Черноокая гурия

      Ибрагим видел эту рабыню и раньше. С недавних пор она беспрерывно следует за другой дерзкой хатун. Но обратил на неё внимание великий визирь лишь после убийства в гареме, которое султан поручил расследовать.       Едва ли с чужих губ лёгким ветерком сорвалось покорное "Ибрагим-паша", то стало понятно: Залия – её и только её имя. Никакое другое златовласой деве боле не подойдёт. Скользя взглядом по золотым волосам, брошенным на плечо, по волнам воздушной юбки цвета утренних лучей, нежно подчеркивающей юные лета девичьей жизни, Ибрагим строго-беспристрасно произнёс: - Подойди, Залия-хатун.       Рабыня идёт плавной, величественной походкой госпожи. Смешно. Да только есть в её поведении та стать, присущая султаншам. Кто не знал, не поверил бы, что перед ним служанка. Но Ибрагиму не до чужого поведения и походки.       Залия стоит перед ним, так ни разу и не подняв глаза. Образец покорности. Так ли это? Те, кто связывался с выскочкой Хюррем таковыми не являлись. Хотя Гюльнихаль поразительно наивна и глупа для жестоких хитросплетений гаремской жизни. Была ли такой и Залия, вовремя примостившаяся к своенравной Хюррем? Такой союз уже свидетельствовал об обратном. Смирение – ловкое притворство, которое необходимо для жизни в Топкапы: - Я хочу услышать, что произошло вечером в ночь убийства Айше-хатун, – твердый тон голоса требует незамедлительного ответа предельной честности. Залия громко вздыхает. Скорее устало, чем раздражённо. Нет того, что она бы не поведала Сюмбюлю-аге или Нигяр-калфе. - Они с Хюррем Султан повздорили, Айше оказывала явное неуважение. После Хюррем Султан разозлилась и выгнала всех из своих покоев, – Залия, ещё будучи христианкой, быстро смекнула, какие качества особо ценятся в этом дворце. Поэтому голову не поднимет. И не заметит взгляда, задержавшегося на её чертах чуть дольше, чем следовало бы. - Ответь, хатун, может ли быть убийцей Хюррем-хатун?       С этим вопросом Залия резко подняла голову, дерзко вглядываясь в лицо Ибрагима. Столь неожиданная смена поведения. А в темных глазах ясно виден ответ. И недовольство, что госпожу, мать двоих детей султана, пренебрежительно назвали "хатун". Возмущение так велико, что Залия даже не боится тяжёлого взгляда Ибрагима, устрашающей ауры, которую он всеми силами создавал, запугивая её: - Нет, Хюррем Султан не может, – отчеканивает по-мужски твердым тоном Залия, словно забываясь, с кем разговаривает. Но она прекрасно помнит. Ибрагим-паша, враг Хюррем.       И точно так же Ибрагим не забывает, что перед ним верная служанка Хюррем. А просто так свою госпожу не предают. Дающую руку никто не отрежет. Придется надавить, чтобы отрезали. Ибрагиму нужна правда, а не покорность, вызванная хитростью: - Залия-хатун, если ты покрываешь убийцу, то тебя казнят! – он давит на рабыню, склоняясь над ней голодным коршуном. От него отходят на полшага назад, жалкое подобие попытки сбежать, но Залия не теряется, не становится, будто меньше, желая раствориться. Наоборот она смело глядит в темно-карие глаза Ибрагима. - Я не покрываю убийцу, а только отстаиваю честь своей госпожи, – Залия бросает все свои немногие силы, чтобы вернуть Хюррем в Топкапы. Мехмету без мамы плохо, надрывается, его никто не может успокоить. А вера, что Ибрагим так просто вернёт "гадюку-Хюррем", не была особо сильна. – я точно уверена, что Хюррем Султан не могла так поступить.       В комнате мутным облаком виснет молчание. Хмурость Ибрагима настораживала, но Залии больше нечего рассказать ему. Она наслышана о жестоких методах расследования паши: как ломаются и плачут после рабыни от напора агрессии, которую бессовестно использует Ибрагим над бедными женщинами. Залия ожидает, чего угодно. Но никогда нельзя быть готовым ко всему полностью. Даже самый расчетливый мудрец не может предвидеть всё на свете.       Страх. Лишь это чувство заставляет лжеца совершать самый ужасный поступок в жизни, состоящей из череды обмана. Страх за себя заставляет говорить правду. Исключений нет. Даже самые верные слуги предадут своего господина, если их жизнь поставят на кон.       Залия ощущает, как ее хлипкую, по сравнению с мужской, фигуру болезненно впечатывают в холодный безразличный ко всему камень стены. Пальцы цепко хватают шею, сжимая всё сильнее с каждой секундой, мгновением, быстро утекающим в небытие. В такое же небытие проваливается и Залия, единственная цель которой – глоток воздуха, ставшего драгоценней каменьев. Она вся и полностью зависима от чужих прихотей, решений. Прекрасное, но жестокое напоминание, что так будет всегда, весь век её жизни: - А сейчас уверена? – Ибрагим упивается властью. Он сам лишь раб султана, раб империи. А сейчас решает чужую жизнь, трепыхавшуюся в его ладони. Играясь, он может лишить кислорода до смертного помрачения в глазах. Наблюдать за паникой, с каждой секундой растущей в женских глазах. - Уверена, – шёпот, который должен сквозить ужасом, обжёг ухо Ибрагима. В нем есть что угодно, но не страх: тихая уверенность, полная серьезность, даже тщательно скрытое презрение. Залия ему не ровня и никогда ею не будет, чтобы в её голосе имел право существовать хоть зачаток пренебрежения. Ибрагим оказался прав, нрав рабыни не так кроток, как казалось. Иронично хмыкая, паша отпускает её.       Твердо чувствовать пол ногами – иметь опору. Кто бы мог подумать, что такая мелочь окажется блажью. Волосы настойчиво лезут в вырез платья, шаловливо щекоча ключицы, создавая все более растрёпанный вид. Залия поправляет волосы, мимолётно касаясь рукой ткани, напоминающей спелый персик, и вздыхает. На этот раз раздражённо.       Вся покорность исчезла, разбившись хрусталём о чужое прикосновение. Страх, который должен был поглотить рабу, сменился гневом. Не тем, коим вспыхивала Хюррем, становясь похожей на химеру. Пальцы касаются чисто-белой шеи, которую посмели опорочить грубым касанием. Гневным пламенем сияют только глаза, становясь чернее самой ночи.       Высоко поднятая голова, тихий, едва сдерживаемый гнев, который никак не отразился на тонких чертах – эта девушка лишь по ошибке родилась рабыней, а не во дворце османов дочерью султана. И вместо громко шуршащих парчовых платьев и золота у ног Залия безропотно унижается перед такими как Ибрагим.       Ошибка, случившаяся по воле Аллаха. Всё: покорно опущенный взгляд, после резко сменившийся на гнев – уготовано Всевышним, эта встреча была судьбой. Но эта мысль настигнет Ибрагима темной ночью спустя долгие месяцы.       Красота женщин гарема неописуема. Они, как весенние розы, как звёзды на небосклоне. Или как сверкающее золото. Юность приятным румянцем разливается по коже, вызывая чужие улыбки. А за праведным огнем злости в темноте глаз Залии скрывается рай, который лишь гурии сулят благочестивому праведнику. Взгляд черных очей решил всё: - Паша, я вас оставлю, – притворный реверанс без тени почтения. Тихий, едва уловимый шорох юбки похож на журчание маленького ручья в лесу Эдирне. На шуршание крохотного зверька, пытающегося спрятаться от хищника, тени смерти. Глупый, не понимает, что все попытки безуспешны. Его конец уже предрешён.       Тяжёлый взгляд Ибрагима прожигает водопад золота, небрежно падающего на плечи. Только смысла в этом нет, когда на него не смотрят. И даже не делают вид, что чувствуют. Покорность и дерзость – две противоположности, которые чудом сошлись в одном характере. Есть что-то притягательное в рабыне, в волосах которой скрывалось солнце.