Пространства

Раф тащился до дома, иногда вяло зятягиваясь, и не смотря по сторонам. По дороге взял бутылку Хайникена, на полпути потупил, думал взять ещё, но чувствовал себя максимально заёбаным, и передумал. Сейчас бы прийти и рухнуть в кровать, закрыв глаза. Отключиться. Выспаться. Может быть, попросить Ленку прислать голосовое, чтобы послушать её голос. От него как-то на душе спокойнее. Он и не думал никогда, что такие глупости на самом деле облегчают жизнь. Всё, что он помнил об отношениях, это сложности. Противоречия, борьба с недопониманиями, непримиримыми различиями. Всё время приходилось быть в напряге, о чём-то волноваться, в голове фоном всегда — разногласия. Отношения для Рафа всегда ассоциировались с решением каких-то проблем, вопросов. И никогда — с общением, разговорами, всякими нежностями. Ласка такая, для него очень странная. Иногда пишет всякое, чего никогда никто не писал до неё. «Поцалуе че. Слодки.» Поцелую тебя, сладко — странность не в том, что она писала не по-русски, а в том, КАК и ЧТО она писала. Это было таким непривычным. Да, когда начинаются новые отношения, они всегда сперва кажутся запредельно приятными, но впервые Рафаэль чувствует не только все эти приятности новизны, но и… ему спокойно. Вот с ней спокойно. Даже не смотря на то, откуда и как она взялась. Не смотря на Демона, разбитое лицо, и совершенно неизвестное прошлое этой девчонки. Он соскучился. Где-то глубоко в подсознании нарастало желание просто положить голову ей на колени, закрыть глаза. Рафу казалось, что из него выжали все силы. Отдохнуть бы… — Привет. Моя дрога. Это её «мОя дрОга» каким-то стало уже привычным. В России никто так ни к кому не обращается — мой дорогой. Наверняка, и в Польше не обращаются, это вот только её, только она такая. И её всегда и сразу можно узнать. — Ты че тут делаешь? — Раф меньше всего ожидал её увидеть, — Ты как узнала, где я живу? — У Насти спросила. — Ласка встала. Она сидела на бордюрчике возле подъезда, курила, натянув на голову капюшон. Волосы у неё собраны в хвост, она в шортах, хоть на улице и холодно. Носки сползли, на колене болячка. Она тянет рукава, натаскивая их на пальцы, видимо, мёрзнет. Тощая, тонет в Настюхиной куртке. И такая она… настоящая. — Я сталкер, получается. — она засмеялась, переминаясь с ноги на ногу. Как будто бы стесняется. Наверное, ей и впрямь немного неловко, она ведь, получается, вторгается в его жизнь без спроса. — Получается. — он двумя руками обнял её за шею, прижимая к себе, и она лицом уткнулась ему в грудь. «Вот это сейчас правильно. Так должно быть, правда ведь? Таким это всё должно быть на самом деле? А не та хуйня, как раньше… Да ведь…» — думал Раф, опуская голову и прижимаясь лицом к её башке. От толстовки пахнет её телом, волосами. Она бормочет там что-то тихонько, но он не обращает внимания, она всё равно сама с собой. И ему охренительно приятно, что не нужно заставлять себя с кем-то взаимодействовать, оно как-то само, без усилий. — Как дела? — она подняла голову. Она хорошо знает, как у него дела, они каждый день переписываются. — Нормально. Заебался ток чутка. — Рафик. — она ткнулась носом ему в шею, — Я скучала. На самом деле, она хотела сказать: «Я скучала с тех самых пор, как только впервые тебя увидела», но как-то не решилась. Духу не хватило на такие слова, слишком пафосно. — Правда что ли? — он стащил с её головы капюшон, — Можно что ли тебя поцелую? Та прищурилась в ответ. Обнимает его за шею, просунув руки в капюшон, гладит пальцами там шею, бритый затылок. — Что ли можно. — она поднимается на цыпочки, закрывает глаза, подставляя ему лицо. На щеке ещё заметны следы Янкиных ногтей, не до конца зажили на нежной коже. Скоро пройдут, ничего страшного. Сейчас Рафу даже не верится, что это та же самая девчонка, которую он видел тогда в подвале. Тогда она была чужой, далёкой, а сейчас своя, близкая. С ней хорошо. Он наклоняет голову, целует её. И она тянется к нему ближе. И у Рафа в голове впервые вопрос, да почему же, чёрт возьми, люди так отличаются? Почему с Янкой было не так? Почему ни с кем было не так? А с ней вот так. Чем она отличается? Не может же быть, что своими польскими словечками, или даже голосом. Ведь не в таких штуках дело. А в каких? В телефоне написано, что тепло ещё будет. Скоро потеплеет, напоследок, перед началом холодов. Но сейчас воздух влажный и тяжёлый, густой. В некоторых окнах в доме горит свет, там за занавесками тихо протекает чужая жизнь. Там люди прячутся от мира, в своих домиках, своих выстроенных норках. Маленькие гнёзда, наполненные тёплым дыханием и выделяемым комнатными цветами в горшках кислородом. Светом розовых фитоламп, запахом мягких игрушек, стирального порошка, пледов и покрывал. Внутри тепло, а снаружи холодно. Люди греют себя в своих домах, греют своё пространство, греют тех, кто рядом, любимых и родных. И задёргивают шторы, опускают жалюзи, чтобы никто случайно не пробрался в их пространство, не нарушил их тёплый покой. — Ленк. — он говорит ей прямо в рот, наматывая сзади на пальцы её волнистые волосы, — Лицо болит. Он признаётся впервые. Вообще кому-то впервые признаётся, что у него что-то болит. Это пустяк, всего лишь лицо, оно заживёт. Не как в кино, конечно, по щелчку пальцев, то есть по волшебству гримёров, но всё равно заживёт. Но, может быть, ничего, если он ей скажет, что больно? Можно ли ей об этом сказать? — Если бы у меня было одно желание, — Ленка осторожно целовала его в лицо, обдавая кожу тёплым дыханием, — я бы загадала, чтобы у тебя никогда не болело. — Желаний то три обычно бывает. — Раф закрывал глаза, позволяя ей прикасаться к себе. Дышал, ощущая, как сердце пропускает удары, зная — никаких желаний вообще не существует. Ни одного, ни двух, ни тем более трёх. И всё это сейчас только лишь слова. Не более. Приятные, греют душу, но только слова. И насколько эти слова правдивы, это можно будет понять только со временем. Они целовались у подъезда, пока на улице стремительно темнело. Ласка приподнималась на цыпочки, и опускалась обратно, когда уставала. И Раф иногда ощущал, как у неё по телу пробегает дрожь. — Замёрзла что ли? — Да так, чутка. Я просто увидеться пришла, на пять минут. Соскучилась. — она как будто бы оправдывалась. — Да ладн, не уходи. — Раф понимал, что она уходить не хочет, но и он отпускать её не собирался. Пусть она останется, пусть этой ночью его пространство тоже кто-то греет. Не кто попало, а тот, кому можно поверить, даже ничего о нём не зная. Ласка странно смотрелась в его квартире. Хотя… она вообще везде странно смотрелась. Что-то в ней такое… Наверное, это из-за неловкости, что она испытывает, но боится показать. Она уселась у окна, на стул, с ногами, и обхватила руками колени. Сильно замёрзла, и греется. Раф сперва встал, привалившись плечом к косяку, и уставился на неё. Ласка хочет казаться естественной, и от того ещё больше кажется неловкой. Как тогда, когда Раф смотрел ей в глаза на чужой кухне. Вроде бы старается, но получается плохо. Даже подразнить её немного хочется. — Чего ещё? — она поморщила нос, — Че ты так смотришь вечно? — Нельзя? — Дай попить. — Ласка мастер по-дурацки переводить темы. Стрёмно и неловко. Раф налил ей попить, наклонился и поцеловал её, заставляя закрыть глаза, почувствовать себя расслабленной. Он положил руки ей на плечи, просунул пальцы под толстовку. Жутко хочется её трогать. Везде, шею, плечи, руки, грудь. Даже пульс подскакивает. Оставить в кухне свет, чтобы с улицы было видно, что в этой квартире тоже кто-то есть. Есть какая-то жизнь, которая греет это пространство. У каждого должно быть своё пространство, которое можно было бы греть, и совсем круто, когда ты не один, а вас двое. И если в кухне горит свет, то в комнате пусть будет выключен. Раф впервые чувствует себя так неуверенно. Обычно о таком он не задумывался. А сейчас было чувство, будто это в первый раз. Так же страшно нервно. Потому что они так долго ждали? Для Рафа странно не выебать девчонку при первой же возможности, ждать какого-то другого момента, подходящего. А что, бывают не подходящие моменты? Да ладно, бред какой-то. — Чет как-то… странно… — он стягивает с неё толстовку через голову, и майка задирается, оголяя живот и рёбра, — Никогда лифчик не носишь? — Да нет, ношу иногда. — она опускает руки ему на плечи гладит его шею. Двигается ближе, наклоняется, целует его, хватая губами кожу. Его шея такая тёплая, там под кожей бьётся пульс, хочется касаться его, ощущать эту жизнь так близко, как только можно. Хочется ощущать эту жизнь в себе. Они раздеваются медленно, сидя на кровати друг напротив друга, в темноте глядя друг другу в лицо, помогая друг другу руками — лишний раз дотронуться. Раф кладёт руки ей на колени — прохладные. Он сжимает её ноги, греет её своими руками. — Че то у меня ощущение… — Ласка кладёт свои руки поверх его, проводит вверх, гладит локти, плечи, шею, затылок, — Будто это в первый раз. — Пиздец говорю странно, да… — Я думала, ты про меня, типа я странная. — Ласка засмеялась. — Ну ваще да, ты очень странная. Она встала на колени и расстегнула шорты, стягивая их по очереди с каждой ноги. Залезла к нему на колени, обхватила ногами за талию и руками за шею. Молчит, смотрит в лицо. Её грудь касается его тела, и она прижимается сильнее, ближе, чтобы тепло перемешалось. Раф обнимает её за талию, сжимает пальцами лопатки, гладит спину руками. Она помещается у него в руках полностью. От неё пахнет тепло и естественно, и он нюхает её, прижимаясь носом к шее. Целует. В лицо, в уши. Начинает медленно, словно привыкая к её телу, или наоборот, боясь нарушить только-только образовавшуюся связь. — Странная. Сладкая. — он говорит. Тихо. Шепчет ей в ухо, облизывает шею, быстрее. Немножко агрессивнее. И руки становятся настойчивее. И она в его руках привыкает — запрокидывает голову, позволяя себя целовать, руками гладит его тело, хватаясь за плечи своими тонкими пальцами. У неё сердце бешено колотится, Раф его слышит, чувствует, когда прижимается к её груди. И ему нравится, как она тихо со стоном выдыхает, когда он ласкает её соски. Он наклоняется, хватает их губами, лижет, ощущая, как они твердеют у него во рту. Приятно до одури. У неё небольшая грудь, зато задница кайфовая. И запуская пальцы ей в трусы, Раф сжимает в руках ягодицы, ощущая приятное сопротивление тугой кожи. Задница, талия, бёдра — у неё такая упругая кожа. — Я тебя хотела. — она шепчет ему на ухо. В темноте прикосновения её губ ещё чувственнее, и кажется, что дыхание горячее. Влажное, прерывистое. Раф кладёт её на спину, ложится сверху и тянет трусы за резинку вниз, попутно целует её тело, туда, куда попадёт. Ключицы и шея, грудь, живот. Ласка обхватывает его тело ногами, прижимает его к себе, двигает бёдрами так, чтобы ощущать его член у себя между ног. Он горячий даже через трусы. Твёрдый, довольно большой, наверное внутри от него будет очень приятно. — Я наврала… — она закрывает глаза, кладёт обе руки ему на голову, — Димке наврала тогда. В тот день. Напиздела. — Да ну… — Раф прижимается к ней всем телом, рукой гладит её бёдра, с внутренней стороны, сжимает пальцами ноги, заставляя её двигаться к себе, заставляя хотеть себя — ближе, пальцами, потрогай. Немножко дразнит её тело. Там внизу она жутко горячая, влажная. — И че ты такое напиздела? — Сказала, что не хочу, чтобы ты меня выебал, но я хочу. Вот ещё тогда хотела… — она говорит, прерываясь, когда он её целует, а потом дышит, стараясь заставить сердце восстановить ритм, но оно всё сбивается, и колотится, как припадочное. Словно в первый раз. — Правда что ли? — он ей улыбается, целует, не давая ответить. Жадно, мокро, просовывая язык ей в рот, обсасывая губы. Иногда ему немного больно, но внизу живота всё сводит, и как-то на боль особенно внимания уже не обращаешь. — Ебать бесишь. — она сжимает руками его шею, впиваясь ногтями в кожу. И он позволяет ей оставлять на себе следы. Одной рукой он гладит её лицо, убирает в сторону волосы, которые лезут ей в рот, прилипают к его губам, когда он целует её. А второй рукой ласкает её между ног, слушая, как пальцы приятно чавкают в мокром влагалище. — Такой твёрдый. — он пальцем гладит её клитор, и она зажмуривает глаза, выдавая надрывный стон. Откуда-то глубоко из груди. Такой, будто он там хранился уже очень-очень давно, и вот теперь его можно выпустить. Рафу нравится её целовать, нравится трогать повсюду, она реагирует, и ему нравится смотреть, как её тело под ним двигается в такт его телу. Когда же у него последний раз был такой чувственный секс? Когда он был подростком? И когда же это закончилось… Он и не помнит, а может и вовсе не знает. Дерьмовая реальность, в которой молодые парни и девушки даже в постели — будто выполняют какой-то долг. Чисто обязанность, потому что так надо, так положено. Без разницы, как, где. Без разницы, что чувствуешь, кончил и пошёл. А может и вовсе не кончил. Об этом не задумываешься, потому что это нормально. И если вдруг понимание неправильности накатывает, то охреневаешь ещё долго. Секс — не обязанность, как всем пытаются навязать, это удовольствие, и его нужно уметь получать. Нужно уметь доставлять, иначе в этом нет смысла. Так думал, неожиданно для самого себя, Раф. Ну… то есть, примерно так. Суть передана верно. — Охуенно с тобой. — он двигается немного наверх, позволяя ей стащить с себя трусы. А она тянет за резинку, сама сползая вниз, оказываясь на уровне его груди, лижет соски, тихонько кусается. А внутри у Рафа всё дрожит, будто бы через всё тело высоковольтный оголённый провод проходит. Главное, передать ей часть этого напряжения, дать ей понять, как он её хочет, как ему с ней хорошо. — Рафик, я щас кончу. — она сжимает его руками, обхватив за талию, отзываясь на его руки. Он просовывает пальцы глубоко, и хочется сильнее, больше. Внутри копится тяжёлое напряжение, такое ноющее, внизу живота, и оно давит, но чем сильнее — тем приятнее, и его хочется задержать ещё немного, оно доставляет удовольствие. Прикосновения его пальцев доставляют удовольствие. — Ну давай. — он прижимается губами к её уху, — Кончай… В темноте видно плохо, но Раф всё равно смотрит ей в лицо, хочет видеть, какая она, когда кончает. Когда бы это он ещё интересовался такими вещами. Ласка беспорядочно хватает руками его лопатки, цепляясь ногтями, запрокидывает голову, выгибая спину, и волнистые волосы, кое-где спутанные, рассыпаются по простыни. Раф обеими руками обнимает её за талию, прижимается, под её телом кровать нагрелась. — Кайф… — он жмётся к ней под давлением её ног, которыми она обхватывает его за бёдра. — Ты вродь попутал. — она смеётся, — Это ж я кончила. — Ты эта, как его… когда тип тока о себе думают… — Раф в момент отупел, вспоминая слово, — Похуй. Щас, погоди, резинку. Пока он надевал презик, в темноте Ласка смотрела на него. На его лицо, руки, живот. — Знаешь че, Раф. — Че. — Ты охуенный. Красивый. Раф покривил ебало, навис над ней, упираясь руками в кровать. — С таким то лицом? Ласка вытянула руки вдоль кровати у себя над головой и подняла ноги, закидывая их ему на плечи. — Тем более с таким. — Че то совсем инопланетное пиздишь. — он сжал руками её колени, наклонился низко, доставая до её лица, поцеловал, облизывая губы, и она сжала ногами его шею. «Я глотаю в бокале мираж, Погружаясь в Ла-Манш. Глубже дыши, Глубже дыши, Ведь скоооро рассвет… И память плывёт по теченью, Прикрываясь твоей тенью… В воде растворяются всеее миражи. Уже не сгорают мои этажи… И подо льдом яяякоря…» Раф в темноте, отрываясь от её лица смотрит, как она дышит через открытый рот, рвано, тяжело. Он упирается членом ей между ног, и чем сильнее, тем беспорядочнее её дыхание. Двигается, вперёд, ближе к ней. Внутри тепло, скользко. Приятно. Её тело его хотело, оно ему подходит, он тоже, тоже подходит. Когда он двигает бёдрами, то Ласка тихо стонет. Хочется, чтобы она стонала громче. Раф наклоняется, хватает её за руки, держит за запястья, прижимая к кровати, ощущая, как её ноги у него на плечах сжимают его шею. — Боже мой… — шепчет она через стон, едва различимо, — Балдёж. — Лена. — он хватает губами её ухо, скулу, подбородок, губы, — Лен… хочу тебя. Да… — Да… — она отвечает на его поцелуи, грубые, совсем не такие, как в начале, бешеные, жадные. Наполненные ненормальным дыханием, мокрым и нервным. — Да? — он повторяет, не отпуская её рук, двигаясь быстрее, и её тело под ним двигается так же, навстречу ему, вызывающе, пошло. — Да! Да! — она сжимает руки в кулаки, царапая ногтями свои ладони, а он держит её, закатывает глаза, когда она кричит. Соседи наверняка в ахере, откуда бы за стенкой девчонка взялась. Раф никогда домой девок не водил. А у него сейчас перед глазами пронеслось всё, что случилось с момента, когда они впервые взглядом встретились. И это знакомство, которое он определённо отпускать не хочет. Пусть, пожалуйста, она останется с ним. Пусть вот так же кричит от счастья и удовольствия. Он для неё всё сделает. Лишь бы она осталась. Демону он её точно больше не отдаст. Сам ебало будет бить, если придётся. — Какая же ты охуенная… — он отпустил её руки, она обхватила его за шею, потянула на себя, убрала ноги с плеч, и он посадил её на себя сверху, — Красивая. Это вот совсем не то «Красивая», которое он говорил Янке на балконе. Это настоящее «Красивая», честное, не потому что нужно что-то сказать, а потому что то — что Раф чувствует. Он вообще впервые за очень долгое время наконец-то что-то чувствует. Хорошее, не боль и отчаяние, намешанные с одиночеством и усталостью. Эта поющая, странная девчонка у него на руках, выплёвывающая собственные прилипшие волосы, скачущая на его члене, делает его счастливым. Не только сейчас, а вообще. Её существование делает его счастливым. Таких людей у него… кажется, вообще нет. — Тогда давай… — она сжимает его голову руками, впиваясь пальцами в затылок, — Трахаться только друг с другом. Да? Не еби, пожалуйста, больше никого… Раф даже немного охренел от такой просьбы. Не то, чтобы он собирался, но он никогда не считал себя ТАКИМ парнем. Ну… разное было, по обстоятельствам, но сейчас очевидно же, что ничего такого он себе даже не думал… — Ебанутая ты всё же… — он лицом прижимается к её шее, прячась в волосах. Вдыхает её запах. Теперь он отличается от того, как она пахла, когда пришла. Теперь её запах перемешался с запахом его тела, потом, другими телесными жидкостями, удовольствием. Раф держит её за бёдра, помогает ей двигаться, и она бешено дышит, так, что иногда стон застревает у неё где-то в горле. Волосы липнут к вспотевшей коже, но он всё равно только сильнее её лижет. Ёбаные звёзды в глазах. Рафу нравится резко опускать её, полностью оказываясь внутри, тогда она задерживается ненадолго, двигает бёдрами, и размазывает там внизу по его телу скользкую жидкость. Ласка мягкая, горячая, влажная, пахнет возбуждённым телом. — Ещё… — наклоняется, говорит тихо, прижимаясь губами к плечу, кусает, — Ещё… И ему нравится у неё спрашивать «Да?», потому что она в ответ с придыханием «Да!», громче и громче. И чем громче она кричит, тем быстрее двигается, закатывая глаза, запрокидывая голову. Ей кажется, что этот оргазм у неё внутри все внутренности выплавил, и теперь она растечётся густой лужей по кровати. — Бля… — Раф останавливает её, руками надавливая на плечи, — Пиздец… Он закрывает глаза, тяжело выдыхает, со стоном, больно сжимая Ласку в руках. Какой-то из её позвонков хрустнул. Но она ничего не сказала, повисла у него на плечах, прижимаясь губами к шее. И он чувствует, какое у неё прерывистое дыхание. — Я щас сдохну… — тихо шепчет она, — Покурим? — Ты мужик что ли? Ещё отвернись и захрапи… — Раф. — она чуть помедлила, словно решаясь, — Мы ж встречаемся? — А ты не хочешь? — он едва заметно усмехнулся, не переставая гладить её спину. — Больше всего на свете хочу. Десятки, сотни, тысячи чужих маленьких мирков вокруг вот так же светятся кухонными окнами, и темнеют окнами комнат. Где-то наверняка происходит в точности то же самое, что и в этой двушке. Квартиры, копирующие людские жизни, плодящие разговоры, стоны, вздохи, сотни дыханий — вырываются через форточки. Личное пространство, которое хочется делить с кем-то. Это такая большая удача. Не оценить этого, пока не заполучить себе в руки. Панельки в сотне городов хранят тысячи личных пространств, выпуская через открытые окна их тепло наружу. — Закрывай быстрее. — Ласка затушила окурок, сидя на подоконнике и обнимая себя за колени, — Холодно бля.