While my guitar gently weeps

      Октябрь стоял дождливый и холодный. Листва начинала опадать сильнее, налипая склизким разноцветным ковром на безжизненную землю. Из каждой лавки доносились тоскливые баллады о любви, особенно популярным в это время считался старина Харрисон со своими битловскими творениями. Его блеющий голос разносился ветром до дальнейшего тупика, — иной прохожий, услышав шепот, повествующий о плачущей гитаре, сильнее кутался в верхнюю одежду, проклинал этого надоедливого Харрисона и шел дальше.       В Вест-Энде, в районе Сохо, Харрисон замолкал. Утром там было пустынно, тихо, в обед появлялись первые прохожие, а вечером улицы настолько переполнялись, что пройти вдвоем, не разделяясь, было практически невозможно. Народ спешил развлекаться: бары, клубы и стриптиз были открыты до шести часов утра — навеселишься вдоволь.       Дин-стрит отличалась бо́льшим количеством увеселительных заведений, но привилегию несколько оттеснял тот факт, что все они были тесны.       В одном из таких клубов выступали Дождливые Кошки. Названия клуб не имел; на вывеске было написано лишь одно слово — «Стриптиз» (весьма обманчиво), выведенное неразборчивым врачебным почерком. Внутри заведение казалось привлекательным: красные диванчики, круглые и квадратные, были разбросаны по всему залу. В самой середине располагалась сцена — белый круг, ярко выделявшийся из обстановки. Словно островок невинности посреди океана порока.       Публика клуба была различной: студенты, рабочие люди, весьма подозрительные семьянины. Приходили ради танцев, зрелища, напитков, но ради музыки — никогда.       Поэтому музыкантам платили мало. Но податься было некуда и выступающие мирились с этим. Музыка важнее. Когда-нибудь их заметят и владелец будет трепетать только от одной мысли, что когда-то здесь, в паршивом клубе, выступали звезды мировой величины.       Дождливые Кошки играли наравне с женской группой, состоявшей из трёх участниц; как такового названия коллектив не имел, поэтому их объявляли по именам. Отношения между музыкантами были тёплыми: вместе настраивали инструменты, репетировали; какое-то время Оливер даже встречался с одной из девушек. Важной роли в судьбе Фэнга эта особа не сыграла; может, только научила его не говорить все, о чем думаешь.

***

      Быстро позавтракав, Джоуи убежал в университет. Перед этим он попросил Оливера зайти в цветочную лавку (Фэнг все равно планировал не идти на лекции), чтобы сообщить товарищу об уходе басиста.       Цветочная лавка «Сын Матери-Природы», владельцем которой являлся прокуривший последние мозги хиппи, на данный момент была единственным источником заработка Дэйва. Работу он недолюбливал, ходил на неё, скрипя зубами, но все же ходил — пять раз в неделю.       С каждой трелью колокольчика, привязанного к ручке входной двери, настроение ухудшалось.       Среди цветов, обнимающих сознание дымкой, было невероятно приятно дремать. Склоняя голову на грудь, Дэйв Хайв мог спать несколько часов, пока кто-то не заходил, чтобы купить букетик роз для возлюбленной. Колокольчик, потертый по бокам, звонко заливался, словно в припадке истерики, — Дэйв мгновенно вскидывал голову, заправлял передние пряди волос за уши и предлагал свою помощь.       Впервые за несколько дней Хайв не спал на рабочем месте. Он пришел около двух часов назад, выставил свежие цветы с нежными, как детская кожа, лепестками, ближе к окнам, чтобы зазывать покупателей. Оставалось их подвязать красивой лентой. Отмерив нужную длину, Дэйв потянулся под прилавок за ножницами.       Дверная ручка внезапно дернулась, — колокольчик завизжал; Дэйв мгновенно вынырнул из-под прилавка.       — Ага! Спешил увидеть меня? — лицо Оли, наглое, склабится в ухмылке.       Хайв заметно выпрямляется, надменно смотрит на посетителя.       — Конечно. За квартал тебя почувствовал, — Дэйв старается держать себя в руках, несмотря на то, что Фэнг раздражает его одним своим видом.       Оливер не обращает внимания. Он складывает руки за спиной, медленно проходит между цветочных рядов. Дэйв выглядывает из-за прилавка, боясь, как бы нежданный посетитель ничего не уронил.       Оливер присаживается на корточки рядом с лилиями; указательным пальцем он дотрагивается до пухлых лепестков, будто пересчитывая, сколько их осталось у каждого цветка. Берет крайний, самый крупный, и возвращается.       Цветок оказывается чахлым: лепестки понурены, кое-где надорваны.       Фэнг протягивает его знакомому.       — Возьми.       — Повязать лентой? — парень принимает цветок.       — Нет, это тебе, — Оли опирается локтями о прилавок.       Дэйв сжимает губы, пытается рассуждать здраво: если сейчас он вдарит Оливеру по лицу, то начальство его не похвалит. Именно поэтому приходится выдавливать ухмылку, больше похожую на оскал.       — Если ты не прекратишь издеваться, то я выгоню тебя. Зачем пришел? Просто посмеяться?       — Очень к слову. Джо просил тебе передать, что Джон кинул нас,       — Дэйв, что хотел перебить собеседника, остался стоять с приоткрытым ртом.       — А про гитару он ему сказал?       — Какую? Бас?       — Конечно же! Он, как последний нищий, все это время играл на моей гитаре! А ты даже и не знал! — Дэйв хлопнул рукой по столу. Он, только заметив, что в другой руке еще держит лилию, всучил ее Фэнгу.       — Эй! Не пихайся! У меня новые свитер и куртка!       — Верни мне мою гитару!       — Я? Ты не обнаглел? — Оли с негодованием отбросил цветок за спину и приблизил лицо к Хайву (для этого ему пришлось немного приподняться).       — Да! Точнее, ты должен помочь мне вернуть ее. Джон, хоть и заядлый торчок, но силен. Лучше бы и Джо позвать. Втроём сподручнее, — Дэйв успокоился.       Оли отступил; под его ботинком глухо хрустнуло.       — Хорошо. Позвони вечером.       Фэнг ушел.       После разговора осталась неприятная тревога. Взгляд упал на ленту. Надо было закончить дело. Дэйв отрезал по отметке. Сложив лишнее на полку позади себя, он подвязал цветы, крепко стянув их узлом.       Покончив с обязанностями, Хайв устроился в плетеном кресле, расположенном за прилавком. Он прикрыл ноги старой тканью, прежде служившей скатертью. Заснуть не получилось. Сонливость, терзавшая Дэйва чуть ли не всю жизнь, исчезла.       Хайв поднялся с места, сделал кружок по лавке и остановился у радио.       — Ничего не случится, если я включу музыку? — он спросил вслух, но ответил себе уже в мыслях.       Радио зашипело. Волна долго не находилась, но спустя десять минут настройки, наконец-то заиграла музыка. Дэйв вернулся к прилавку. Он хотел сесть, но заметил раздавленную, втоптанную в пол лилию. Изуродованная каблуком ботинка, она ещё тянулась к жизни — лепесток, единственный, что не был порван, устремлялся вверх, звал на помощь.       Где-то сзади зарыдал Харрисон. Входная дверь лавки хлопнула.       Колокольчик, прозвенев через минуту, отпел погибший цветок.