Янка-обезьянка

— Раф! Раф, Рафаэль, Рафик, даже Рафинад. Как только не звали Рафаэля Сонина. Только сам Раф мечтал, чтобы его звали Слава или, например, Лёша. С детства мечтал. И ещё мечтал о голубых глазах, как девчонкам нравится. Но он — не голубоглазый Лёша, а кареглазый Рафаэль, ничего не поделать. На самом деле, поделать можно (с именем), да только сам Раф хорошо понимал, что ну какой нахуй он Лёша. — Че, кто грузанул? Янка? Янка… Янка-обезьянка. Он так иногда называл её, но больше ласково, когда в хорошем настроении был. А в плохом не иначе, как ведьмой или сукой. Мог иногда и по ебалу втащить, но не больно. Так, чтобы угомонить нарастающую истерику, чем та любила морочить ему мозг. «Ёбнутая парочка» — говорил обычно Грач. Грач — не прозвище. Так его и звали — Грач. Армянин он кажется был, или типа того, Раф не вдавался. Вообще похер было. — А кто это? — Раф проигнорил всё, что тот трепал ему над ухом, пытаясь перебить своим голосом музыку. В подвале набилось человек, без малого, тридцать. Не меньше. Тусили, как в последний раз. А может и в последний. Кто знает, завтра их всех мусора накроют и рассадят по шконкам. Хуле, каждый второй нюхач. Каждый пятый по вене. Ну… может и не совсем так, но Раф видел всех их именно так. — Где? — Грач завертел башкой. Осматривался, пока не остановился, проследив за взглядом друга. — Не, братан, эту не трогай. — Че эт? Грач кивнул чуть в сторону. Немного поодаль стояли, сбившись в кучку, трое парней. Все, как один, по пояс голые. И кажется, чем-то разозлённые. Трут там какую-то свою тему, не обращая внимания на окружение. — Демона что ли? Демон та ещё гроза местная. В миру — Дмитрий Белов. Димон, проще говоря. А там, со временем, как-то переросло в Демона. Так и получалось. Туповато, да только ему в глаза никто об этом говорить не рисковал, в ебучку словить — на раз, два. Но Раф на Димона только мельком глянул. Пялился он на импровизированную барную стойку, грязную, будто по ней рота солдат берцами прогулялись, после Гонки героев. Но ни солдат, ни гонки не было. Была девушка. Живая. В смысле отличалась. От остальных чем-то отличалась. И это Рафу было странно. Его мозг питекантропа не мог сообразить, почему он пялится именно на неё. Вроде не принцесса. Такая… странноватая барышня. Волосы вьются, выкрашены в блонд, под каре пострижена. Тряхнёт ими, и кажется, будто пыль с них серебряная сыплется. Смотрит вокруг, а взгляд ленивый такой, будто насильно её сюда притащили. А потом вдруг столкнулась взором с Рафом и уставилась на него в ответ. Улыбается, и не отводит глаз. Даже не по себе как-то, но отвести взгляд почему-то невозможно. И Раф пялится. А она всё улыбается, словно они знакомы. Сидит себе, ногами в чулках болтает, и вдруг начинает подпевать. «Я помню, как разбился на куски твой глиняный кувшин… И нам помогут молоко и мёд… Молокооо и мёёёд. Тебе давным-давно пора забыть о том, кто я такой… Тебя согреют молоко и мёд…» Раф понял, что она подпевает, по движению губ. Сперва обалдел. Не потому, что человек в подвале, переделанном местными в клуб, начинает подпевать, а потому что она, как будто бы, подпевает для него — Рафаэля. Качает головой, и в такт её движениям качаются её густые, слегка спутанные локоны. Как ёбаный, гипнотизирующий маятник. Раф так и смотрел, ощущая внутри непонятный, расползающийся холодок. Незнакомое чувство, не похожее ни на что. Он даже позабыл о пластиковом стаканчике в руке, в котором оседала пивная пенка. Уже осела давно, только на янтарной поверхности осталось крошечное облачко, будто плюнул кто-то. — Это Ласка. — Че? — Раф даже головы не повернул. — Она полька какая-то, или чешка. Типа того. Зовут Ленора. Тёлка Демона. — Почему Ласка тогда? — Я ебу? — недовольно отозвался Грач, — Чего она так пялится… — Она по-русски говорит? — задумчиво поинтересовался Раф, но потом осознал, что сморозил херню. Она ж только что подпевала. По-русски. — С Демоном по-каковски ещё говорить то? — Грач рассмеялся, а Раф наконец вспомнил про своё пиво. — Бля, а достань мне её номер? — Закой те её номер? — Грач в удивлении изогнул свою чернющую до блеска бровь. — Не сцы. Просто достань. — Раф хлопнул его по плечу, накинул толстовку, залпом допил всё, что оставалось в стакане и, смяв мягкий пластик, бросил его прямо на пол. — Ты куда? — К бабке. — мрачно отозвался Раф. Это для него дерьмовая тема. Он редко поднимает её даже… да ни с кем вообще не поднимает. Бабка у Рафа одна осталась, мать в тюрячке, отец под поезд попал, когда Раф ещё и в школу то не ходил. Прямо у него на глазах буквально. Мальчишка из конченой семьи, на глазах которого отца намотало на грохочущие колёса многотонного чудовища, вырос с ненавистью в сердце к самому себе. Будто это он виноват, виноват, что мать — запойная алкоголичка, а отец — растянулся внутренностями по рельсам. Понять его не сложно, а вот примерить на себя — невозможно. Оставшись с бабкой вдвоём, когда мамашке впаяли наконец за очередную кражу, Раф сперва совсем скис. Из дома даже не выходил. Ни на работу, ни даже в магазин. Пока бабуля не принялась пилить, что жить так нельзя. Не сказать, что мать была такой уж важной переменной в его жизни. Но пока она мотылялась по дому, как привидение, в поисках своей же заначки, как-то ещё чувствовалась жизнь в этой облупленной квартире. Когда и её не стало, Рафу вообще показалось, что он каждый раз возвращается в гроб. Так и жил он последние пару лет. Какое-то время тусовался у ребят местных, порой в гаражах. Там под мостом часто ребята собирались, в старых гаражах, где тухли дедовские жигули, да никому нахрен не упавшие банки с помидорами. Но вечно так нельзя, хотя бы из-за бабули, которую совсем одну оставить совесть не позволяла. Домом эту квартиру Раф почему-то тоже перестал называть. Уже и не помнил, когда это произошло. На выходе его поймала за руку Янка. — Раф! — Ну. — Хочешь у меня остаться сегодня? — она уже до определённой степени вмазанная, а значит найдёт, до чего докопаться. А это значит, снова может словить леща. А Рафу не очень хочется. Про Ласку, болтающую ногами, он уже забыл. — Мне на работу завтра. — он вроде бы отмахнулся от неё, но потом передумал, — Ладно. Ты это… батя твой дома? Янка жила не лучше, чем Раф. Правда у неё был отец. Больше никого, жили они вдвоём. Он часто работал правда, таксистом. Жили не плохо, но и не хорошо — Янка загульная девка, работать не любит, то тут, то там, как придётся. Больше двух недель нигде не задерживается. Вот отец и лупит её. Пару раз Раф заступался, а потом бросил — дохлый номер, завтра всё равно всё по новой. Но и отношения с мужиком были уже испорчены. Вот Рафаэль и морозился, прежде, чем согласиться. — Ммм… — Яна отрицательно замотала башкой. — Ладно. — всё же с сомнением согласился Раф и потащил за собой на выход повисшую на нём девчонку, — Ну обезьяна бля. — сказал он уже без злобы. «Мы легли на дно… Мы зажгли огни… Во вселенной только мы одни…» — звучало где-то за спиной, и матовые губы беззвучно подпевали, двигаясь в такт словам. Но Раф этого уже не видел. Он в тот день больше не вспоминал ни о девчонке со спутанными волосами, ни о вечеринке в грязном подвале, ни о Демоне и его татуированном торсе, зачем-то вызывающе демонстрируемом. — Рафик… — Янка на ходу в коридоре стянула босоножки, зацепившись пряжкой, оторвала ремешок, державшийся и без того на честном слове, — Вот сука. — Ой бляяя… — Раф присел на корточки, вздёрнув вверх штаны на коленках, — Пизда ты, Янка. Та опустилась рядом с ним на пол и уткнулась лбом в плечо. — Рафик. Поцелуй меня? — Че? — он сперва переспросил, потому что не понял её тона. Говорила она тихо, но внятно. И как-то словно издалека. Раф дёрнул плечом, сбрасывая её голову, наклонился и поцеловал, не выпуская из рук босоножку. — Не бухай с кем попало. Хочешь пить, пей со мной. Поняла? Та в ответ закивала, утыкаясь лицом ему в шею. — Люблю тебя, Рафик. Раф ничего не ответил, повертел в руках босоножку — там уже не починить — и поднялся, поднимая за собой полупьяную Янку. Сегодня тихая, даже как-то не похоже на неё. Тем более пьяную. Даже немного стало жалко её. — Иди сюда. — он руками обхватил её за шею, прижимая голову к себе, и запустил пальцы в волосы. Сколько они там вместе то? Год? Два? Кажется, она считает, и даже что-то говорила, но Раф ни черта не помнит. Вот если бы она всегда была такая, как сейчас, он бы никогда её не обидел. А так… сдержаться порой невозможно, когда она начинает в него утюгами кидаться. — Раф… — Яна чуть приподнялась на цыпочки, заглядывая ему в лицо закрывающимися глазами, — Я в том году… аборт сделала. Раф как стоял, придерживая её голову руками, так и застыл, что чел в Помпеях, погребённый рвотой Везувия. В прошлом году они встречались, он это точно помнит, даже считать не нужно. — Ты щас че… Шутишь что ли? — Да не. Я это… — она шмыгнула носом, сжимая пальцами его плечи, — Не говорила тебе. Думала, орать будешь. В голове у Рафа мотался вопрос «а от кого», но теперь, вот сейчас нужно ли об этом спрашивать? Что нужно вообще спросить? Нужно ли что-то спросить? Стало как-то жарко, даже майка прилипла к спине. Противно так, словно Раф после работы натянул чистое барахло на грязное тело, и грязным теперь стало всё, и одежда, и тело, и душа. Мерзкое, липкое ощущение тяжести внутри, давит, будто хочет сломать грудную клетку, вырвавшись наружу, как чужик. — Ян. Ты залетела и мне ничего не сказала? — Не сказала. — она вытерла нос тыльной стороной ладони, — А что сказать? «Давай заведём ребёнка»? Куда мы его заведём, Раф? Сюда? — она кивнула в сторону двух смежных комнат, — В эту халупу? Раф не находился, что сказать. Пьяная Янка говорила то, о чём даже трезвые люди редко рассуждают. — Да нахуй так сразу, но сказать то хоть, а?! — он потряс руками её голову, — Сказать блять, а?! У тебя что ли язык отвалился, Егорова? — Рафик… — она устало опустил руки, разжав пальцы и отпустив его плечи, — Ты ж меня кинул бы сразу. — Так нахуя сейчас призналась?! — Раф как раз не отпускал её, хотелось трясти её до тех пор, пока из неё не высыплются на потёртый линолеум все ответы. — Не знаю… Прости, Раф, я знаю, что дура. Но ты ведь звереешь на меня. Ёбнутый ты. Очень сильно хотелось подтвердить её слова действиями, и пару раз, для верности. Но Раф сдержался, отпустил её и отступил на шаг назад, создавая для них двоих безопасное пространство. — Ты… блять… — он рукой отодвинул её в сторону, но она схватила его за запястье. — Не уходи. Пожалуйста. — она словно бы и протрезвела, наверное, от нервяка, — Раф, я ведь правда… не знаю, я не знала, что делать. — Что делать?.. — он вскинул брови, глядя на неё с высоты своего роста, — Прийти ко мне и сказать: «Рафик, я залетела». Как вариант, а? — И что?! — она выкрикнула с придыханием, — Что было бы? За ручку бы меня подержал, пока его выковыривали оттуда? — она взмахнула рукой, видимо хотела указать на свой живот, но не решилась. Не хватило смелости на себе показать, снова ощутить то, что творилось в душе в тот день. Она то думала, что это пустяк, ведь в кино показывают. Но получилось как-то совсем по-другому. И это «его выковыривали» прозвучало так надломленно, будто бы стоило произнести вслух — и оно снова становилось реальным — то, что Янка помнила из того дня. Больно не было. Разве что лишь гадко на душе. А потом она долго и упорно напивалась. Ведь ей можно, ведь нет никакого ребёнка. — Да пусть хоть так! Я что ли по-твоему к этому отношения не имею? Я не имею, Ян? — последний вопрос он произнёс тихо, осторожно заглядывая ей в лицо. — Ёбнутый? — хмыкнула она в ответ. — Ладно… Я это… — он вздохнул. Как это там делается? Обычно никто и ни за что прощения у них не просит. Он не просил прощения в семье, когда та ещё существовала, и с Янкой они никогда не извинялись друг перед другом. Зачем? И так, само всё пройдёт, забудется. Сгладится. Можно всегда поебаться ведь вместо извинений. — Останешься? — Янка так и стояла, чуть в стороне. Иногда чуть покачивалась, от мутнящего мозг алкоголя и воспоминаний, противно липнущих внутри к лёгким. — Да останусь… — парень сдался, — Давай. — он наконец снял кроссовки и кивнул ей, чтоб она не торчала тут, в углу, как восковая фигура. Вроде сдался, вроде бы всё понятно, а всё равно говняно на душе. И что делать с этим, один чёрт знает. Раф вышел на балкон, зачем-то осмотрелся. Он наизусть знал это место. Колёса от велика — без самого велика — в углу собрали уже тонну пыли и грязищи, лежат тут видимо со времён правления царя, пустые банки — любимый совковый атрибут, от которого всегда жалко избавиться — не мытые с весны окна. Раф выглянул в открытое окно, раздвигая шире створку. С четвёртого этажа видно плотные кроны деревьев, тёмные в летней ночи, густые и тихие, как перед смертью. Воздух ночной, свежий, летняя духота спадала к вечеру — скоро осень. Парень вытащил пачку сигарет и принялся бездумно вертеть в руках. Ебанутый вечер, и Янка ебанутая. И сам он тоже, наверное… — Холодно. — Янка тихонько подошла сзади, Раф даже не заметил, и обняла его за талию, пальцами вверх-вниз дёргая собачку на толстовке. Он ей ничего не ответил, порылся в кармане, вытащил зажигалку, долго мучался с несговорчивым крикетом, и наконец прикурил. В темноте облачка сигаретного дыма казались уж прямо очень осязаемыми, как клочки сахарной ваты. Но дотронься — и там ничего. Пустота. Лишь иллюзия присутствия. Как же это? — Ян. — Мм? — та так и стояла позади, прижимаясь лицом к его спине. И он чувствовал, как она там дышит, нагревая своим теплом его одежду. — Давай расстанемся, а? — вот это он спизданул, конечно. — Не хочу. — вдруг неожиданно спокойно отозвалась Яна, — Куда мы оба пойдём тогда? — На хуй, Ян. На хуй пойдём. — И вот прям так обязательно для этого расставаться что ли? — она просунула руки ему под футболку и прижала тёплые ладони к животу, пальцами цепляя углубление пупка. Раф молчал, губами мусолил сигаретный фильтр, забывая затягиваться. Смотрел вниз, с четвёртого этажа, на кроны деревьев. Если ёбнуться отсюда вниз и попасть в эти тёмные облака листвы, можно ли попасть куда-то в другой мир? Подальше от блочных пятиэтажек, заваленных велосипедными колёсами. Очень сомнительно. Если только сигануть башкой вниз, мимо деревьев, на асфальт, покрытый трещинами, которые никогда не заживут. Тогда да. — А че делать то? Янка как-то не очень уверенно спустила руки ниже, запустила пальцы ему в штаны, немного оттягивая резинку. Там тепло, живое тело переваривает небольшое количество алкоголя, пачку орешков и дерьмовую новость, которая оказалась куда тяжелее, чем могло бы показаться. А может переживётся? Да хуй его знает. — То же, что и всегда… Что ли выбор большой… — она прижалась плотнее сзади, всем телом, опуская руки ниже. Как бы там ни было, тело то реагирует. А как иначе. Она трогает его, прикасается увереннее, как всегда это делает. Гладит член, запустив руки в трусы. Сжимает его пальцами — вверх-вниз-вверх-вниз — накатывает внизу тепло, комом собирается в животе. Приятно и гадко. Сигарета истлела давно, но Раф держит её, словно она последнее напоминание о чём-то важном. Где-то внизу завыла сигналка. Тачки всегда воют одинаково, сколько себя помнит Раф, этот звук всегда был одинаковым. До одури бесячим. Откуда-то запахло жареной картошкой. Темно, воет сигнализация, Янка трёт руками напряжённый стояк. Должны ли они быть тут? И должны ли вместе? — Да никакого, так то… — он бросает бычок вниз, и тот летит в темноту, в кроны деревьев, чтобы попасть в другой мир, без блочных пятиэтажек. Раф убирает Янкины руки, разворачивается, меняясь с ней местами. Теперь пусть Янка посмотрит вниз, на деревья. «Люди ночами делают новых людей… Делая делая делая Новых людей…» — Я по бухе презик не надел, да? — Раф не помнит. Может, и было такое. Может, это сто процентов его вина? Он обхватил рукой её за талию, чтобы она случайно не вывалилась в окно. Это ведь всё лишь бред воспалённого мозга, все эти полёты. Второй рукой он стянул с неё шорты, не расстёгивая пуговиц. — Да разве я помню… Совсем что ли… И правда. Откуда ей помнить, если не помнит он. — Мокрая. — он провёл рукой ей между ног, цепляя пальцами клитор, — Щас я… — влажными пальцами он вытащил из кармана два презерватива и сунул ей в руки, — Открой. Та ковыряет упаковку, резинку отдаёт ему, а фантик летит вниз за бычком. Второй презик кидает на пол. Привычным движением тонкая резинка налезает на член. Как можно про это забыть? Это же как дверь за собой закрыть — на автомате. Но люди иногда и двери забывают закрывать. Так то. — Ты это… — он наклоняется к Янке ближе, прижимается всем телом, и она как раз идеально вписывается своей задницей, подходит своим телом его телу, — красивая. Звучит дурацкое признание, как компенсация за секс. Комплимент за то, что дала. Потому что больше нихрена дать нечего взамен. Но ей же нравится. Вон какая внизу влажная, пенис, обтянутый резинкой, входит быстро, приятно. Она тёплая, дышит отрывисто. Рукой Раф придерживает её за талию, майка на ней задралась, оголяя рёбра, сползает, открывая чёрный лифчик, застёгнутый криво. И Раф смотрит на этот лифчик, прижимая ладонь к её животу, а в голове чёрти что. Не то, что должно быть, пока пенис скользит туда-сюда внутри чужого организма. Но он же обязан закончить, раз начал. Иначе не по-пацански получится. Не кинуть хотя бы одну палку. Пусть даже это Янка. Янка-обезьянка.