Часть 4

во сколько сегодня закат? я чую, пора убивать если отходишь ко сну я в твою дверь постучу ________________________ Март, 1982. Куйбышев D=b2–4ac Сразу после новогодних праздников всё закрутилось, завертелось и дни слились в один. Отвыкший от школьных будней, Хлопов даже не пытался наладить с одноклассниками отношения, сам до конца не понимая, хочет ли он видеть кого-то из них своим другом. — Друзья, Лёва, это роскошь для тебя, — поучительно вещал Носатов, вечерами приходящий с работы и падающий от усталости в кресло. — Чем больше у тебя близких людей, тем больше ты уязвим. А ты теперь охотник. Хлопов, истосковавшийся по тому, что значит «быть в команде», делал вид, что согласен, но проблема была совсем в другом: он никак не мог представить о чём ему разговаривать с другими мальчишками. Ни один из них не мог даже близко понять, что он пережил, а их интересы были настолько примитивными, что Лёва диву давался, как они живут. Кроме того, ни одна одноклассница его не заинтересовала, хоть подсаживающаяся каждый урок к нему за парту Аня Матвиенко и могла бы претендовать на частичку внимания. Вопросы романтического характера Лёва похоронил ещё до ухода из дома, а дружить с девчонками казалось ему чем-то из разряда фантастики. Даже существование вампиров не смогло поколебать это убеждение. Матвиенко это не останавливало. С упорством олимпийского спортсмена она стремилась к цели, которая отодвигалась от неё каждый урок всё дальше и дальше, к краю стола. Она томно вздыхала, краснела, но не сдавалась. — Ты смотрел «Собаку Баскервилей»? — грудным голосом как-то раз спросила она, поправляя крепкую косу. У неё у единственной в классе были цветные ластики, которые она ненароком разложила рядом с пеналом. Все знали, что папа Ани — военный и из заграничных командировок тащит в дом для любимой дочери кучу разных подарков. «У неё даже есть джинсы», с завистью болтали девчонки на переменках. «А жвачку видели? Ро-зо-вая», с придыханием от волнения говорила Полная Тоня. Хлопов мысленно так её и окрестил, переживая, что однажды попросит карандаш или ручку — и случайно так обратится. Несмотря на то, что дружить ни с кем особенно не хотелось, портить отношения тоже не представлялось привлекательной перспективой. — Не видел и не собираюсь, — ответил Лёва и с ужасом заметил мечтательный взгдяд, направленный прямо на него. Что бы он не говорил, всё воспринималось через призму грёз и мечтаний. А вот футбольная секция оказалась унылой. Тренер с обвисшим пузом даже на грубые нарушения свистел без энтузиазма, вяло слюнявил ярко-оранжевый свисток, а ребята, едва шевелясь, изображали активность. «Так дело не пойдет», решил Лёвка и аккуратно начал наводить порядок. Тренер, Михал Михалыч, напрягся. — Ты откуда это такой нарисовался, Хлопов? — с подозрением спросил он спустя две тренировки, когда ребята, затравленные воплями новенького мальчишки, бежали пятый круг. Лёвка, запыхавшись, взял паузу и сделал вид, что не может отдышаться. Сам он пытался решить — что ему отвечать? Что бы сделал Валентин Сергеевич? «Не ходил бы на футбол», услужливо подсказал ему внутренний голос. — Со двора, — не найдя варианта лучше, ответил он, согнувшись с опорой на колени. Он давно не чувствовал себя настолько хорошо. Тренера ответ удовлетворил и он засвистел, призывая разогнуться и бежать дальше. С успеваемостью, впрочем, дело было куда хуже. Он исправно делал домашние задания, тем более, никто его не отвлекал весь февраль — в больнице было чем заняться и Носатов как бешеный носился туда-обратно на работу, — но времени не хватало. Проблема стала настолько заметна, что местами начали раздаваться смешки на уроках, глумливые шепотки. Лёва старался не обращать внимание, но стрелял недобрыми взглядами в каждого посмевшего открыть свой рот. Это помогало, но не надолго. В какой-то из дней к нему на перемене подсела Полная Тоня и, глядя своими карими и добрыми глазами, спросила: — Ты второгодник? Лёва поперхнулся. — Да н-нет вроде, — вытаращился он. Полная Тоня захрустела яблоком. Сок попал на её рубашку, она недовольно его втёрла в ткань, облизнув большой палец. Лёва поморщился. — Мы поспорили с ребятами, сдашь ты контрольную или нет. — На что поспорили? — поднял бровь Хлопов. Тоня откусила ещё кусок и старательно начала жевать. — Да так. Кому достанутся конфеты с чёрным хлебом, которые Анькин папа ей привёз из Риги. Она хочет чтобы мне, так что ты постарайся. Сильно обидевшись, Лёвка с каменным лицом повернулся к ней и посмотрел в упор. Задетое самолюбие перевесило нежелание конфликтовать. — Да чтоб она провалилась, ваша Анька со своими конфетами, — буркнул он и, удовлетворившись ошеломлённым видом Тони, уткнулся в учебник математики. Тот самый, который в другой жизни он по-прежнему бы использовал как подставку для моделей самолётов. От Матвиенко его даже это не избавило, скорее, придало её влюблённости необходимый оттенок невзаимности, дающий карт-бланш для публичных страданий. Теперь она преданным зрителем сидела на стадионе, делала вид, что читает, но неотрывно следила за бегающим по полю Хлоповым. Носатов, который вечерами мог прийти в благоприятное расположение духа только благодаря этим историям, ржал: — Что хуже — Лихо или Матвиенко? — Матвиенко, конечно, — отвечал сразу Лёва и ёжился. Привыкший к незаметному существованию, прятавшийся в тени взрослых (и даже его кратковременный период зависимости от крови пришёлся на поклонение темному стратилату и стремлению не высовываться), Хлопов не понимал, что ему делать с таким пристальным вниманием. Быть лидером — это одно, но к такому он оказался не готов. — Эй, сердцеед, — не выдержал однажды тренер. — Сделай что угодно, но убери девку с трибун. У меня до вас младшая группа её пугается, спрашивает, не украдёт ли тётя их по дороге домой. Сидит днями напролёт. — И что вы им отвечаете? — под смешки однокомандников спросил Лёвка. — Что украдёт, конечно, если будут плохо играть. — Михал Михалыч всхохотнул и почесал лоб. — Короче, действуй, Хлопов. Стоявший рядом Федя Тюрин наклонился к его уху: — Погулять пригласи после трени, — великодушно посоветовал он и пригладил лезущую чёлку. — А там разберёшься. Лёва поблагодарил за совет и с чистой совестью его проигнорировал. Сторонник не разбираться ни с чем, что связано с чувствами, он ещё недели две собирался с мыслями, даже неожиданно для себя написал проклятую контрольную на четыре, но беда подкралась незаметно. На дворе стоял март, когда вернувшийся с работы Валентин Сергеевич встал посреди их жилища и сообщил: — У нас проблемы. Лёвка отвлёкся от тетради и поднял голову. — Сегодня в морг привезли твою эту, Матвиенко. Валентин Сергеевич мрачно смотрел на опешившего Хлопова. — Ч-что? — Важно другое, — перебил его доктор. — Я не стал тебе говорить вчера вечером, сам бы в школе узнал — все плачут, такая потеря, давайте обнимемся. Но дело в том, что сегодня тела уже не было! Говорят, летаргический сон — девочка проснулась в морге и попросилась домой, дежурный чуть не откинулся на месте. Половину дня убили на выяснение обстоятельств, прибегала твоя свекровь-истеричка… Лёва закатил глаза на эту неуместную подколку, простив её только потому, что Носатов был очень уж взволнован. — Мне пойти её навестить? — деловито поинтересовался он, уже готовясь одеваться на выход. — А зачем? — пожал плечами Носатов. — Посмотрим, сядет ли она с тобой за одну парту. * В следующий же понедельник Матвиенко впервые садится за первую парту, вся прилизанная и причесанная. Как никогда примерная. Она проходит мимо Полной Тони, удивлённо хлопающей ей вслед глазами, не смотрит на Лёву и знает все ответы на вопросы учителей. Видимо, она чувствует его взгляд, прожигающий затылок, потому что к пятому уроку она оборачивается, поправляя красный галстук, и понимающе улыбается. * На перемене Лёвка схватил её за локоть и отвёл вырывающуюся девчонку в сторону. На них зыркнула учительница из параллели, но всё же прошла мимо. — Привет, — безмятежным голосом поздоровался он, а сам напряжённо глядел на её лицо, подмечая бледность и выступившие сосуды на висках. В глазах застыло недоумение, её лихорадило. Матвиенко судорожно вдохнула и нерешительно провела языком по верхней губе. — Отпусти меня, Хлопов, — отрывисто попросила она. — Я себя плохо чувствую. Её прошиб пот, затряслись руки. Выглядела она неважно. — Пойдем к медсестре? Я помогу, — настаивал он. Аня отшатнулась. — Ты что, не понял? Оставь меня в покое, — оборвала она его и с этими словами побежала в женский туалет. Лёва задумчиво потрогал крестик на шее и заправил его за воротник. * На химии он перелил в пробирку остатки святой воды, которую таскал с собой в рюкзаке по привычке — как и нож с оберегом, врученные ему доктором в подарок на Новый Год. Он дождался, когда учительница отвернётся, а все остальные окажутся, в основном, заняты своей работой, и опрокинул на Матвиенко колбы и пробирки. — Простите, извините! — всплеснул он руками, собирая осколки. Вдруг сверху раздался вопль. Аня яростно повернулась к нему, и на долю секунды он увидел блеснувшие красным глаза.​​ Она мстительно усмехнулась. — Светлана Витальевна, у меня кожа горит, — в следующее же мгновение захныкала она. — Новенький меня обжёг! Класс возмущенно вытаращился на Хлопова. * — Детская комната милиции! Ты понимаешь, что это значит? Григорий Юрьевич хочет поставить тебя на учёт! Разговор зашёл в тупик. Лёва сидел в кабинете директрисы, безучастно осматривая стены кабинета. Грамотами была завешена вся комната, над входом оставалось место для фотографий выпускников прошлых лет, но и оно с каждым годом стремительно заканчивалось. — Послушайте, этого больше не повторится. Ну перепутал мальчик лево и право, опрокинул пробирки. Подумаешь, обожгло руку, до свадьбы заживёт, — как можно спокойнее заговорил Носатов. В любой другой ситуации это звучало бы ужасно, этакая семейка девиантов, но так как оба знали контекст ситуации, ничего лучше придумать не удалось. Впрочем, для директрисы и это звучало соответствующе: так, будто перед ней будущий уголовник, которого надо срочно сдать на коррекционные мероприятия. — Ну перепутал? — разъярённо заверещала она. Гневной выглядела даже складка на лбу. — Сейчас он перепутал одно, а завтра что перепутает? — Другое, — брякнул Лёва. Директриса широко распахнула глаза и уже открыла рот, чтобы сказать явно что-то едкое, как Валентин Сергеевич обратился к Лёвке: — Выйди на минутку, — и он активно закивал в сторону двери. — Что вы себе позво… — начала возбухать женщина, но была остановлена небрежным жестом доктора. От возмущения она чуть не задохнулась. — Сейчас вы мне выскажете, дайте ему только в коридор выйти. Что встал столбом? Лёвка, давай, не дури. Подожди снаружи. Хлопов, прищурив глаза, нехотя поднялся с неудобного стула и, схватив рюкзак, скрылся в коридоре. С одной стороны, он понимал, что нарушил все инструкции Носатова и решил сразу в школе проверить свои гипотезы, с другой — он же их подтвердил? Правда, не ожидал, что папа Аньки поднимет такой вой и начнёт требовать отчисления Хлопова всего лишь за маленький ожог на руке. не то, что сделали однажды с ним. всего лишь рука. она и половины не почувствовала, что чувствовал он. С другой стороны, вздрогнул он, а вдруг стратилат где-то в школе? И он так глупо подставился. Теперь ходить оглядываться, всех подозревать. Вот тебе и нормальная жизнь. Наконец, двери открылись. Успокоившаяся директриса провожала Валентина Сергеевича как своего давнего знакомого. — Ну вы бы сразу с этого и начали, — охала она, встав на порог кабинета и раскачиваясь на носочках от переполнявших чувств. — Бедный мальчик. Хлопов, — строгим голосом обратилась она к нему. — Последнее китайское предупреждение: в этот раз тебя простили, с Матвиенко я разберусь. Но я за тобой слежу, понял? — Понял, — глядя в пол с притворным раскаянием, ответил Лёвка. Доктор изобразил отеческий жест и взъерошил ему волосы. Хлопов постарался не отпрыгнуть от таких проявлений в сторону и сжал зубы, мечтая, чтобы этот день закончился. — Свободен. Всего доброго, Валентин Сергеевич! Мама моя к вам послезавтра зайдёт, — мягким голосом обратилась она к доктору. Уже по дороге к дому Носатов от души влепил ему подзатыльник. — Идиот, — рявкнул он. — А если бы тебя там и сожрали? — Я дурная кровь, — потирая затылок, огрызнулся Хлопов. — Никому не интересен. — Я бу-бу-бу, — передразнил его Валентин Сергеевич. — Вскрыть глотку всё равно за такие проделки тебе могут. Она поняла, что ты знаешь или нет? — Не уверен, — задумчиво протянул Лёва. Мимо остановки пронесся автобус, забирая с собой надежду на комфортную дорогу домой в тепле дребезжащей развалины. Юноша грустно потащился дальше, раздражающе шаркая ботинками. Доктор зажмурился и мысленно досчитал до трёх. — А что вы сказали директору? — Что у тебя умственная отсталость, которую ты отлично скрываешь, потому что она проявляется только в присутствии женщин, — не меняясь в лице, выдал доктор. Лёва заподозрил, что это недалеко от истины, только Носатов вполне мог не уточнять, а остановиться в начале предложения. — Твоя задача была просто понаблюдать за ней в школе. А я сказал, что разберусь. Уже вызвал твою Матвиенко на приём, якобы проверить нет ли риска повторно впасть в глубокий сон, — тем временем недовольно продолжал Валентин Сергеевич, утомившись от разбора полётов. Он остановился у печатного киоска. — Вечером сидишь и проверяешь подозрительные новости нашего городка, — бросил он Лёвке через плечо, протягивая деньги продавщице. — Никакого футбола на эту неделю, это слишком опасно. * Долго ждать развития событий не пришлось. Этой же ночью, пока Лёва корпел над газетами и пытался между строк найти информацию о странных исчезновениях и убийствах, раздался звук скрежета ногтей по металлической двери. — Открывай, Лёва, — пропел кто-то снаружи. Невыспавшийся Валентин Сергеевич вылез из своего угла и мрачно посмотрел на мальчика. На его щеке отпечатался след от подушки. — Ей-богу, я думал у тебя поклонницы начнут дежурить под окнами на пару лет позже. — У нас нет окон, — язвительно ответил Лёва, схватив из ящика под столом кол. — А у любви — преград, — Носатов снял со стены арбалет и, пыхтя и матерясь, зарядил его. Шум за дверью нарастал. — Двадцать одна смена подряд, первый выходной за три недели! — бубнил он, подбираясь к двери. — И, сука, сначала на ковёр вызвали в школу, затем разбудили среди ночи. Кто там? — проорал он. Послышалось шуршание и гул, как будто кто-то советовался друг с другом. — Друзья Лёвы, — неуверенно сказал мальчишеский голос. Хлопов нахмурился. Видимо, Аня быстро постаралась набрать себе тушек-союзников после произошедшего в классе. — Друзья Лёвы не охренели в два часа ночи приходить? — грозно рявкнул Носатов. — Откройте нам, — пропищал кто-то совсем маленький. Лёва похолодел: он ещё ни разу не видел пиявца младше одиннадцати лет, если считать тех, кого он смутно помнит по лагерю, а по голосу ребёнку было не больше восьми. — Мы всего лишь хотим поиграть, да, ребята? — Да! — в ответ раздался стройный хор. Валентин Сергеевич горестно вздохнул. — С утра позвоню в школу и скажу, что ты заболел, — со свистом втянул он воздух и постучал задумчиво по дверной ручке. Ему тут же вернули стук сразу все «поклонники» Хлопова, навалившись на дверь. Та затряслась, но устояла. — Я же, пожалуй, возьму отгул. Не всё мне столько работать, притомился. С этими словами он, с оружием подмышкой, ушёл к себе в комнату и укрылся одеялом. Хлопов продолжал неверяще смотреть ему вслед, оставшийся один посреди коридора с деревяшкой в руке. — Вы что, серьёзно? — А что ещё делать-то? — раздался его голос из темноты. — Ну можешь ещё, конечно, со своими друзьями пообщаться, но не советую. Утром они уползут, а мы решим, как быть. Лёва нерешительно покачался на месте, закусив нижнюю губу, а потом плюнул и плюхнулся на диван. Спать всё равно он не сможет, а стоять целую ночь — так себе идея. Он закрыл глаза и попытался вспомнить, как вёл себя сам, дежуря под неприступными стенами из простыни. Каждую ночь, притрагиваясь к потускневшей от сотни стирок белой ткани, и шёпотом уговаривая кое-кого проявить гостеприимство. — Впусти нас, Лёва, — как будто специально улучив момент, провыла Аня. За стенкой раздалось бурчание, затем шаги. Носатов демонстративно хлопнул дверью своей комнаты и всё стихло. — А скажешь, кто стратилат? — лениво попробовал Хлопов. Ну вдруг. — Ради меня? До утра не доносилось ни звука. * — Погнали, — отхлебнув кофе, начал Валентин Сергеевич. — Что удалось найти в газетах? Хлопов зевнул. — Ничего особенного. Пропал инженер с Техмаша на прошлой неделе, пишут, что с собой унёс три оклада. Не наш профиль. — Маловато унёс. — Ага, — Лёва заглянул в записную книжку. — Ну, вот ещё, в Водниках помирает скот, пишут, что земля отравлена, но вдруг кто-нибудь питается кровью животных? — Не-а, — задумчиво протянул Носатов. — Вряд ли. Что ещё? — В Ленинском районе в районе сада убили старушку… А, вот что — в больнице на Молодогвардейской ограбили процедурный кабинет. Валентин Сергеевич скептически на него посмотрел. — Ограбление века. Боюсь представить, какой улов, — хмыкнул он, делая последний глоток и оставляя чашку ближе к раковине. — Кровь, — предположил Лёва. — Вы позвоните, мол, я врач такой-то из больницы такой-то, нужна ли помощь в восстановлении кабинета? — Врач, а не уборщица. Ладно, сейчас сообразим. — Носатов подумал и с негромким «должно прокатить» подтянул к себе телефонный провод. Хлопов продолжал водить пальцем по желтоватой бумаге и подчеркивать ручкой то, что вчера вечером упустил из вида. — …да-да, Валентин Сергеевич Носатов, это я. Ага. Ну, что вы, мне только в радость вам помочь, Наташа, можете пациентов к нам пока направлять. А известно, кто это был? Только кровь? Жуть какая, весеннее обострение не дремлет. Ну давайте, я пока подготовлю начальство, что пару дней мы вас подхватим. — Он повесил трубку, не дослушав благодарную Наташу. Доктор вытащил из переднего кармана куртки пачку сигарет и задумчиво покрутил её, разглядывая упаковку. — Пятёрка, Хлопов. За внимательность. — Он прикурил от спички и потряс запястьем, чтобы она потухла. — Пойду прогуляюсь до кабинета, сам на всё посмотрю, а ты сиди дома и не отсвечивай. Боюсь, Аня твоя так просто не откажется от идеи тебя покалечить. Лёва со стоном приложился лбом к стопке газет. — Не страдай так громко, — обнадёживающе толкнул его в плечо Носатов. — Считай это внеплановыми каникулами. Вернулся Валентин Сергеевич под вечер. — Хорошая новость и плохая. С какой начать? — С плохой, — оторвав голову от подушки, пробормотал Лёва. Ему весь день хотелось спать после нервной ночи. Он так и не сомкнул глаз, прислушиваясь и дёргаясь от каждого непонятного звука. — Тебе повезло, у меня их как раз несколько, — Носатов скинул куртку на спинку кресла и уселся в него. — Номер раз: если Матвиенко — это девочка с чёрными волосами и косой, которой можно задушить, то она сидит на крыльце и явно нацелена на второй акт мюзикла «Лёва Хлопов и его друзья». — Зашибись, — поморщился Хлопов. — Я тоже в восторге, — кивнул доктор. — Новость номер два заключается в том, что когда я пришёл в больницу, меня заверили, что всё в порядке и помогать не надо. Но медсестра выглядела очень испуганной, так что я пришёл к заведующей отделением и решил узнать, в чём дело. По голосу Лёва понял, что что-то не то. — И? — уточнил он после затянувшейся паузы. — И заведующая не то, чтобы была счастлива видеть меня и мои обереги, скажем так. Оказаться завёрнутой в сеть ей тоже не помогло порадоваться нашей встрече. — Они строят пищеблок в больнице? — встрепенулся Хлопов. — Поэтому они грабят процедурные кабинеты? — И да, и нет. Заведующая отделением носит фамилию Матвиенко. Лёва приподнялся на локтях и молча посмотрел на доктора. Тот продолжил, закинув ноги на стол. — Я спросил её, не родственница ли она Григорию Матвиенко. Оказалось, это его сестра. Когда я спросил, кто стратилат, она отказалась говорить. Мальчик приготовился к худшему. — Вы её… Валентин Сергеевич наклонил голову вправо, с осуждением глядя на подростка. — Она на меня напала, — резко сказал он. — У меня не было времени искать в ней добродушие и человеколюбие. Лёва спрятал лицо и постарался дышать. — Вы что-нибудь узнали? — неразборчиво спросил он, отняв одну ладонь от лица. — Немного. Тот, кого мы ищем, заезжий тип. Кто-то, кто приехал полтора месяца назад. И скорее всего, за нами. Хлопов сполз с дивана и подошёл к вешалке. В комнате похолодало и захотелось набросить на плечи куртку, чтобы немного согреться. — Хорошие новости будут? — ровно спросил он, запрещая себе думать про бедную тётю Ани. ты её не знал, не видел и не узнал бы (и не узнаешь), забудь забудь забудь — Мы всё ещё живы, — с этими словами Носатов отправился к холодильнику. * Ночные бдения продолжились. К четвёртому разу Лёва вышел с утра на ступеньки перед их жилищем, увидел сидящую под дверью бледную Матвиенко, которую затрясло от его присутствия, и сухо спросил: — Ну и зачем это всё? Аня непонимающе моргнула. — Так надо, — просто ответила она. Он спустился и присел поодаль от неё. — Приказ есть приказ, — в никуда сказал он. Холодный мартовский воздух призывал как можно скорее вернуться в дом, но делать было нечего. Они помолчали ещё какое-то время. — Пойдём в школу, — он протянул ей руку, затем вспомнил, почему Аню едва не выворачивает от него, и скорее убрал. Девочка вяло кивнула и двинулась в сторону дороги. Они шли на приличном расстоянии друг от друга, наблюдая друг за другом по очереди. Вдруг Лёве пришла в голову странная идея — ведь он мог тогда, в Буревестнике, отдавать себе отчёт в некоторых ситуациях? И действовать наперекор другим пиявцам? Вероника вон вообще их умудрилась предать, а ведь он чувствовал, что хозяину не стоило её обращать… Лёва поёжился от собственных мыслей. Хозяин, ну да. а кто он ещё — Аня, — позвал он, остановившись. Матвиенко с едва заметной тревогой на него оглянулась и тоже осталась стоять. — Ты знаешь, что такое дурная кровь? Она осторожно кивнула. — Я знаю, ты не можешь мне помочь найти твоего хозяина и не будешь этого делать. Но что если ты спросишь у него, может ли он меня обратить? — Лёва изобразил грустное лицо, полное ностальгии по тому прекрасному времени, когда он высасывал кровь из окружающих его людей. К горлу подкатила тошнота и он, пытаясь сдержаться, судорожно вдохнул побольше воздуха. Выглядело это так, будто он стесняется продолжать свою речь. — Продолжай, — ледяным голосом вдруг сказала Матвиенко. Лёвка увидел, как исказились её черты лица от предвкушения. — Я всё сказал, — пожал он плечами. — Спроси, можно или нет. — Он говорит, что можно, — прислушавшись к чему-то, ответила Аня. Не решаясь подойти к нему, она сделала маленький шаг. — Я позову тебя ночью. Лёва победно улыбнулся. Когда пришедший с занятий Хлопов озвучил доктору план, тот выглядел так, будто не знал — наорать или похвалить. — Вырос, — резюмировал он. — А ума не вынес. Какой план? Лёва бережно убрал в карман свой талисман — горный хрусталь, к которому он приделал верёвочку. — Аня приходит, я здороваюсь. Она меня провожает до стратилата, а вы идёте за нами. Валентин Сергеевич посмотрел в потолок. — Господи, если ты есть, — притворно взмолился он. — Дай мне сил выдержать всех идиотов вокруг меня. Лёва закатил глаза, привыкший к таким вставкам посреди серьёзных разговоров. — Алло, Любушка? — Носатов положил трубку на плечо и прислонился ухом, иронично посматривая на Хлопова. — Любочка, сегодня объявляется международный день запоя. Поставь мне смену на вторник, буду руки твои целовать и цветы через день носить. Через день не надо? Ну разочек-то можно, чтоб твоего взбодрить. Ну всё, всё. Он повесил трубку. — Чего ёрничаешь? — недовольно спросил он, глядя на Лёвку изображающего кота, которого тошнит. — Мои фанатки хотя бы полезные, с твоей зазнобой вон что. — Фанатки? — хихикнул, выделив последний слог, Хлопов. — Вот так и рождаются легенды. — Сейчас получишь. * Когда Аня приводит его в заброшенное здание бывшего завода игрушек, он с удивлением понимает, что не чувствует чужого присутствия. Глядя на растерянную Матвиенко, Лёва догадывается, что не он один. Внезапно Хлопов понимает, что девочку больше не потряхивает от его присутствия. Он прикасается к её плечу и едва успевает поймать падающее тело. Недолго думая, напрягая все существующие мышцы, он вытаскивает её наружу, подальше от страшного места, и всё понимает, когда видит шатающегося окровавленного Носатова вдалеке. — Всё? — спрашивает Лёва, когда тот наконец подходит, еле передвигая ноги. Валентин Сергеевич подхватывает Аню, лежающую без сознания на земле и приоткрывшую рот, и кивает. — Кто это был? — уже дома, после того как они вызвали скорую из таксофона и дождались, когда Матвиенко увезут, интересуется Лёва. — Ну, скажем так, — Носатов с наслажением потягивается, — концерт одной певицы в ДК придётся отменить. Потерялась на гастролях, с кем не бывает. Идущий через неделю в школу Лёвка замечает, как поверх афиш её грядущего выступления на остановке наклеено огромными буквами «НЕ СОСТОИТСЯ». Он ненадолго останавливается, смотрит на улыбчивую женщину, вспоминая, как видел плакаты с ней в Мурманске. Он с сожалением прикасается к её губам пальцами, затем, не обращая внимание на вытаращившихся прохожих, продолжает свой путь. Аня Матвиенко переводится из школы, не дожидаясь окончания учебного года. * Июнь, 1982. Ессентуки-Кисловодск-Невинномысск-Ставрополь [записи обрываются] Летние каникулы застали Хлопова врасплох. Он не представлял, как ему проводить время вне школы, разве что футбол не прекращался, и это служило для него утешением. Носатов продолжал работать как проклятый, возмещая все свои прогулы прошлого декабря, и его инструкции сводились к небрежному «смотри газеты». В газетах царила такая же душная безмятежность, как и на улицах. Тексты были тягучими и рапортовали про солнечное и светлое будущее, никаких происшествий в настоящем или прошлом. Жара подкрадывалась к Поволжью, сначала неуверенно, затем одномоментно обрушиваясь на города и высушивая улицы. Лёвка проводил всё время на набережной, с ходу приобретя загар такого оттенка, что Носатов несколько раз неполиткорректно пошутил и остался собой доволен. Всё бы шло так же скучно, если бы в один прекрасный день к нему в центре города, когда он шатался с Тюриным после тренировки, не подскочила женщина с грязными волосами и не схватила его за плечо. Хлопов вывернулся, резко повернувшись. — Извините, молодой человек, — дрожащим голосом произнесла она. — Вы так похожи на моего сына… Я так давно его не видела… Федя вежливо ответил: — Ничего страшного, женщина, всё в порядке. Мы пойдем, ладно? Но его перебил Лёва. — А что с ним? — спросил Хлопов, не обращая внимание на удивившегося такому участию Тюрина. Женщина всхлипнула и протянула им маленькую фотокарточку. С неё им улыбался парнишка с выразительными ямочками на щеках и густыми бровями. — Он п-пропал два года назад, — по её щекам потекли слёзы. — Я объездила столько… От Минска до Архангельска, но нет, нет его, нигде нет… Лёва почувствовал, как ему самому приходится сдерживаться. — У нас пропадают дети, вот уже десять с лишним лет, — продолжала женщина. — Мой мальчик… А вот это уже интересно. Хлопов подумал, что это не может быть совпадением, тем более, как там говорила ему гадалка с севера? Сверхъестественное само тянется к нему? — Сколько в год? — спросил он. Федя неодобрительно посмотрел на него, но явно решил придержать свои комментарии до момента, когда они останутся вдвоём. Женщина удивлённо сказала: — Н-н-не знаю, н-ну десять точно, — и Хлопову этого было достаточно. — Невинномысск всегда был спокойным городом, но последние лет шесть… Бедные дети… Когда женщина всё-таки пришла в себя и растворилась в толпе среди куйбышевских улиц, Тюрин налетел на Лёвку: — Ты чего над человеком издевался, Хлопов? — глядя свысока, отругал его Федя. — У человека горя, а ты со своими вопросами, как милиционер! Много ты там расследовать собрался! Лёва уже и забыл, что рядом с ним был товарищ. — Ничего я не собираюсь расследовать, — как можно правоподобнее отмахнулся он. — Просто… Ты же знаешь, я с дядей живу? — Ну, — настороженно кивнул Федька. — Отец скорее заметит пропажу водки со стола, чем то, что я уже полтора года живу не с ним. А здесь… Представляешь, — Лёва сглотнул. — Она уже два года ездит по Союзу и ищет, ищет, ищет. И не сдаётся. А меня так никто искать не будет. Никогда. Они помолчали. Хлопов шёл, глядя под ноги, и пытался справиться с подступающими слезами. — Ладно, — прокашлялся Федя. — Заканчиваем разводить сырость. Давай договоримся, что ты постараешься не теряться, ладно? Лёва утёр нос и хмыкнул. — Ну, только если ты попросил. Они вышли к площади и, толкаясь, понеслись наперегонки к ларьку с мороженым. * Но эта встреча не прошла бесследно. Лёвка не мог перестать о ней думать, а через пару дней и вовсе рассказал обо всём доктору. Тот, практически стекая с кресла от утомления, пропустил всё мимо ушей. — Просто городская сумасшедшая, отстань. — Давайте просто хотя бы съездим! — настаивал Лёва. — Я чувствую, там что-то не так. Спустя неделю доктор триумфально объявился после работы с чистой выбритой физиономией и сообщил: — Собирайся, мы едем в Гагры. — Куда? — не понял Лёва, но на всякий случай решил начать собирать рюкзак. — В Ессентуки, — Валентин Сергеевич с нежностью погладил арбалет и закинул его в сумку. — Совместим приятное с бесполезным. В какой-то из дней поедем в твой Невинномысск, узнаем, что всё в порядке, и дальше отдыхать. В машине Лёвка, пристёгиваясь, пропыхтел: — Если вы мне не верите, то зачем мы туда едем? — Потому что мне уже осточертело сидеть в больнице, — припечатал Носатов. — Я хочу отпуск, а тебя же тут не бросишь одного. Потом приеду, а ты уже переловил всех русалок в округе да стратилатов. * Чем ближе к Югу, тем больше они сходят с ума от жары и стараются днём спать, а вечером перемещаться. — Буквально живём жизнью врага, — усмехается Валентин Сергеевич. Хлопов высовывается в открытое окно и закрывает глаза. Ветер приятно холодит кожу. * В Элисте они останавливаются перекусить. Уставший от однообразного вида за окном автомобиля, Лёвка наивно спрашивает официантку, стараясь соответствовать образу туриста: — А когда начнётся интересная дорога? Она выставляет с подноса чайник на стол и забирает монетки. — Я не понимаю, что значит «интересная дорога», — безразлично отвечает она и уходит к кассе. Носатов фыркает. — Нашёл у кого спросить. Это ты лягушка-путешественница, а она ничего кроме выжженной солнцем земли не видела никогда. Лёва пожимает плечами. — Неужели никогда не хотелось? — Есть такие люди, — подбирая слова, объясняет Валентин Сергеевич, — которых всё устраивает. Они никуда не поедут, даже если им угрожать ружьём. Нет и всё. Они себе и в пару таких же находят. Сидят потом годами на насиженном месте, растят таких же домоседов — и круг замкнулся. Хлопов задумывается, смог бы он так же. Жить от вечера к вечеру, от зарплаты к зарплате. И понимает, что скорее всего так бы и жил. Но не может понять, хочет ли он так. На подъезде к Ессентукам, не отрываясь от поразительного вида с обеих сторон дороги, он определяется: не хочет. * К третьему дню курортно-отпускная жизнь становится невыносимо тоскливой. Носатов от скуки начинает общаться со всеми презентабельного вида старушенциями, которые облепляют его у источников, а Лёвка шляется между торговыми рядами и сувенирами. — Дыши, — наставительно рекомендует ему Валентин Сергеевич, намекая на удивительно чистых воздух. — Моргайте, — огрызается Хлопов и уходит бродить кругами по городу. — Платки, открытки, чашки! — вопит темноволосая женщина с лёгким акцентом. — Милый мой, посмотри, какие носки! Лёва отворачивается и врезается в девчонку. Он уже собирается извиниться, как слова застревают в горле. — Сергушина? — неверящим голосом произносит Лёвка. — Хлопов, — кисло констатирует увиденное перед собой Анастасийка. Она вытянулась за то время, что они не виделись («И столько бы ещё не виделись», думает Хлопов), но выражение лица осталось таким же снисходительным. Казалось, вот-вот и она даст ему мелочь, лишь бы он только отошёл с дороги. — А-а… А что ты здесь делаешь? — всё ещё потерянно спрашивает Хлопов, но ему не удаётся даже договорить, как она быстро отвечает: — С родителями приехала. В санаторий. — А-а-а, — протягивает Лёва и замолкает. — Ты здесь живёшь? — спрашивает она, по инерции продолжая разговор. — Нет, в Куйбышеве. А ты? — Калинин. Они оба стоят в нерешительности, глядя друг на друга с одинаковым недоумением, разве что Анастасийка всем видом показывает, что эта встреча для неё так же удивительна, как говорящая чайка или какое-нибудь другой нелепый вымысел. Сергушина, как всегда, была в своём репертуаре: одетая с иголочки, ладная, звонкая как колокольчик. В ней чувствовалась нежная женственность, но Хлопов не давал себя обмануть — он помнил, что за хрупкостью и ласковым голосом скрывался ядовитый цветок. Разговор с ней — прогулка по минному полю. Но вопреки смутным воспоминаниям о лагере, Анастасийка не торопится ни хвастаться, ни спрашивать об успехах Лёвки — и это настораживает. Она посматривает на изящные часики, как бы намекая, что их случайная встреча подходит к концу. Но не успевает попрощаться, когда Лёва решается: — Ты с кем-то ещё из лагеря общаешься? Сергушина прищуривается и надменно вздёргивает подбородок. — Общаюсь. Контакты не дам. — Анастасийка скрещивает руки на груди и с вызовом смотрит на него. Мол, попробуй, спроси меня с кем. Мы оба знаем, что ты хочешь спросить. И всё понимаешь. — Ну и пожалуйста, — хмыкает Лёва, чувствуя, как в груди у него что-то нестерпимо жжёт. — Ладно, Настя, мне пора. Было приятно снова увидеться, — ухмыляется он, стараясь не покраснеть от такой неприкрытой лжи, но не преуспевает. Девочка и сама всё понимает, дёрнувшись от непривычного имени. Она издаёт забавный звук между фырканьем и звучным выдохом, машет рукой жестом «так-я-тебе-и-поверила» и отворачивается. Лёва отходит уже почти на приличное от неё расстояние, как слышит вслед: — Я только с Лагуновым общаюсь, — звенящим от едва скрытого превосходства голосом говорит она и неприветливо улыбается. Не удержалась. — Но про тебя я ему не скажу, хорошо? Сам знаешь, он после той ночи сам не свой. Хлопов неестественно растягивает губы в улыбке и на автомате кивает, зачем-то салютуя ей. Движение получается скованным и дурацким. «Ну да, а я после той ночи свой», думает он, пока быстрым шагом от неё удаляется, чувствуя на затылке недобрый взгляд. Заходит за угол и с облегчением видит подъехавшего доктора, который, согласно их плану, готов отправиться в Кисловодск. — С тобой всё в порядке? — спрашивает Носатов, обеспокоенно глядя на парня, злобно хлопнувшего пассажирской дверью. Лёва игнорирует все расспросы и невпопад кивает. «Зачем она это сказала?», смотрит он в потолок перед сном, пытаясь разглядеть в нём что-то новое; или, хотя бы, ответ на свои вопросы. Встреча расшевелила в нём те воспоминания, которые он давным-давно затолкал куда-то глубоко, в самые тёмные уголки своего сознания, и не планировал доставать. Знание о том, что где-то на самом деле есть Лагунов, на самом деле есть Сергушина (и это не просто лица из прошлого, а люди из плоти и крови), тревожит его. Он ворочается, заставляя скрипеть своё хлипкое кресло-кровать, и, хотя звук его раздражает даже больше Анастасийки, не может перестать. Комната дома отдыха кажется узкой и вызывает желание сбежать куда-нибудь на воздух, но он заставляет себя сдержаться. Ночью всякое по улицам шастает, не хватало ещё по глупости подставиться. Хлопов сосредотачивается на своём дыхание, сжимает камешек хрусталя, привычно хранящийся под подушкой, гладит его неровную поверхность большим пальцем, и считает. Один… интересно о чём они общаются вспоминают ли ребят вспоминают ли лагерь или решили навсегда избавиться от этих воспоминаний жаль я не могу этого сделать Два… у неё красивые губы и вообще она вся такая воздушная неприятно зачем я помахал-то ей тогда дура ей жалко что ли было привет от меня передать я вообще-то тоже с ним тогда был в одной смене и в одной беде эгоистка Три… почему я это я а не кто-то другой Уже в полусне ему мерещится позабытый голос Валеры, который шагал когда-то рядом и уныло скандировал в ухо Лёвы-пиявца, глядя на него исподлобья с вечным подозрением: возьми своё сердце, зажги его смело, отдай его людям, чтоб вечно горело Ему ничего не снится. * В Невинномысск они прибывают значительно отдохнувшими и утомлёнными одновременно. Валентин Сергеевич и хочет, и не хочет, чтобы в этом городе что-то происходило, но Лёвкина интуиция ещё ни разу их не подводила, и он начинает с администратора гостиницы. — Город-то у вас безопасный? — расплачиваясь, спрашивает он строго. — Пацана могу одного отпускать? Пожилая женщина за стойкой приветливо улыбается, но Лёвка не даёт себя обмануть — не всё договаривает. — Можете-можете, у нас столько детворы тут бегает. — Угу, один пропадёт и не заметишь, — не снижая голоса, бормочет Носатов. — Не хотите — не отпускайте, — сквозь зубы отвечает женщина, продолжая улыбаться, но уже куда более натянуто. Валентин Сергеевич поднимает сумки наверх, оборачивается и взглядом показывает, мол, твоя очередь. Лёвка расслабленно облокачивается на стойку и несчастно говорит: — Может у вас есть тут где в футбол поиграть? А то папа просто так не отпускает, говорит, нельзя без дела гулять, — он заискивающе смотрит на администратора. Та всё ещё недовольно отвечает: — А он, вижу, деловой ходит, ни минуты покоя. Есть площадка, за вокзалом. Туда можешь сходить. — Она замялась. — Но папа твой прав, с незнакомыми лучше не разговаривай. Хлопов благодарно кивает и поднимается в номер. * На следующий день, после бесцельных прогулок и невнятных бесед с местными, машина тормозит у залитой солнцем площадки. Они решают, что доктор пойдёт излюбленным путём — собирать городские слухи в рюмочные, а Лёвка попробует узнать у ровесников. Те всегда что-то знают такое, что взрослые узнают с опозданием. — Вот тебе мяч, иди и фигачь. Заведи новых друзей, поспрашивай что-нибудь, — Носатов небрежно кидает ему футбольный мяч. — Заодно от тебя отдохну. — И как вы себе это представляете? — хмуро спрашивает Лёва. Голос отдавал в нос, голова начинала побаливать. Где-то умудрился простыть. — Привет, я новенький, слышал, у вас дети пропадают? Хочу к ним присоединиться? — Ну как-нибудь разберёшься, давай, пошёл, — и Валентин Сергеевич нетерпеливо машет руками, показывая направление на площадку. — Давай-давай, не надо на меня так смотреть. Импровизируй, ты же у нас за актёрское мастерство отвечаешь, вот и иди. Хлопов проходит пару шагов спиной к футбольному полю, продолжая скептически смотреть на доктора, затем разворачивается и бежит к пацанам. Те уже давно заприметили его фигуру за забором и с нетерпением ждали, когда неизвестный к ним подойдёт. К тому моменту, как случилось первое рукопожатие и на глазах начала зарождаться уличная кратковременная дружба, основанная исключительно на спортивном интересе, Валентин Сергеевич уже сидел в машине и наблюдал за ребятами. Стало нестерпимо горько, что вместо того, чтобы как следует погонять мяч, устать от бега и смеха, вернуться домой и ждать новый день, Хлопову придётся вернуться в серые стены типичной провинциальной гостинице и ломать вместе с ним голову над очередной неизвестностью. Тем более, что в данном случае, всё ещё более мутно, чем обычно. Ни друзей, ни надежд, ни перспектив. Ни нормальных родителей. «Надо завязывать», в который раз подумал Носатов, отъезжая от бордюра на дорогу. Закатное солнце отражалось от тёмного влажного асфальта, особенный южный воздух бил куда-то в сердце, и хотелось на мгновение представить, что он один на всей земле. Сам по себе. За окном мелькали низенькие деревянные дома, вылезшие из ниоткуда многоэтажки, жёлтая сухая трава. Под колёса бросались дети, приходилось постоянно тормозить и внимательно выглядывать, вытягивая шею, за капот, чтобы — не дай Бог! — не переехать какую-нибудь куклу или игрушечного мишку. Валентин Сергеевич, не отрываясь, смотрел на дорогу и часто моргал. Откуда здесь, чёрт возьми, столько детей. Он замечает, как какая-то сгорбленная старушка вешает объявления на столбы. Бросив быстрый взгляд на дорогу, он понимает, что впереди всё уже увешано чёрно-белыми листовками. Подъехав к следующему, он читает: «Горьков Алёша, 13 лет. Пропал 18.06.1982. Звонить по номеру…». Валентин Сергеевич переводит взгляд на фотографию. Мальчик, чем-то смахивающий на Хлопова, серьёзно смотрит в камеру. Веснушки видны даже сквозь плохо пропечатанную бумагу. — Бабушка, — кричит Носатов, сдавая назад. Женщина останавливается. — Твой? — Мой, — она бросается к машине с надеждой. — Мой! Видел? — Нет, — говорит доктор и видит, как у неё опускаются плечи. — Как пропал? — Пошёл куда-то вечером гулять и всё, поминай как звали, — проскрипела она, краснея от подступающих рыданий. Женщина прикрыла ладонью лицо. — А потом нет день… Нет два… И всё… Валентин Сергеевич протягивает ей руку и сжимает крепко. — Найдётся, — зачем-то говорит он. Ругает себя страшно, но не может не сказать. — Дай Бог, сынок, — захлёбывается бабушка. — Дай-то Бог. * — Ты надолго? — хлопает Лёвку по плечу низенький коренастый парень. — На лето, — брякнул тот, запыхавшись. Счёт был в пользу их команды во многом благодаря ему, поэтому пацаны начали присматриваться к такому выгодному приобретению. Стемнело. Тёплый воздух не давал желанного облегчения, пот градом катился по спине Хлопова. Он поглядывал на забор и ждал, когда появится доктор. Тот совсем не торопился. — Атлична! — широко улыбнулся мальчишка-вратарь, стоящий неподалёку. — У нас как раз в нашем клубе собирают любительскую команду, погнали с нами? — Погнали, — смеётся в ответ Лёвка и жмёт ребятам из своей команды руку. Они рассаживаются на земле и болтают. — А ты откуда? А зачем приехал? На машине? А где был? — наперебой летят вопросы. Хлопов терпеливо отвечает, на мгновение наслаждаясь обычной беседой, но всё-таки решается задать вопрос. — Пацаны, а у вас тут как, безопасно? — повисает тишина. Лёвка, делая вид, что не замечает заминки, продолжает: — У меня батя строгий, так просто не отпускает в новых местах гулять. Мелкий Антон переглядывается с вратарём. — Ну, как сказать… — начинает он, на него шикают. Антон не обращает внимание и продолжает, — у нас были случаи, когда ребята пропадали, а потом их находили в реке… Но это редкость. — А сосед, сосед твой! — кричат пацаны. — Юрка! — Ну, Юрка, да… — Алёша ещё, — тоскливо говорит один из них. — Ого, — только и может сказать Лёва. Вратарь замечает его выражение лица и торопливо успокаивает: — Да не, просто с незнакомыми не надо разговаривать, и всё. А то Алёша ходил, говорил, что ему предлагают в фильме сняться и пропал. Вот и думайте, какие фильмы-то. Хлопов важно кивает. Он уводит разговор в безопасное русло и вот атмосфера снова дружелюбная, они договариваются о встрече в турклубе завтра в полдень и разбегаются. Лёвка остаётся один. Он пользуется своим одиночеством и разваливается на земле звездой, глядя в ясное тёмное небо. Впервые ему настолько сильно захотелось, чтобы здесь ничего не происходило. Но даже то, что удалось услышать, говорило об обратном. Есть ли этому конец, размышляет Лёва. Сколько должно появиться охотников, чтобы истребить всю нечисть? на сколько ещё у тебя хватит сил? Он слышит шум мотора. — Подъём, беспризорник, — слышит он как хлопает дверь через пару минут. Лёва поворачивает голову и щурится от света фар. — Ща, ещё пять минут, — просит он и вдруг слышит, как Валентин Сергеевич устраивается неподалеку от него. — Это Кассиопея, — говорит он. — Во-о-он тут, видишь? Лёвка завороженно следит за направлением его пальца. — Вот одна, вторая, третья, четвёртая и пятая. Как зигзаг, — Носатов покашливает, пытаясь поменять положение на более удобное. — А почему она так называется? — А хрен его знает, — отвечает тот. Они молчат какое-то время. Оба понимают, что есть новости, но так хочется продлить момент покоя. — Что-нибудь узнали? — спрашивает Хлопов, разглядывая созвездия. Вот Большая Медведица, вот Малая. Интересно, а знает ли Анастасийка эти названия? А Лагунов? — Пропадают дети, как ты и говорил. А ты? — Пропадают дети, как я и говорил. Носатов поднимается. — Пойдем, — кисло произносит он и шагает в сторону машины. Лёвка вдыхает полной грудью напоследок и идёт за ним. * В турклуб он приходит почти последний, остальная часть его новых знакомых носится как угорелая по залу. Он слышит громкий смех и его почему-то не покидает ощущение тревоги. Когда он видит руководителя клуба, он отбрасывает лишние мысли и обращается в слух. — Всем добр-рое утро! — Доброе утро! — грянули мальчишки и девчонки. Руководителя зовут Андрей Павлович, он удивительно разговорчив и умудряется быть во всех местах сразу. Антон его дёргает за рукав, тот оборачивается и безошибочно узнаёт в толпе «новенького». Новенький — как личностная характеристика, думает Лёва. — Мы вчера играли! А он! — скачет вокруг Андрея Павловича вратарь. — Мы победим! — И откуда ты такой взялся? — улыбаясь, жмёт Лёвку руку. — С Куйбышева, — бодро отвечает Хлопов, заражаясь общей обстановкой и пытаясь отодвинуть мрачные мысли. — Андрей Палыч, Андрей Палыч, — зовут его девочки с другого конца помещения. — Какая тема стенгазеты? — А давайте, — руководитель делает вид, что крепко задумался, — футбол! — Фу-у-у, — кривляются девочки. — Ура! — пацаны показывают языки девчонкам. Так Лёва оказывается в городском Буревестнике. * Спустя неделю они готовятся к походу в лес. Валентин Сергеевич хмуро скрещивает руки на груди. — Поход? — Угу, — жуя на ходу, подтверждает Лёвка. Он собирает рюкзак на два дня и, недолго раздумывая, бросает в него бутылку святой воды. Надо быть настороже. Носатов, проследив за действиями воспитанника, кивает. — Ушами не хлопать, я буду поблизости. Довезу тебя до ворот, машина будет чуть дальше, понятно? Они подъезжают к лесу. Там его встречает Антон с пацанами, с громким улюлюканьем толпа подростков перемещается на узкую тропинку и, толкаясь и хихикая, идёт за Андреем Палычем. Активностей хоть отбавляй, в какой-то момент девчонки начинают ныть: — А можно Тихий час? — Да, Тихий час, пожалуйста! Мальчишки стоят с гордыми лицами, но пара ребят всё-таки выдаёт желание отдохнуть. Андрей Палыч скидывает наземь свой походный рюкзак. — Ну что стоим? Айда разворачивать свои сухпайки, все собрали, как я сказал? Вокруг царит приятная оживлённая атмосфера. Девчонки затягивают какие-то детские песенки, ребята вполголоса что-то обсуждают. — Серёжа Гурьянов! — громко обращается к мелкому пацану Андрей Палыч. Нахохлившийся мальчишка лет одиннадцати несётся к вожатому. — Как договаривались, — говорит он и вкладывает ему что-то в ладошку. Гурьянов довольно кивает, но быстро возвращается к своим. Те что-то у него спрашивают, но Серёжа только с важным видом отмахивается. Лёва пристально смотрит на него, затем натыкается на взгляд Андрея Палыча. Руководитель турклуба вопреки обыкновению не выглядит добродушно. У него ледяной взгляд, скальпелем препарирующий Лёвкину суть. Он чувствует, как ухает сердце в груди. Вдруг Андрей Палыч моргает и его взгляд меняется на совершенно противоположный. — Эй, новенький, — зовёт он. — Всё в норме? — Порядок, — незамедлительно отвечает Хлопов и жуёт бутерброд ещё активнее. Вожатый отворачивается, но Лёвка чувствует — он что-то нащупал. * К вечеру, когда все распределились по палаткам, Лёва выскользнул в лес. Он искал укромное место, а ещё ему хотелось привести мысли в порядок. Свидетелем чего он мог стать? Ничего особенного, это он пришёл в эту компанию вчера, а ребята-то тут живут и давно сюда ходят. Мог ли Андрей Палыч быть вампиром? Нет, потому что его не выворачивает от присутствия Лёвки. Может быть, он относится к какой-то другой нечисти? Но какой? Хлопов постарался припомнить всё, что он знает про оборотней. Луна даже близко не была полной. Что ещё? Русалки? Бред какой-то. Он отчаянно сжимал хрусталь в кулаке и соображал. вот бы мне сейчас помогло лихо или что угодно Вдруг он услышал как хрустнула ветка недалеко от него. Лёва машинально спрятался за деревом и увидел, как Серёжа Гурьянов, оборачиваясь и нервничая, идёт куда-то вперёд. — И то хлеб, — вполголоса сказал себе Лёвка и пошёл за ним. Они шли минут десять, Хлопов то и дело нырял в кусты или прятался за деревьями, пока вдруг Серёжа не остановился и не завыл протяжно. Лёва растерялся. Сердце ему подсказывало оставить мальчишку в покое, мало ли что у него могло случиться. Разум же подсказывал: дети так не плачут Он вышел из-за деревьев и медленно стал приближаться. Серёжа в ужасе заорал: — А–а-а! — Тише ты, тише, — замахал Лёва руками, прикладывая палец к губам. — Я потерялся, а тут ты ревёшь! У тебя всё в порядке? Гурьянов всхлипнул. — Да, — упрямым тоном сказал он. — Палатки сзади все. Лёвка понял, что это довольно прозрачный намёк отвалить, но решил продолжить. — Сергей, да? — обратился он официально, предположив, что так сможет построить разговор на равных. — Угу, — просопел пацан. — Ты же знаешь, я новенький, я смеяться точно не буду. — Лёва в подтверждение своих слов особенно активно закивал. — Ты можешь мне всё рассказать, а я никому не разболтаю. Честное пионерское. Мальчишка задумался. Он почти перестал вздрагивать от рыданий, только икал. Вид Лёвы его явно успокаивал, тем более, что он не настаивал ни на чём. Взвесив все «за» и «против», он решился. — Я чуть не умер, — сказал он и снова заревел. Лёва подошёл поближе и присел на корточки. — Что произошло? — мягко спросил он. — Анд-дрей Палыч, — попытался он выговорить, — с-сказал, что хочет снять фильм про партизан. — Так. — Хлопов ободряюще ему улыбнулся. Гурьянов застыл и продолжил упавшим голосом: — Сказал никому не говорить! И ты не говори! — Лёва кивнул, показывая всем видом, что тайна умрёт вместе с ним. — И м-мы пошли сюд-да, в лес. Ну я играл, а потом-м Андрей Палыч сказал, что хорошие партизаны героически умирают, — Серёжа подавился воздухом и через силу сглотнул. — И сказал, что следующая сцена — казнь. Хлопов почувствовал, как ему сдавливает грудь от боли. Он догадывался, что за было дальше. — И о-он накинул в-верёвку… А я… — Гурьянов зажмурился. По щекам с новой силой заструились слёзы. — И повесил меня. А я повернулся и начал задыхаться. Тут Лёва заметил, что Серёжа в жаркую погоду и сейчас не расставался с шарфом. Он аккуратно прикоснулся к ткани и спросил: — Можно? Серёжа помотал головой. — Нет, мне страшно, вдруг они не пройдут? Хлопов убрал руку и спросил: — А дальше? — Сегодня он мне дал 20 рублей. Лёвка присвистнул. По нынешним временам эта была месячная зарплата воспитателя в детском саду или медсестры. — За фильм? — За то, чтобы я не пошёл в милицию, — шёпотом сказал Серёжа. — Потому что я чуть не умер. У него дрожал подбородок и выглядел он так, будто разревётся заново в любой момент. — В милицию сходить надо, — постарался как можно дружелюбнее сказать Лёва, чувствуя, как у него от ужаса сжимается сердце. Происходило что-то ужасное, но он не мог даже понять что. Гурьянов в панике отбежал от Хлопова. — Ни в какую милицию я не пойду. И ты не пойдёшь, новенький, понял? Выпалив это, Серёжа убежал обратно в лагерь. Лёва стоял посреди сосен и не мог осознать, что он только что услышал. * На обратном пути в город Андрей Палыч зовёт Лёву к себе, они отстают от остальных на добрых тридцать метров, и тогда он спрашивает: — Ты надолго сюда, залётный? — с приятным смешком интересуется он. Хлопов, пытаясь подавить дрожь, отвечает с фальшивой улыбкой: — До конца лета! Его ответ приходится по душе вожатому и тот подмигивает. — У нас ещё есть время, Новенький, привлечь тебя к нашим секциям и кружкам! Ты, кстати, никогда не хотел быть актёром? Лёва чувствует, что у него кружится голова, всё его нутро призывает сказать, что нет, никогда не хотел, пошёл ты нахер, режиссёр-любитель, но Хлопов-охотник за него растягивает губы и произносит: — Как вы узнали? Андрей Палыч одобрительно смеётся и грозит ему пальцем. — Я всё про таких, как ты, залётных, знаю, — он ещё раз ему подмигивает. — Увидимся! * После рассказа парня, Доктор приходит в ужас. — Хлопов, ёб твою мать, — впервые матерится на него Носатов. — Ты чего, нахуй, удумал? Какое кино? Он извращенец, Хлопов! Мне тебе начать рассказывать про пестики и тычинки? И что некоторые пестики любят опыляться через не предназначенные для этого тычинки? Лёва качает головой. — Я думаю, это не просто извращенец. Мне кажется, это из-за него столько лет пропадают дети. В номере воцаряется тишина. Валентин Сергеевич садится на кровать и обречённо говорит, как маленькому: — Он человек, Лёва. Человеку — человеческое правосудие. — Вы уже убивали человека, — ощетинивается Лёва. — И не одного! — Это были не люди! — ревёт от ярости Носатов, вскакивая с месте. — Это были люди! Это были такие, как я! — наконец произносит то, что держал в себе столько месяцев Хлопов. Валентин Сергеевич тяжело дышит. — И ты предлагаешь мне перестать обращать на это внимание? — Вы и так не обращаете, — орёт Хлопов, глядя на багровеющего доктора. — А это дети! Которые пропадают десятками! — Мы можем пойти в милицию… Точнее, я могу… — начинает спорить Валентин Сергеевич, но наталкивается на неожиданно суровый взгляд Лёвы. — Милиция, — жёстко говорит он, — ничего не сделала за эти годы. Носатов молчит. — Нам нужен план, — говорит Лёва и садится, поджав ноги, на кровать. У него перед глазами плачущий Гурьянов и он ничего не может поделать с собой. Ему хочется разорвать вожатого пополам и он жалеет, что не может. жалеет, что не пиявец, он бы выпил его досуха выпил бы и бросил гнить на месте съёмок его фильма и поделом ему * После дружеской футбольной игры мальчишек, хлопая в ладоши, Андрей Палыч подзывает к себе Лёву. Тот, нехотя плетётся к нему. Со зрительской скамейки, где сидят родители и дети, на них пристально смотрит Носатов. — Ну что, звезда советского кино! Готов блистать? — Всегда готов! — послушно отвечает Лёва, вытягиваясь в струнку. — У меня есть идея для проб, — отводит его подальше от чужих глаз руководитель. — Красные и белые, гражданская война. Ты играешь белого офицера, прячущегося в лесу, и тут его находит красный. Ну как? Годится? Лёва подавляет тошноту и, отвратительно переигрывая, восклицает: — Отлично! Когда начинаем? Андрей Палыч довольно смеётся. — Давай завтра, там, куда мы в поход на прошлой неделе ходили. Только никому не рассказывай, я тебя сам отвезу, встретимся здесь. В двенадцать, пойдёт? Хлопов посмотрел куда-то в потолок, якобы продумывая что-то, затем ответил: — Ладно, я отцу скажу, что у меня тренировка на другой площадке. Забились. * Когда Носатов в последний момент выскакивает из чащи, сам злой и яростный как какая-то нечисть, Андрей Палыч теряется и замирает от неожиданности. Лёва задыхается в петле, дёргая ногами, Носатов подставляет ему стул, заботливо привезённый как реквизит вожатым, и от души разбивает не успевшему удрать мерзавцу нос. — Сука! — кричит он, пуская в ход ноги, руки, выплёскивая всё напряжение, которое скопилось за прошедшие годы. Он привязывает мужчину оставшимся мотком верёвки к дереву и бросается к Лёвке, который безуспешно пытается освободить руки. — Сейчас, сейчас, — бормочет он, разрезая в районе запястьев узлы. Хлопов чувствует, что ему хочется кубарем скатиться на землю и пролежать на ней до зимы. Он не может выдавить из себя ни слова, скованный ужасом. Вспоминает фанатичный блеск глаз Андрея Палыча, смотрящего в видеоискатель. — Посмотри прямо на меня, Лёвушка, — просил он, уже накинув на его шею верёвку. Лёвушка. Носатов достаёт пистолет. Отстранённо смотрящий на всё происходящее Хлопов вдруг включается и говорит: — Стойте. Валентин Сергеевич тяжело дышит и непонимающе смотрит на него. — Что? — Стойте. Лёва, качаясь, встаёт. — Вы правы, он всё-таки не пиявец. А значит… Отвезём его туда, куда он хранит плёнку с фильмов. Дома? — он обращается к лежающему стонущему кровавому нечто. — Нет, — хрипит Андрей Палыч, сплёвывая кровь. Лёва чувствует, как в воздухе поёт железо и зажмуривается. — В гараже. — Отвезём туда и вызовем милицию. — Нет-нет-нет, — орёт он. — Лучше убейте меня, лучше убейте! Носатов презрительно плюёт на него. — Не заслужил. Они привозят его в гараж затемно, открывают двери, оборачиваясь по сторонам, и обмирают. На стенах гаража раскадровки из его фильмов. Лёва, который думает, что всё-таки не избежать ему смирительной рубашки и психиатрической больницы, осознаёт, что Серёжа Гурьянов везунчик. Удивительно удачливый мальчишка. Как же ему повезло. Он всматривается в одно из изображений, не слыша, как Носатов вбивает лицо Андрея Палыча в кадры его же творений и кричит. После они привязывают его к стулу. — Гори в аду, сука, — напоследок говорит доктор и закрывает за собой дверь. Внутри раздаётся протяжный ор. Лёва подходит к телефонной будке и скрипучим голосом, с ужасно болящим горлом, диктует адрес. — Говорите разборчивее, — скучающе просит диспетчер. — Педофил, — надсадно говорит Хлопов и слышит, как на том конце провода проходит вся сонливость и скука, — Невинномысск. Он называет полностью адрес и вешает трубку. Остаётся ждать. Обернувшись, он замечает Валентина Сергеевича, согнувшегося пополам. Тот сплёвывает остатки рвоты и говорит: — Люди страшнее любой нечисти. Подъезжают машины. В свете мигалок и фонарей кровь на его руках блестит. Он стоит почти на полусогнутых ногах и выглядит как перебравший старик, заблудившийся и потерянный. — Поехали отсюда, пока нас никто не увидел, — хрипит Лёвка, потирая кадык, и садится за руль. Носатов хлопает пассажирской дверью и слепо шарится в поисках зажигалки. Весь короткий путь до выезда из города Хлопов старается не смотреть в зеркало заднего вида, чтобы навсегда оставить это место в прошлом. * В Куйбышеве он звонит отцу и говорит, что не вернётся, но с ним всё хорошо. Отец ничего не отвечает. Лёва сжимает трубку и слышит, как на другом конце провода, звенят бутылки и чьи-то голоса смеются. Он вешает трубку и больше никогда туда не звонит. В зеркале отражается совсем другой мальчишка. Лёва цепляет взглядом поседевший волос и вырывает его.