What do you see when you turn off the light?

      Вспышка вытягивает сознание из поглощающей темноты. Глаза ужасно режет, голова отказывается анализировать ситуацию, поэтому приходится вновь закрывать глаза.       — Что ты вытворяешь? — спрашивают в пустоту. Свет поднимается, озаряя выплывшую из темноты рожу. Кустистые брови изгибаются, раскрывается черная пасть-дыра.       — Ты уснул. У нас отключили свет, — существо начинает меняться, принимая человеческое обличье.        —Черт! Сколько сейчас времени? — ладонь тянется к прикроватной тумбе, ищет очки.       — Полночь. Я писал конспект на кухне, а потом всё погасло. Я так и не закончил! — лицо до сих пор не удается разглядеть, — оно расплывается. Выпитый алкоголь даёт о себе знать. Ноги не слушаются: домашние тапочки ныряют глубоко в неизвестность, — время терять надежду.       Кровать жалобно скрипит. Босая нога скользит по полу, но чужая рука вовремя хватает за локоть.       — Веди, недотёпа. Я подержу для тебя зажигалку.       — Тебя самого кто бы подержал.       Память с болью возвращается.       Сосед.

***

      Джоуи Клэтчетт сожительствовал с Оливером около года. Парни снимали квартиру вблизи Университетского колледжа Лондона. Она была истинным холостяцким пристанищем: хозяева не особо следили за порядком. Убирались, когда грозились нагрянуть арендодатели.       Оливер Фэг (за ним устоялось Фэнг), воспитывавшийся в семье, полной женщин, по всем соображениям, исходящим из данного факта, должен был водрузить на свои плечи готовку и уборку. Но Оли не был бы собой, не принося в квартиру больших разрушений и ненужного мусора (в обоих случаях сильно страдал холодильник). Домашние обязанности полностью ложились на плечи молоденького, едва окрепшего Джо.       По сути своей Клэтчетт был несколько меланхоличен; не жаловался на трудности житья с Фэнгом и лишь иногда мог повысить голос, и то с ноткой обиды, указать Оли на оплошность или потерянную совесть, которая у него и без того была гостем весьма нечастым.       Бывало, эти двое садились за стол, ели яичницу с подгоревшим беконом; Джоуи, заканчивавший первым, подпирал голову рукой, жутко бледной, смотрел на соседа и страдальчески вздыхал. Фэнг наблюдал это представление через темные стекла, проклинал всё на свете, но шел мыть посуду. То, как он гремел ею, заставляло Джо возвращаться. Он помогал вытирать, чтобы ничего не побилось. По окончании они расходились: Оли брал бутылку пива и уходил читать, в то время как Джоуи садился за старое фортепиано, занимавшее треть их маленькой гостиной.       Джоуи упивался музыкой. За инструментом Клэтчетт мог дать волю эмоциям, показывать свое настоящее, потаенное Я: он то бил, то ласкал клавиши, вдавливал педаль в пол до гулкого стука, отдающегося глубоко в голове. Во время игры просыпалось звериное начало — то, что туманило сознание, брало верх над разумом, доводя человека до неистовства.       Оливер ценил творчество Артура Конан Дойля и Агаты Кристи. Детективы, в отличие от романтических книг, полностью поглощали его сознание. Он читал внимательно, делал пометки между строк, закладывал обрывки бумаги между страниц, задерживался на некоторых моментах чуть дольше, дабы полностью осмыслить поступки героев. Но когда Оли уставал от чтения, то спускался к Клэтчетту, молча слушал игру. Они курили вместе и вновь расходились: Фэнг убегал гулять с друзьями, а Джоуи шел к себе — учить теорию к парам.       На первый взгляд Джоуи нельзя было назвать привлекательным. Лицо его с различных ракурсов выглядело совершенно по-разному; оно было словно глина — бери и лепи, если хочешь. И все же, некоторые черты знающий человек мог уловить.       Первое, что бросалось в глаза, так это кожа, ее оттенок: бледный, с примесью мертвецки-серого цвета. Положи Джо в гроб, никто бы и не догадался, что это не усопший.       Второе — глаза: тусклые, с морщинками близ уголков, большой складкой нижнего века и еще ниже — темными мешками, не покидавшими лицо уже несколько лет. Вкупе с густыми бровями, норовившими сростись у переносицы, особенность эта делала из Джоуи чуть ли не уродца.       Если внешний вид молодого человека сильно волновал его преподавателей (действительно: какой из парнишки доктор, раз сам он выглядит болезненно?), то в кругу девушек, несомненно, таких же дурнушек, Клэтчетт слыл милашкой. Что заставило их так думать? — Способность подбирать вещи.       Джо одевался умело. Некоторые хотели бы упрекнуть его в выборе цветов — тусклых и блеклых, но осмотрев парня с ног до головы, запихивали это желание подальше на задворки сознания. Отчего? — Надень Джоуи что-то яркое, то его дурнота сразу бы бросалась в глаза; лишенные яркости цвета скрывали в огромной серой толпе (увы, до сих пор огромной) от лишних взглядов, что не могло не радовать.       Оли, по собственному наречению, был львом. (При всем уважении к Фэнгу, львиного в нем ничего не было). Лицо его носило хитрое выражение. Изогнутые дуги бровей, вздёрнутый нос, тягучая улыбка — настоящая лисья морда.       С детства глаза были единственной его проблемой. Умоляющие, напуганные, как у маленького щенка, они привлекали ненужное внимание. Отец, пропащий пьяница, мог между делом пошутить, что у него не две, а три дочери. Конечно, он никак не хотел обижать ребенка, но сознание, измученное отравой, не умело направить мысли в нужное русло.       Когда Оливер вырос, то отправился в поисках счастья в Лондон. Там-то он и нашел свое спасение. Очки были на пике популярности: солнцезащитные, большие, разных форм и цветов, — никто из найденных знакомых не придал значения тому, что Оли начал их носить. Увы, следовало подметить перемены, ведь с того момента очки буквально вросли в его лицо.

***

      Джоуи писал конспект около получаса, отвлекаясь на капризы и жалобы Оли, — за неимением свечей ему пришлось держать зажигалку. Пальцы словно специально не слушались — особенно большой — и разжимали предмет.       — Ты пьян, — не отвлекаясь от конспекта, сказал Клэтчетт.       Оливер подавил зевоту, — показался краешек его резца, желтый при пламени, — и вновь щелкнул зажигалкой; палец норовил отвалиться.       — И что?       — Ты будто не знаешь, — Джоуи усмехнулся, но улыбка спала с лица, как только он заметил ошибку в слове, сделанную из-за разговора.       Фэнг ткнулся носом в плечо футболки, повел ниже, отпрянул — Джо прикрыл глаза и кивнул.       — Нет. Не пахнет.       — От одежды может и не пахнет, но из пасти смердит так, словно ты побывал в пятидневном запое.       Пламя погасло.       — Ну и сиди тогда. Дописывай без моей помощи. Спокойной ночи, зубрила, — Оли, не без торжества, ушел из кухни, громко топая и бормоча обзывательства. Один раз он споткнулся об ступеньку лестницы, проклял строителей и архитекторов раз шесть, а потом замолк.       Джоуи, выждав несколько минут, собрал тетради и учебники, ужасно мятые, и на ощупь поднялся наверх. Он остановился рядом с комнатой Оливера. Приоткрыв дверь, просунул голову в щель.       — Что приперся? — послышался скрип, — Оли приподнялся на кровати.       — Иди куда подальше со своими капризами, дорогой мой.       — Что-о? Немедленно выйди!       — Вернешь зажигалку утром, — дверь захлопнулась.       Оливер пренебрежительно фыркнул, отвернулся к стене. Перед глазами возникли круги; парень стянул очки с лица и положил их на пол. Круги стали ярче, приобрели оранжевый цвет. Похожие на фейерверк, они прыгали по направлению зрачков, назойливо мельтешили, ослепляли сиянием. Оливер сильно зажмурился: картинка сменилась, — появились розово-зеленые снежинки, штук десять, что кружились вокруг своей оси в размеренном танце. Они постепенно удалялись, освобождая пространство для леопардовой шкуры, завораживающей своими пятнами.       — «Как я. Хищник», — подумал Оли. Впадая в дремоту, он потянулся, сильно выгибаясь в спине, и рассудил, что быть леопардом, верно, намного легче, чем быть человеком.

***

      Просыпаться от завываний вошло в привычку. Когда парни только начали жить вместе, Оли сильно пугался утренних тренировок Джо. Тот не чуждался играть громко и петь с надрывом, пытаясь подражать Планту. Его старания превращались в такую сильную звуковую и энергетическую волну, что Оливер буквально подпрыгивал на кровати. Дремота сходила на нет, приходило осознание, что уже утро (не мог же Клэтчетт орать ночью) и пора собираться на учебу.       В этот раз ничего не поменялось: Фэнг вздрогнул под покрывалом, проворчал что-то нечленораздельное и поднялся на ноги. Осмотрев комнату, уютную в своем беспорядке, он переоделся, пребывая в хорошем расположении духа. Завершив образ солнцезащитными очками, Оливер решил спуститься к Джо. Шагая по лестнице, он крикнул:       — Эй! Не устал играть, Шопен? Джоуи обернулся на голос; его волосы, темно-русые, лохматые, метнулись от клавиатуры; парень сосредоточил взгляд на лице соседа, появившемся в проходе.       — Хватит, я думаю. На это утро, — Фэнг, подойдя к инструменту, положил ладонь на крышку; когда чужие руки скользнули вниз, крышка громко захлопнулась, распространяя завесу пыли вокруг. Отмахнувшись от нее одними лишь пальцами, Джоуи перешёл на кресло.       — Оли, нам стоит поговорить.       — Я про зажигалку не забыл. Отдам!       — Нет, я не о зажигалке. Точнее, хорошо, что ты о ней помнишь, но я намеревался поговорить о нас. Понимаешь?       — А, так сразу бы и сказал. Оливер облокотился об стену, направил взгляд в пол. Разговор грозился быть серьезным.       — Джон ушел. Он позвонил буквально перед тем, как ты встал. Теперь у нас нет баса и солиста, — голос Джо потерял краски, стал сух. Фэнг вздохнул, хотел было потереть переносицу, потянул руку, но вновь опустил ее. Он понял бессмысленность жеста и усмехнулся.       — Оли, черт возьми, не смешно!       — Прости, я это не из смеха. Просто, понимаешь, это было ожидаемо. Ты помнишь, как он вел себя в последнее время. Группа ему просто не нужна.       — А тебе нужна? Ты ведёшь себя не лучше, — пробурчал Клэтчетт; он отвернулся, пряча лицо.       Оливер опешил. Он стукнул себя кулаком в грудь; перестаравшись, ойкнул.       — Да ни за что на свете! Слышишь, Джо, я никогда не покину Кошек! Даже если мы будем выступать в подворотне у мусорки! Даже если барабанов не будет, то забью по ба́кам!       Джо тоскливо рассмеялся. Он ценил то, что Оливер пытался развеять грусть и сожаления.       — Тебе вообще о Джоне не стоит волноваться, Джо. Он просто не стоит наших…твоих нервов. Не хочет — найдем нового. Это не составит большого труда.       — Уверен?