Пихто, — бывает, что Валентин Сергеевич встаёт раньше него, и со стаканом чая в руках прислушивается к бормотанию спящего Лёвы с неподдельным интересом. — Очень смешно, — бурчит Хлопов, прячась под одеяло от нового дня. И, как правило, это единственное, что он говорит за день доктору после таких сновидений. Бывает, ему снится стратилат-бабушка из Мурманска, которая помешивает в фарфоровой чашке сахар с чаем. Это может продолжаться какое-то время, пока Хлопов не обнаруживает, что размешивает она кровь, вокруг всё в свечах, а рядом сидит Вера, администратор из гостиницы. — А мог бы сейчас спокойно в земле лежать, — задумчиво протягивает она каждый раз и хватается за его запястье, больно впиваясь ногтями. Хлопов каждый раз с отвращением пытается стряхнуть руку девчонки. — От нещ-щастного случая помереть после лагеря своего. — Серп Иванович, между прочим, был человек с фантазией, — в такие моменты всегда в беседу вступала стратилат. — Он бы тебе незаурядную кончину придумал. Не просто кирпич на голову упал, а целый дом, например. Старичок любил размах. Помнишь крушение поезда «Ленинград — Рига» в 1976? То-то же. Вера хихикает. — А зачем вы мне снитесь? — как-то раз задаёт вопрос Лёва, прекрасно осознавая, что он спит и это — плод его воображения. — Сам ты плод воображения, — говорит ему Лагунов, кивая Сергушиной, чтобы та заняла место рядом с Верой. Он прислоняется к подоконнику и смотрит на светлеющий Мурманск за окном. — Ты вообще что ли ничего не понимаешь? Хлопов угрюмо игнорирует Валеру и смотрит на пожилую пиявицу. Та усмехается. — Вы меня в рай загоните с такими шутками, милые мои, а мне туда не надо, — качает головой она. — Разве в аду не хуже? — удивляется Хлопов. Все начинают смеяться. Вера опрокидывает на себя стакан с кровью и шипит: — Всё из-за тебя, Хлопов! Валера кладёт ей руку на плечо и мягко, но настойчиво, усаживает обратно на табуретку. — Мы и так в аду, Лёва, — говорит он в ухо Хлопову, обдавая кожу неожиданно горячим дыханием, и тот резко просыпается. Поэтому Лёва старается изматывать себя до беспамятства своей ежедневной рутиной. Он делает всё, что угодно — бегает как ненормальный по стадиону каждый вечер перед сном, берёт на себя внеклассную деятельность и помогает второклассникам разобраться в хитросплетениях таблицы умножения на продлёнках, выкладывается на тренировках, избегает Тоню целыми днями и даже поддаётся раскаивающемуся Феде Тюрину, желающему возобновить общение. Вместе они в гостях у Феди клеят какие-то модельки самолётов, Лёва помогает Тюрину с чтением литературы, просто-напросто пересказывая ему сюжеты книг, которые они проходят на уроках, гладит прыгающую на колени кошку и таскает с товарищем сигареты у Тюрина-старшего. * Федя почти выучивает, что спрашивать про летнюю поездку Лёвы на Кавказ — плохая идея. Первый раз, когда Тюрин имел неосторожность поинтересоваться как прошло лето, Лёва просто встал и ушёл. Федя был уверен, что на этом их общение опять закончилось, но на следующий день Хлопов подошёл первым как ни в чём не бывало, ржал, пытаясь спрятаться от Вороновой за его спиной, и рассуждал про Крылья Советов. Второй раз Федя не дал ему уйти, преградив дорогу, но испугался ледяного взгляда товарища и против своей воли сказал, заикаясь, что понял и спрашивать больше ничего не будет. Так что теперь Тюрин предельно аккуратен. Иногда что-то спрашивает, вроде видел ли Хлопов горы, получает в ответ звенящую тишину, и на этом успокаивается — ведь больше никто никуда не уходит. Но даже после настолько непрозрачных намёков сны всё равно приходят. В них нет охотников, пиявцев и другой нечисти. В них Лёва задыхается, не может развязать узлы на запястьях и на ногах, и сипит, хрипит из последних сил. Он чувствует, как рядом кто-то стоит и тяжело дышит. Каждое утро после таких снов Хлопов чувствует себя крошечным застрявшим паучком в банке. Будто воздух заканчивается и скоро он отбросит свои маленькие лапки вверх, жалко скукожившись. В такие дни даже Воронова что-то такое чувствует и не напрашивается на разговоры. * В марте Валентин Сергеевич мрачный приходит с работы и рассказывает, что в Тольятти умирают и теряются один за другим дети и — вот это да! — все они воспитанники детских домов. — Кто рассказал? — не глядя на доктора, интересуется Хлопов, внимательно вглядываясь в абзац про строение кровеносной системы собаки. Зоология давалась не так хорошо, как ботаника, но он был не намерен сдаваться. — Сестра Любы нянечкой работает в одном из приютов, приехала в гости сюда. Сидела у нас в кабинете полдня — охала, ахала, спрашивала, как в Куйбышев перевестись работать. Мол, скоро Москва голову снимет тольяттинским, уже слухи поползли. — Носатов повесил пальто на вешалку и устало потянулся. — Так она же их и разносит, — поднимает голову Лёва. — Этого я уже ей не стал говорить, — хмыкает Валентин Сергеевич. — Но проверить надо. Под предлогом твоего переезда в детский дом спросил все адреса, дело за малым — съездить. Хлопов, не успевший сделать глоток остывшего чая, надсадно кашляет. — Чего? — осипшим голосом переспрашивает Лёва. — Ничего. Сказал, что ты у меня отбился от рук — куришь за гаражами… Не смотри так на меня, я знаю, что ты куришь не за гаражами, а где попало, мне Любка ежедневно приносит эту новость на работу. Каждый раз, как в первый, — с этими словами доктор, как ни в чём не бывало, устраивается в кресле и закидывает ноги на ближайшую к нему табуретку. — Так вот. Куришь, огрызаешься, хамишь, плохо учишься… Такого оскорбления Лёва перенести уже не смог. — Как это плохо учусь? — возмущается он, помахивая учебником. — А это что? — Если я возьму в руки учебник китайского и везде буду с ним ходить, это не будет означать, что я в совершенстве знаю китайский, — издевательским тоном отбривает доктор и следом смягчается. — Дэбил ты, Хлопов. Это легенда такая. Чтобы нас туда вообще пустили. — Я тоже уже подумал, с чего вдруг такие подарки — пожить пару лет в нормальном здании, без вас рядом… — Ой, заговорил как, — цокает языком Носатов. — Смотри, оставлю тебя там и пусть у детей молоко в какао киснет от твоей рожи по утрам. — Нет уж, — нарочито легко отвечает Лёва и утыкается обратно в книгу. — Если кому портить аппетит, то только вам. Доктор смеётся. — И никого не удивило, что вы хотите меня отдать туда, где пропадают дети? — тихо интересуется Хлопов, перелистывая страницу. — Не-а, — хмыкает Носатов. — Я из тебя такого демона сделал, что они решили, будто я на это только надеюсь. * В апреле они всё-таки доезжают до Тольятти. Валентин Сергеевич крайне убедительно расписывает свою тяжёлую жизнь, как он, заслуженный медик, всю жизнь на себе тянул то своего алкоголика-брата, то племянника, но, голубушка, право слово, всему есть предел. Голубушками оказывались разные лица каждый новый адрес. — Ребёнок не игрушка, — восклицает первая голубушка, Екатерина Михайловна. Её грудь гневно вздымается, она грозно смотрит на доктора. — Нельзя сначала взять, потом сдать. Надо у ребёнка тоже мнение спрашивать! Лёвочка, как твои дела? — Пошла ты, — послушно отыгрывает роль девиантного подростка Лёва, вспоминая Беклю. Носатов закатывает глаза. — И ты тоже, кстати. Я тебе чё, реально, игрушка? Разве он может отказаться от возможности послать доктора и ничего за это не получить? Впрочем, последний пункт оказывается не совсем верным, и, после оглушительного щелбана, в следующих беседах Лёва не затрагивает своего «любимого дядю», отыгрываясь на тётках с накрахмаленными воротниками и укладками на бигуди. Выходка Лёвы оказывает необходимый эффект — Екатерина Михайловна достаточно быстро меняет свою позицию относительно прав ребёнка на самосознание и самостоятельный выбор. — Теперь я вижу, о чём вы говорили, — кивает она головой. — Да, мальчику нужно приучаться к труду и сменить коллектив. Ты ведь бездельник тот ещё, верно? — Дядь, мы когда домой? — лениво протягивает Лёва, оглядывая кабинет. Он ловит себя на мысли, что все директорские кабинеты одинаково набиты благодарностями и грамотами, которые никто даже не читает, кроме их обладателей. — Своевременно, — рявкает Носатов, изображая смертельную усталость и раздражение от непутёвого племянника. Или не изображая. Трудно было сказать: отыгрываемая роль у доктора была ему под стать. — Лев, ты можешь погулять по коридорам, но в правое крыло заходить не надо, — кивает ему директор. Хлопов тут же срывается с места. — А куда ещё мне не заходить, нашлась тут, тоже мне, — бурчит Лёва на подходе к правому крылу. — Ты чё, сам с собой разговариваешь? — раздаётся откуда-то сбоку. Он притормаживает и оглядывается по сторонам. Наконец, у скамеек он замечает скучающую девушку лет пятнадцати или шестнадцати. — Бывает, — подтверждает Лёва, рассматривая собеседницу. Та была тонкой, невысокого роста, очень-очень худой. Её жидкая косичка только подчёркивала хрупкость девичьего тела. Серые глаза следили неотрывно за каждым движением мальчика. — У нас тут всякие бывают, но ненормальных по-настоящему ещё не завозили. Первым будешь. — Девушка протягивает холодную ладошку Лёве. — Ира. — Лё… ша, — в последний момент передумывает называть своё настоящее имя Хлопов, производя впечатление ещё более удручающее на обитательницу этого места. — Прекрасно. Чем провинился? — Поджигал волосы одноклассниц на уроке и хохотал, — Лёва присаживается на скамейку и вытягивает ноги. — А у вас тут есть чем заняться? Ира, не впечатлившись, устраивается рядом. — Есть дыра в заборе, можно через неё в город бегать, главное, до восьми вернуться. К Васе лучше не соваться, он вроде и нормальный, но если ты ему не понравишься — недолго тебе тут тусоваться. — Дыра в заборе? — широко распахнув глаза уточняет Лёва. — То есть, если кто-то потеряется, всем насрать? — Ну, не так уж много кто и теряется, — девчонка продолжала рассматривать свои ногти и любоваться остатками слезшего лака. — В прошлом году только Тоха с Мариной не вернулись, но говорили, что они не потерялись, а сбежали. Воспиталка потом в Старом городе их увидела, но подходить не стала. Хлопов почувствовал, как едва затянувшаяся бездна внутри начинает снова расползаться. — Почему? — Представь себе, сколько потом бумаг заполнять. Чокнешься, — равнодушно отвечает Ира. В машине Лёва снова мрачно молчит. Валентин Сергеевич, уловивший резкую перемену в настроении, сворачивает к первому попавшемуся бордюру и поворачивается к мальчишке. — Ну? — Там дыра в заборе, — помолчав, говорит Лёва. — Через неё они гуляют туда-обратно, поэтому пиявцу смысла нет сидеть у них в доме. И так все шлятся где попало, можно хоть у этой дыры их ночами караулить. Носатов закуривает и выдыхает дым в салон. Лёва морщится. — А с настроением что? — Ничего, — вздыхает он. — Сколько таких извращенцев у этой дыры караулит вместе с нечистью. Тут сначала забор бы заделать, потом зло истреблять. Доктор поднимает бровь и пристально смотрит на мальчика. Он вырос, отчётливо понимает Валентин Сергеевич. Вырос — и каким-то образом в идеалиста. Дыры ему в заборе заделывай. Сам весь поломанный, неустойчивый как покосившийся заброшенный дом, а всё туда же — спасать, исправлять, создавать. Затянувшись, Носатов продолжил смотреть на недоумевающего подростка. — Скажи мне… — откашлявшись, начинает он. — А зачем вы вот это всё делаем? Хлопов нахмурился. — Делаем что? — Ну вот это вот, — Валентин Сергеевич неопределенно машет рукой. — Стратилаты, пиявцы. — Людей спасаем, — уверенно отвечает Лёва. — А зачем мы их спасаем? — Носатов щелчком отправляет окурок за окно и поспешно поднимает стекло. — Как зачем, — теряется Хлопов, становясь похожим на взъерошенного воробья. На голове беспорядок, в голове, думает про себя доктор, тоже тот ещё бардак. — Жизнь человека — это самое ценное, что… Он осекается, глядя на скептическое выражение лица доктора. Вспоминает про тётю Ани Матвиенко, Веру, ещё пару человек — пиявцев — о которых он наверняка не знает, потому что Валентин Сергеевич поберёг его и не сказал. — Когда я пришёл в себя после корабля, — отстранённо произносит Носатов, разглядывая зеркало заднего вида, — у меня появилась миссия. Уничтожить как можно больше пиявцев, чтобы никто не пострадал. И всё. Я не буду заделывать дыры в заборе, которые должна заделывать администрация детского дома, а уж они про эту дыру в курсе, будь уверен. Зачем-то она им нужна. Я не буду ловить маньяков и педофилов, потому что для этого есть милиция… Я не договорил, Хлопов. — Лёва захлопнул рот. — Я пошёл у тебя на поводу в Невинномысске, о чём пожалел, потому что тебя видел бы ты себя со стороны, рыцарь без страха и упрёка. А надо было тебя взять за шкирку — и прочь из этого проклятого места. Это не наша задача и не наше дело, понял меня? — Но если мы можем помочь, почему не помогаем? — упрямо спрашивает Лёва и Носатов остро чувствует, как у него начинается мигрень от трогательно нахмуренных бровей и раздувающихся ноздрей. — Потому что это не наша работа. Давай по слогам? Не на-ша ра-бо-та. Наша работа — находить пиявцев, уничтожать их и идти дальше. — Я оставлял зимой вам заметку на кухне, вы её смяли и мы никуда не поехали. Доктор обречённо прикладывается лбом об кожаный руль. — Ты себя помнишь зимой? — бормочет он куда-то в приборную панель. — Помочь мне ты бы не смог, промахивался мимо мишеней. Ходить варёным можно и в Куйбышеве, не обязательно для этого куда-то ехать. Лёва обиженно откидывается на сиденье и отворачивается. — Я хочу спасать людей, — говорит он клумбе за окном. — А находить пиявцев, уничтожать и ехать дальше — это бред какой-то. — Ты ещё скажи тебе это не нравится, — хмыкает Носатов. — Может и нравится, — резко оборачивается Лёва. — Но я хочу, чтобы у этого был смысл. А так это… Как уборка территории. Убийство ради убийства, нет в этом никакого смысла. Что с нами, что без нас. — Жертв становится меньше, разве нет? — улыбка пропадает из глаз Валентина Сергеевича. — А смысл, если в заборе дыра? Доктор не отвечает. Они молчат какое-то время, слушают стук дождевых капель по стеклу, затем Носатов заводит машину. * Голубушка номер пять, она же Ольга Владиславовна, расположена беседовать ещё меньше. Чуть ли не с порога она уже принимает Хлопова с распростёртыми объятиями, разрешает документы подвезти позже, а дяде рекомендует не волноваться. — Что, уже? — растерянно спрашивает Носатов, глядя на то, как рюкзак Лёвы уносят в соседнюю комнату. Владиславовна приветливо улыбается, но это вызывает противоположный эффект и хочется спрятаться от неё подальше. Улучив момент, они договариваются, что Хлопов сбежит перед завтраком, предварительно разведав обстановку. Лёва, всё ещё подавленный разговором, невпопад кивает и торопится скорее оказаться в своей новой комнате. Он просыпается от того, что над ним нависает тень, дрожащая от злости. — Вон отсюда, дурная кровь! — шипит она. Хлопов потягивается в кровати и поворачивается на бок, лицом к человеческой фигуре, в детском жесте подкладывая ладони под щёку. — А то что? Идти мне некуда, трогать я тебя не буду. — С-с-с-случайно здесь оказался? — уличный фонарь высветил лицо ночного гостя и показался острый нос, маленькие бегающие глазки, и расползающиеся прожилки под веками. — Случайно, — зевнул Лёва и прислушался к собственному сердцебиению: так спокойно он не чувствовал себя уже давно. Он хихикнул от абсурдности ситуации — дома в безопасности не спится, не дышится, а в непосредственной близости от опасности иззевался весь. Пиявец, переместившийся подальше к двери, чтобы не так сильно мутило от близости к Хлопову, недоумённо спрашивает: — Что смешного? Хлопов закрывает глаза и слышит со стороны свой голос: — Ничего, забавно просто. Подумал, что не видать мне нормальной жизни — всегда буду на вас натыкаться, упырей, а вы всегда будете натыкаться на меня и узнавать. Ты же ведь не скажешь, кто тебя так? Мальчишка шипит, отрицательно качая головой, но Лёва уже этого не видит. Он спит и впервые за долгое время не видит сны. * — Ты что? — ошалело спрашивает Носатов, в ужасе прибавляя газу. Машину заносит на повороте. — Уснул, — весело повторяет Лёва и смеётся. — Честное слово, так устал за день, что даже не смог испугаться как следует. Валентин Сергеевич мрачно смотрит на дорогу, не в силах отыскать нужные слова. С парнем что-то не так, это он может сказать уже совершенно точно. Но что делать с ним не совсем понятно, потому как единственный выход — сдать в здание с жёлтыми стенами, под опеку неприветливых медсестёр. — Я закурю? Не дожидаясь ответа, Лёвка вытаскивает из кармана Носатова пачку сигарет и прикуривает. — Ты ж спортсмен, — неубедительно ворчит доктор. — Капля никотина убивает лошадь, все дела. — Так спортсмен или лошадь? — выдыхает Хлопов и пропускает пальцы сквозь отросшие волосы в вялой попытке причесаться. Валентин Сергеевич вдруг видит их тандем со стороны. Ни во что не верящий врач, борящийся с приступами подагры и алкоголизмом, подросток, с каждым днём всё более похожий на криминальный элемент с местного неблагополучного района. Он подавил желание развернуться и сдать Лёву подальше от собственных проблем к голубушке номер раз и то — дыра в заборе не гарантировала Хлопову безопасность. — Думаете, наверное, что лучше бы я действительно оказался в детдоме? — как почувствовав, спрашивает Лёва с кривоватой улыбкой. — Нет, — срывающимся голосом быстро реагирует доктор. — Думаю, когда я упустил твоё воспитание и должен ли бы был его ловить. — Не должен, — успокаивающе отвечает Хлопов. — Но честно? Я думаю нам пора заканчивать. Впереди показалась гостиница. — Заканчивать что? — наклоняет голову вправо Носатов и высматривает под передними колёсами бордюр. — Охоту, — Лёва, пользуясь остановкой, вылезает из машины и говорит в открытую дверцу: — Хватит с нас, вы так не считаете? И доктор с ним всецело согласен. * Стратилата Валентин Сергеевич находит сам. Ровно в момент, когда доктор врывается с криками к «потерявшей бедного мальчика идиотке», или Ольге Владиславовне, он застаёт следующую картину: присосавшийся к ней рыжий парнишка отрывается от тушки с хлюпаньем и яростно верещит. Не успев накинуть на него сеть, застрявшую где-то на дне сумке, доктор едва уворачивается от стула, летящему ему прямо в голову. — Да какого… Ему в руку когтями впивается мелкая девчонка. — Пусти! — орёт он, дёргается, стряхивая малявку, и врезается в огромного мужика. Ольга Владиславовна блаженно улыбается, развалившись в кресле. — Это наш завхоз, Олежа, — говорит она и странно смеётся, подперев щёку. — Зря ты это всё затеял, мужик, — по-доброму обращается к Носатову тот и немедленно демонстрирует свой настоящий облик. * Когда Лёва открывает дверь гостиничного номера, он сначала слышит запах крови, собачьей шерсти и пота, и только потом видит полумёртвого Носатова. Перепугавшись, он втаскивает его в комнату и снимает пальто. На промокшей насквозь рубашке расползается бордовое пятно. — Валентин Сергеевич, — свистящим шёпотом спрашивает Лёва, пытаясь унять дрожь в руках. — Что мне сделать? — В одном ты точно был прав, — устало выдыхает Валентин Сергеевич и морщится от боли, пытаясь растегнуть пуговицы. — Надо заканчивать. Лёва закусывает губу. — Тащи аптечку, чё встал, — шипит Носатов. На пол летит рубашка и только сейчас виден масштаб бедствия: доктор похож на иллюстрацию выражения «живого места не осталось». — Обратно за рулём ты, — кряхтит он, пытаясь прислониться спиной к кровати. Не рассчитав силы, он ударяется о железную перекладину и не может сдержать вопль. — Давайте я отвезу вас к врачу, — неуверенным голосом говорит Лёва, внутренне ругая себя за этот тон. — Нет. Носатов закрывает глаза и устраивает свою бедную голову на матрасе. В ушах звенит. — Это был не вопрос, — твёрдо произносит Хлопов и сжимает кулаки. — Я сейчас вам помогу спуститься. — Нет. — Валентин Сергеевич… — Я сказал нет. Лёва сжимает челюсть. — Сейчас я помогу надеть вам рубашку. Валентин Сергеевич смеётся. — Вот ведь… На свою голову. Хлопов, не слушая отрывистые фразы доктора, помогает ему с пальто, плюнув на попытки одеть рубашку. — Опирайтесь. — Он помогает приподняться доктору и едва не падает под тяжестью чужого тела. Вместе они делают пару шагов к двери, Лёва — сосредоточившись и поджав губы, Носатов — на пару секунд прикрывая веки и нехотя поглядывая под ноги. — Слышишь меня, Хлопов, — кашляет на переднем сидении доктор. — Никакой больше охоты. — Я первый предложил, — поворот, ещё поворот, главная дорога, светофор. — Единогласно, — с лающим смехом отвечает ему Носатов. * В больнице они рассказывают про нападение хулиганов. Хлопов для убедительности пускает слезу и сокрушается так, что медсестра всовывает ему шоколадную конфету и просит не переживать так сильно: подумаешь, перелом рёбер и сотрясение мозга. И не таких на ноги ставили, маленький. Лёва чувствует себя кем угодно, только не маленьким. Но на душе становится теплее, когда он осознаёт, что всё. Никакой больше охоты. Никогда. * Сочинение на тему «Кем я хочу стать, когда вырасту». Лев Хлопов, 8б класс. Некоторое время назад я думал, что хочу стать профессиональным спортсменом — футболистом. Я мечтал оказаться в Олимпийской сборной, забивать решающие голы и быть в команде с настоящими фанатами своего дела. Не так давно я понял, что моё призвание — помогать людям. Мой дядя — врач, он каждый день спасает людей то от простуды, то от куда более серьёзных болезней. Однажды он работал в летнем лагере и помогал ребятам восстановиться от самых разных травм: в ту смену были и ожоги, и даже переломы. Но врачом я быть не хочу. К сожалению, я не силён в биологии или химии, хотя стараюсь но мне это не так интересно. Я много думал о своей будущей профессии и понял, что хочу стать следователем. В нашей стране не должно быть места преступлениям, а те, кто всё-таки их совершил, должны понести наказание. Не знаю, получится ли у меня стать хорошим специалистом но я буду очень стараться. Меня вдохновляет мысль, что всё тайное становится явным. Это значит, что рано или поздно мы всё узнаем. [красная ручка] Лев, очень хорошо! Попробуй отыскать свои ошибки самостоятельно. Подсказка: пунктуация. * Май и июнь пролетают незаметно. Лёва исправно делает завтрак, подсовывает по утрам Носатову обезболивающие и витамины, отвечает на звонки Любушки, когда в выходные дни Валентин Сергеевич игнорирует общественность, и ходит на тренировки. Тюрин по-прежнему страшно раздражает, но с ролью друга справляется неплохо — даёт списать химию, даже пригласил на ужин с его родителями, чтобы Лёва смог расспросить папу Феди, следователя по особо важным, про профессию. Услышанное только укрепило его желание пойти дальше и попробовать поступить на юридический, а лучше — в милицейскую академию в Москву. — А я хочу стать почвоведом, — застенчиво объявил Тюрин тем же вечером и заработал неодобрительный взгляд от обоих родителей. — Не приведи Господь тебе завести детей, Хлопов, — обратился к Лёвке отец Феди. — Они могут вырасти и захотеть стать почвоведами. — Могло быть и хуже, — меланхолично ответил Лёва. — Он мог захотеть петь. Все засмеялись. Тюрин заунывно начал подвывать что-то из «Кино», пока на него не зашикала сестра. В июле он натыкается на Аню Матвиенко в парке аттракционов и на секунду забывает как разговаривать членораздельно. — Привет, — не дожидаясь приветствия, слабо улыбается Аня. — П-привет. — О, Анька, здорово! — подлетевший от киоска с лимонадом Федя, кажется, искренне рад её видеть. — Как твои дела? Они гуляют втроём до самого вечера, пока Тюрин не уносится до комендантского часа домой. Оставшись наедине, Лёва снова начинает нервничать. — Я хотела сказать тебе спасибо, — вдруг обнимает его Аня и Хлопов расслабляется. — Не буду спрашивать тебя, что это было, потому что не хочу знать, но… Знай, что я тебе благодарна. Лёва кивает. — Увидимся ещё как-нибудь? — Вряд ли, — качает головой Матвиенко. — Тоня про тебя мне все уши прожужжала, не хочется с ней ругаться. — Наверное, я никогда не пойму девчонок, — бормочет Лёвка. Матвиенко на это только хохочет и, махнув на прощание рукой, исчезает в сумраке куйбышевских дворов. Дома он рассказывает обо всём Носатову и тот только закатывает глаза. — Ага, не увидитесь, как же. Жди звоночка, Хлопов. — Но она сказала… — Любушка мне тоже сказала, после того, как я опять якобы запил, что не пустит меня на порог кабинета — и смотри-ка! Названивает мне с вопросами про здоровье, уже даже ты с ней задолбался общаться. Чай мне сделай, не мельтеши. Август дарит жителям Куйбышева жару и плавящийся асфальт. Матвиенко, разумеется, позвонившая ему через три дня, зовёт ребят съездить поплавать на деревенский пляж. Задремавший в электричке Хлопов просыпается от брызнувшей в лицо питьевой воды стараниями Феди и хохота компании. — Ну я вам сейчас!.. Они выбегают на нужной станции и промокают насквозь в следующие пятнадцать минут, не удосужившись переодеться в купальники. — Лёва! — орёт Аня, — не мочи мне волосы! Тоня мрачно смотрит на веселящуюся компанию с берега, отказываясь принимать участие во всеобщем веселье. — Поздно! — верещит Тюрин и прыгает в воду, разбрызгиваясь на всех вокруг. Хлопову кажется, что он никогда по-настоящему не был так счастлив безделью. Нет ничего удивительного в том, что таким, как он, счастье положено порционно, по ложке в год, и если превысить норму — катастрофа. Когда Лёва находит в сентябрьской газете, по привычке листая печатные издания в поисках чего-нибудь странного, статью про жестокое убийство школьницы в Калинине, он едва не пропускает её. Но что-то привлекает внимание. Он видит расплывающиеся перед глазами строки «РОСТОВСКИЙ МАНЬЯК СМЕНИЛ ЛОКАЦИЮ? Анастасия С., 15 лет. Найдена в г. Калинин с перерезанным горлом и колото-резаными ранами» и не может отделаться от неприятного чувства. Хлопов переводит взгляд чуть выше и видит улыбающуюся Анастасийку на чёрно-белом фото. * — Мы должны туда поехать, — говорит Лёва и швыряет на стол газету. Валентин Сергеевич угрюмо берёт её в руки и, не открывая, уточняет: — Ты уверен? — Посмотрите на фото. Присвистнув, доктор спрашивает: — Почему ты думаешь, что замешана нечисть? Лёва присаживается на краешек стола и быстро проводит ладонью по лицу, рвано выдыхая. Он не знает, как подобрать слова и объяснить, что вот уже полтора месяца он видит во сне Лагунова. Который презрительно смотрит на него и говорит: Калинин, улица Академическая, дом семнадцать. И, в сущности, больше ничего. Сергушина появляется где-то в середине сна и обвивает Валеру руками, прощаясь. ну и как ты без меня теперь будешь глупенький ты же не справишься а игорь один не сможет тебе нужна помощь лагунов ну что ты делаешь дурачок А в самом конце Анастасийка подходит к Лёве, берёт его за руку и сжимает так, что он чувствует наяву прикосновения. хлопов не смей отворачиваться помни кто тебя спас — Мне снятся сны? — наугад пробует Лёва. Доктор раздражённо фыркает. — Мы это уже проходили. — Уже давно. — И что же ты молчал? — злится. Лёва пожимает плечами. — Всё было слишком хорошо, — горько говорит он. * Хлопов звонит Матвиенко и говорит: — У дяди дела появились в Калинине, я с ним поеду. Не теряйте меня с Федей, хорошо? — просит он, параллельно набивая в рюкзак как можно больше вещей. Парадоксально ему хочется забрать эту жизнь с собой, но Лёвка не понимает как. — Лёв, — сонно произносит Аня. — Двенадцать ночи, меня чуть родители не прибили. Калинин же не на краю света находится, чего ты в самом деле. — Извини, — неискренне извиняется Лёва, прикрывает ладонью глаза и сдерживается, чтобы не всхлипнуть. — Всё в порядке? — тихо спрашивает она, шурша одеялом. Хлопов слышит, как она щёлкает переключателем. — Помнишь, я рассказывал тебе про друга детства? — не реагируя на вопрос, задумчиво говорит Лёва и смотрит на обложку блокнота. — Он тоже в Калинине живёт. — Здорово, — говорит Аня. — Увидитесь, значит. Ты же ему наберёшь? — Ага. Или нет. Спокойной ночи. — Спокойной ночи. * Они выезжают рано с утра. Носатов на каждую колдобину реагирует недовольным бурчанием, а туман на дороге ни коим образом не способствует улучшению его настроения. Лёва безо всякого выражения пялится на извивающуюся дорогу. Радио то и дело прерывается, но где-то рядом с Арзамасом устанавливается постоянная волна и они попадают на «Меридиан». Лёва плюётся и порывается переключить, но Носатов убийственным взглядом пресекает все попытки, пару раз хлопнув по руке. А мне опять твой голос чудится, Жизнь моя, боль моя, Быть может, наша встреча сбудется, Ведь так мала Земля. — Ну по-человечески прошу, давайте переключим, — заныл Лёвка. Игнорирующий все увещевания Носатов издевательским голосом присоединяется к голосу на радиоволнах и дотягивает песню до конца. — Выше нос, Хлопов, — расправляя плечи, громко говорит Валентин Сергеевич. В салон машины из приоткрытого окна врывается сырой ветер. — За пару дней обернёмся. Лёва не реагирует. В голове у него стучат слова из треклятой песни. В твоём окне зажжётся свет, Но этой улицы на свете нет. А если есть? * Когда Лёва встречается глазами с трясущимся от лихорадки Лагуновым, он забывает как дышать. Не так он представлял себе эту встречу, совсем не так. В ней не было сетей, святой воды, серебра и почти змеиного больного шипения. — Чтоб меня, — слышит он за спиной поражённый и задыхающийся голос доктора. Лёва молчит и не может отвести взгляд. Ему чудится, как у Валеры дёргаются уголки губ в несмелой ухмылке. — Ну привет, Лёва.