Глава 2

высшее наслаждение first of all pleasures

Он не видит ни дороги впереди, ни ярких огней, которые его так завораживали с самого переезда. Не слышит радио, и шума ночных улиц. Ничего. Ещё с детства, по рассказам мамы, о никогда не спящей столице Японии, её красках и разнообразии, у Атсуму перехватывало дух. Но будучи карапузом, его мало волновало по какой причине мама знает так много о Токио и почему вернулась обратно в Хиого. До шестилетия, когда Осаму, однажды утром обнаружив под левым локтем синяк, так завопил, обвиняя ёкаев, потому что он точно помнил, что синяка вчера не было, хотя сам Атсуму отчётливо помнил, как прошлым вечером, брат полез за мячом на дерево, в последствии и заработав шишку. Они тогда поругались перед сном, и Атсуму не смог уснуть, всё думая, что это он закинул мяч на то дерево. После долгой истории о гардах и фолтах, его больше не волновала школа, он забыл про волейбол, направив все силы на то, чтобы стать сильнее. Токио оправдал его ожидания, когда, спустя два года после окончания школы они с Осаму переехали сюда. За проведённые здесь три года, он запомнил всё, но казалось, что каждую ночь загорались совершенно разные огни. Город никогда не спал, погружаясь в тишину. Но сейчас, трудно наслаждаться видом проносящихся улиц, когда с головы всё не уходит вид трупа на койке. Причины, следствия, куча вопросов вперемешку застилают глаза и заполняют уши, полностью отгораживая его от мира. Чтоб Яхаба не справился с лостом, смешно, до боли в груди. Пропавшая метка, ещё сюрприз, будто за всю жизнь он их не натерпелся. Чувства снова сдавливают горло и, боже, как же надоело, Атсуму вновь с силой заталкивает их вглубь. Закрыть глаза, вдох и вы… Машина резко тормозит, и удар лбом о стекло выбивает Атсуму из транса. — Твою ж! Он распахивает глаза, резко подпрыгивая на месте и бросает озлобленный взгляд в сторону водителя. Иваизуми невозмутимо заглушает двигатель и выходит из машины. Атсуму выскакивает за ним, собираясь сказать, что навыки вождения у него дерьмовые, но холодный воздух сразу приводит его в чувство, и жар в груди остывает. Он оглядывается по сторонам и полностью приходит в себя. Он и не заметил, как они подъехали к высокому сооружению песчаного цвета. Музей Яматанэ, вспоминает Атсуму. — Фолты теперь любят искусство? Иваизуми устало смотрит на него. — Господи, — он ведёт Атсуму через дорогу, в направлении жилых домов. — По словам Инунаки, лост, которого Яхаба должен был уничтожить, жил здесь. — жил, на вряд ли точное для них слово, но сейчас не время. Они заходят в пятиэтажный дом и поднимаются на третий этаж. Здание не совсем старое, но, видимо, пять этажей не достойны лифта. Иваизуми идёт по коридору, рассматривая номера на каждой двери, и Атсуму просто следует за ним. — Есть, — Иваизуми подходит к одной из дверей и дёргает за ручку. — Блять, закрыто. — А ты думал, он впустит нас с широкими объятьями? — Иваизуми лишь закатывает глаза. Атсуму достаёт из кармана джинс отмычки и приседает перед дверью. — Дай мне пару минут. — Они тебе не понадобятся. Атсуму оборачивается, но на месте Иваизуми уже растворяется тёмное облако. Не успевает он и глазом моргнуть, как спереди слышится щелчок замка, и дверь открывается с другой стороны. Иваизуми смотрит на него сверху вниз горящими алым глазами. — Пиздец блин, — Атсуму встаёт и проходит внутрь квартиры, захлопнув дверь. — Мог бы и предупре… — Тише. — раздраженно перебивает Иваизуми. Атсуму уже открывает рот, но, проследив за взглядом Иваизуми вниз, замечает пару ботинок на полу. Он машинально тянется за спину, и в тот же момент, что-то щёлкает, и в комнате вспыхивает свет. — Вы кто такие? Атсуму трёт глаза и поднимает голову. Перед ними, в одних пижамных штанах и вооружившись кухонным ножом, стоит мужчина. Глаза мечутся от Иваизуми к Атсуму и обратно, норовя вывалиться из глазниц. — Эм… — Я вызову полицию, — мужчина резко взмахивает ножом и отступает на шаг. — Что вам надо? Уходите. Иваизуми поднимает руки перед собой, пытаясь успокоить хозяина, пока тот, неустанно бормочет, угрожая им полицией и ножом для огурцов. Атсуму вздыхает и метнувшись вперёд, в миг оказывается рядом с напуганным мужчиной. Кулак встречает лицо. Боль пронзает его руку от костяшек пальцев с молниеносной скоростью и Атсуму отходит от валящего назад тела. Грохот эхом разносится по комнате. На секунду воцаряется тишина. — Твою мать, Атсуму, — пока её не нарушает Иваизуми. — Какого хрена ты творишь? Атсуму оборачивается. — Я оставил ноэры в машине. — он пожимает плечами и трёт костяшки правой руки. — Ноэры? — Иваизуми хмуриться в недоумении. Секунда, и его глаза расширяются в осознании. — Ты, что, собирался разрезать его? — Нет, я… — запинается Атсуму, сам пытаясь понять на хрена он это сделал и о чём думал, — Я не знаю. — выпаливает он, потому что так и есть. Потому что он сначала делает, потом думает. Потому что метка на осколке разума мешается с самого рождения. Люди любят говорить, "разум или эмоции", так вот для Атсуму, существует только последнее. Сказать, что он совсем не думает – перебор, но его легко накрывает любой из множества существующих эмоции. Будь это бушующая волна гнева, ураган радости или ледяной, пронизывающий страх. Несмотря на годы, проведённые в попытке, приспособиться к ней, импульсивные случаи, вроде этого, случались нередко, заставляя подвергать сомнению каждое его действие. Именно это и делает сейчас Иваизуми, внимательно вглядываясь в его черты лица. Атсуму ждёт, что он потребует объяснений, и конечно же, он их не даст, но тот просто отводит взгляд и подходит к телу, присаживается на корточки, изучая его. — С осколком эмоции и потребностей всё в порядке, — он пододвигается ближе к голове и слегка поворачивает её в бок. — Затылок тоже чист. Проверь ступню. Атсуму чувствует облегчение, избежав, уже по глотку сидящего, разговора. Рассматривать чьи-то ступни он, конечно, очень любит, но со временем привыкаешь. Вроде. Присев, он поднимает ногу и осматривает ступню. — Чисто, — говорит он, выпрямляясь. — Значит не тот? — Значит не тот. —повторяет Иваизуми, снова нахмурившись. Его озадаченность ясна. Если хозяин квартиры не лост, за которым отправился Яхаба, то кто? И где он? Возможность того, что Инунаки ошибся адресом, конечно, была, но это происходит крайне редко. Ни одного случая при Атсуму. Значит, это они чего-то не замечают. Атсуму оглядывается. Что-то здесь не складывается. На гэнкане, кроме одной пары обуви, пусто. И обувницы нигде не видать. Сама квартира, явно не для того, кто ходит только в одной паре ботинок, значит… — Наверное он не живёт здесь. Скорее, сдавал кому-то. — Эй! — возмущённо кричит Атсуму, — Я хотел это сказать. — И у нас бы получилось узнать кому, — проигнорировав, продолжает Иваизуми. — Если бы тебе, не захотелось разрезать его. — Да не собирался я его резать. Просто замешкался. — Замешкался, да? Атсуму беспомощно поднимает руки. — Да? Иваизуми вздыхает и направляется к выходу. Ну что ж, придётся разгребать своё дерьмо самому. Атсуму обходит тело и снова приседает у головы. Он сжимает и разжимает пальцы, прежде чем разместить их у виска хозяина и закрывает глаза. Во мраке вспыхивает картинка: кастрюля на столе, внутри что-то похожее на кари – слишком мутно, толком не разглядишь. Зрение слегка смещается на бок, и в видении появляется деревянная лопатка. Слишком далеко. Воспоминание смещается другим и теперь, в новом, появляются его с Иваизуми силуэты. Картинка расплывчата, голоса слышны, будто под водой, но Атсуму знает, что он нашёл то, что ему надо. Он прикладывает пальцы к вискам, касаясь кожи, и воспоминание окутывают чёрные тени, растворяя его в черноте. Он отпускает пальцы только тогда, когда последнее воспоминание, о пробуждении, полностью поглощается тенями. Он встаёт и перешагивает через тело, оставляя хозяина на утро самому гадать, как он оказался на полу в гостиной. Напоследок оглядевшись, чтобы убедиться, что они ничего не упустили, Атсуму выходит из квартиры. *** — Да я знаю, — повторяет он уже, бог пойми, в какой раз. — Замотался сегодня. Завтра обязательно зайду, господи. Голова трещит, а от упрёков Куроо, по поводу пропущенной диагностики, до предела натянутые швы, разят вот-вот лопнуть. Он прекрасно понимает значимость ежедневной проверки и совсем не обязательно, из-за его единственного пропуска, звонить ему и выносить мозг. Он шариться в карманах, и достаёт нужный ключ. — Смотри мне, если… Хаджиме кладёт трубку. Он выслушает всё позже. Точнее, завтра, когда отойдёт от игры в догонялки с лостом с самого утра, новости о мёртвом "коллеге", трупа, вышеупомянутого, и полного отсутствия понятия как произошли последние два случая. Единственная зацепка лежит без сознания на полу своей квартиры, и опросить её получится только завтра. Что с одной стороны хорошо – навряд ли ему получилось бы заснуть, узнай он о потенциальном убийце Яхабы чуть больше – но также хочется поскорее разобраться с этим. Особенно с исчезновением метки – подобное происходит впервые. Он заходит в квартиру и снимает ботинки, заменяя их на синие тапочки, потому что надо. Скинув сумку с оружием на пол, он сразу проходит в спальную зону. На кровати, в окружении кучи бумаг, словно проводя спиритический сеанс, сидит ещё одна добавка к его головной боли. По левую руку от него экран ноутбука показывает, не поддающуюся никакой расшифровке, страницу с данными и столбиковыми диаграммами. Справа, кружка, на пустой тарелке, едва не сваливается с края, из-за постоянного ёрзанья на кровати. У Хаджиме чешутся кулаки. — Эй. Тоору резко поднимает голову, и уголки его губ ползут вверх. — Ива-чан, — слишком возбуждённо для пол двенадцатого ночи приветствует он и поднимает очки на лоб. — Я думал, ты придёшь позже. Домашняя одежда на нём, скорее не его, если судить по тому, как свободно на нём висит худи, его каштановые волосы непривычно растрёпаны, а за ухом заложен карандаш, и этот вид стал настолько знакомым и родным, что Хаджиме не знает, расцеловать его или напомнить ему, что сейчас чёртова ночь, и он должен спать. — Какое оправдание на этот раз? — он останавливается на среднем и подходит ближе к кровати. — Нори-сан проверил мои последние заметки, — отвечает Тоору, поворачиваясь в сторону ноутбука и с лёгкостью вливаясь в их обыденный разговор. — Мне надо подправить только одну формулу. — он трёт руками глаза и опускает очки обратно на нос. Прищурившись, видимо начинает искать ту самую формулу. Хаджиме хмурится и тянется через кровать, хватая Тоору за плечо и оборачивая его к себе лицом. Тот, возмущённо смотрит на него и чем дольше Хаджиме всматривается в черты его лица, тем больше нарастает желание врезать ему, и желательно до потери сознания – может, хоть так поспит больше четырёх часов. Словно прочитав его мысли, Тоору наклоняется назад и отводит взгляд вниз, бегая глазами по простыни. Хаджиме вздыхает. — Жду на кухне через пять минут, — он убирает руку с плеча и выпрямляется. — Доделаешь это завтра. — взяв тарелку с кружкой с кровати, направляется на кухню. — Ну, Ива-чан, — ноет Тоору. — Я только начал. Хаджиме оборачивается, ставя тарелку на стеллаж слева, и скрещивает руки на груди. — Да? Сколько ты уже так сидишь? Тоору закусывает губу и смотрит на часы на экране ноутбука. — Около полу часа. Он смотрит прямо Хаджиме в глаза, и может быть, кого-то другого это бы и убедило, даже несмотря на темные круги под глазами, и тот факт, что он в очках, хотя всей душой ненавидит их, и одевает только тогда, когда глаза слишком устали для линз, придерживаясь этого даже в стенах дома. Но только не того, кто прожил с ним хренову тучу лет. Хаджиме знает Тоору сколько он себя помнит, и сразу обращает внимание на его руки и пальцы, теребящие шнурок худи. — Пять минут или ноутбук летит в окно. — Ива-чан! — Тоору подскакивает на кровати, становясь на колени. — Ты не сделаешь этого. — Ты уверен? — спрашивает Хаджиме, приподнимая бровь. Тоору несколько раз открывает и закрывает рот, но в итоге сдавшись, хмурится и сдувается. Он закрывает ноутбук и начинает собирать бумаги с кровати. Хаджиме, довольный победой, забирает тарелку и идёт на кухню. Гостиная и кухня составляют одну студию и разделены невысоким стеллажом от спальни, поэтому Хаджиме чётко слышит возмущённое бухтение Тоору за спиной. — Ты ел? — он кладёт тарелку с кружкой в раковину и открывает холодильник, доставая бутылку воды. — Что-нибудь приготовить? Он облокачивается о комод и открывает бутылку, поднося её к губам, отпивает большой глоток. Вода смачивает горло, и он чувствует, что постепенно расслабляется. — Не надо. Я поел. — отвечает Тоору. Копна каштановых волос то появляется, то исчезает за стеллажом, пока тот возится с беспорядком на кровати. Поставив бутылку на комод, Хаджиме открывает дверцу под раковиной, заглядывая в мусорку. Внутри лежит один единственный, прозрачный с синими вставками пакетик Pasco с магазина FamilyMart в двух минутах ходьбы. Одна из причин, почему они выбрали именно этот дом. — Ойкава, твой хлеб – это не еда. —Тебе не понять, Ива-чан, — Хаджиме слышит приближающиеся легкие шаги. — Это не просто хлеб. — он поднимает голову и встречается с Тоору, уже запрыгивающим на барную стойку. Он садится и начинает размахивать ногами, внимательно смотря на Хаджиме, склонив голову на бок. — На что ты смотришь? — На твоё убогое состояние, Ива-чан, —отвечает Тоору, подтянув одну ногу под себя. — Что-то случилось? Переживание сразу разглаживает колкость, и Хаджиме практический пропускает её мимо ушей. Он подходит к барной стойке, расположив правую руку около бедра Тоору, облокачиваясь на неё. Тоору искусно умеет смягчать всё сказанное им, превращая из говна конфетку. Хаджиме давно понял это, и научился читать сквозь насахаренный слой. Тоору почти никогда не говорит что-либо прямо, предпочитая слоняться по краям, не ступая во внутрь, словно опасаясь невидимого огня, готового обжечь его, или ещё хуже перекинуть пламя на кого-то другого, ровно также, как и никогда не выражает свои чувства словами, надеясь, что кто-то, в особенности Хаджиме, поймёт его, через едва видимые жесты. Прошли годы, как он научился этому мастерству, и привёл их туда, где они сейчас стоят, полностью уверенный в своём Тоору-переводчике. Поэтому, вместо щелчка в лоб, он спокойно отвечает: — Проблемы на работе. — Я не могу помочь? — это скорее риторический вопрос, и ответа на него не ждут, но Хаджиме не привык не отвечать Тоору совсем. — Нет. Он замечает движение справа, и видит, как рука Тоору накрывает его, большим пальцем поглаживая круги по тыльной стороне кисти. Движение, способное в полной мере выразить любое слово и возможно провести целую волну мурашек по всему телу, но Хаджиме замечает лишь выученную моторику, не чувствуя в полной мере всего, что вложил в него Тоору. — Ива-чан? Хаджиме отрывает взгляд от сцепленных рук, заглядывая в карие глаза, пытаясь поглотить всё посылаемое в его направлении из них. — Я знаю, что ты не хочешь втягивать меня в это, но, — он закусывает губу, и Хаджиме уже знает, что он хочет сказать, — Ты всегда може… — Нет, — резко отрезает Хаджиме, и Тоору слегка вздрагивает. — Я не хочу, чтобы ты лез дальше, чем уже есть. У меня всё нормально, ничего, чего бы не происходило каждый день. Можешь не беспокоиться. Его ложь не убеждает никого в комнате, но она означает закрытие темы, и этого пока что достаточно. — Хорошо. — тихо говорит Тоору. Он ёрзает на месте, и Хаджиме отходит на шаг назад, освобождая ему пространство чтобы спрыгнуть вниз. Тоору не спеша слезает с барной стойки, сверля пол взглядом, и Хаджиме беспокоится, не слишком ли резко он отреагировал, спровоцировав такое молчаливое поведение Тоору. Он уже перебирает извинения, когда Тоору снова переплетает их пальцы и слегка наклоняется, прежде чем легко поцеловать его в закрытый рот и отстраниться с широкой улыбкой, которая не доходит до глаз. — Чего ты встал, Ива-чан? — он тянет Хаджиме за руку, направляясь в сторону комнаты. — Сам пришёл, бухтя что-то про поздний час, оторвал меня от важной работы, угрожал, а теперь стоит. Поток слов продолжает выливаться изо рта Тоору, даже когда они выключают свет и ложатся на кровать. Хаджиме прикрывает глаза, пытаясь растворится в бессвязной болтовне Тоору, и хотя бы на ночь, притворится, что сегодня действительно не произошло ничего выходящего за рамки его привычного дня. Он открывает глаза, когда голос становится громче, и нос заполняет запах лаванды, практически вплотную утыкаясь лицом в каштановые кудри. Тоору, удобно уместившись головой на груди Хаджиме, продолжает свой рассказ, об особенно заносчивом студенте из университета, с которым он посещал один и тот же класс, во время магистратуры. — Господи, Ойкава, замолчи. — стонет Хаджиме и щипает его за шею, вызывая у того резкий вскрик. — Грубо. — Тоору потирает пальцами кожу, но не двигается с места. — Спи, пока я не решил, что выгоднее будет придушить тебя подушкой. После недолгого препирательства, комната погружается в тишину, оставляя только тихое посапывание рядом и уступая мыслям занять место в голове. И даже когда у него получается наконец заснуть, во сне его преследует неподвижное, до ужаса знакомое тело, на металлическом столу. Раздаётся негромкий звук будильника, и Хаджиме резко подскакивает, принимая сидячие положение. Он крепко сжимает простынь на кровати, быстро вдыхая и выдыхая воздух, пытаясь стряхнуть с головы остатки кошмара. Зажмурившись, он цепляется лишь за тихую мелодию будильника, как за спасательный якорь, который вытащит его со дна. Когда последние изображения жестокого сна испаряются с последним глубоким выдохом, Хаджиме тянется за телефоном на прикроватной тумбочке и выключает будильник. Он недолго смотрит на своё едва видимое отражение в зеркале напротив кровати, пока не слышит шорох одеяла. Хаджиме поворачивает голову налево и смотрит вниз. Поверх его руки, скомкавшей простынь, располагается другая. Тонкие пальцы аккуратно пробираются под кулак, разгибая пальцы Хаджиме и переплетаясь с ними. Он слегка сжимает руку и поднимает взгляд на лицо Тоору. Даже из его полуприкрытых век отчётливо виднеется беспокойство, и Хаджиме мысленно ругает себя. — Кошмар? — шепчет Тоору, ещё не до конца пришедший в себя. — Ничего серьёзного, — кошмары давно уже стали чем-то привычным. Правда, это был первый за последние несколько месяцев. — Прости, я разбудил тебя? Тоору лишь слабо мотает головой и утыкается носом в одеяло. — Спи, — Хаджиме высвобождает руку и скидывает с себя одеяло. — Ещё рано. Он опускает ноги на ковёр и берёт телефон, проверяя время, чтобы проверить, что будильник сработал правильно. Бросив взгляд на Тоору и убедившись, что тот снова заснул и не соскочит за ним, Хаджиме встаёт с кровати. Они не задёргивают шторы на ночь, потому что их этаж расположен слишком высоко для фонарных столбов и вывесок, а естественный бледный свет луны помогает комнате не утонуть в темноте. Благодаря этому, Хаджиме спокойно проходит до ванной не включая нигде свет. Время в душе окончательно развеивает затаившиеся в углах его разума отголоски кошмара и ему удаётся почти полностью забыть о нём, когда он выходит из кабинки. К этому времени уже начинают приходить наводки на фолтов. Хаджиме бы занялся кем-нибудь, если бы у него не было других планов на день. Может быть, он успеет выполнить одно задание. Всё равно стал на два часа раньше встречи с Атсуму. Хаджиме открывает дверь ванной, пока думает стоит ли откликнутся на наводку, но его опережают, и он убирает телефон в карман домашних штанов. Наверное, это к лучшему – ему сейчас лучше сосредоточится на деле. Он замирает в дверном проёме, на секунду не понимая, что не так с комнатой. Услышав звук стука по клавишам, он вздыхает, и оглядев освещенную светом кухню, которого он не включал, недовольно смотрит на того, кто это, собственно, и сделал. Хаджиме подходит к барной стойке и захлопывает крышку ноутбука. Тоору от неожиданности вздрагивает и поднимает голову. Он ярко улыбается при виде Хаджиме. — Доброе утро, Ива-чан. — Ты какого хрена не спишь? — Я сделал тебе кофе. — Тоору пододвигает чашку с горячей жидкостью к Хаджиме, игнорируя его сердитый взгляд. — И уже восемь часов – это нормальное время чтобы проснутся. — он дует губы и пытается вытащить ноутбук из-под руки Хаджиме, но тот не поддаётся. — Ива-чан, пусти. Теперь Хаджиме игнорирует Тоору и берёт кружку с кофе в другую руку, отпивая глоток и пробегая взглядом по его лицу. Он выглядит получше чем вчера, – хоть немного отдохнувшим – но глаза до сих пор немного покрасневшие, и сон не убрал синяки под ними. — У тебя глаза вытекут от такого количества времени за экраном. — Ага, конечно, — Тоору театрально закатывает глаза. Он на несколько секунд закусывает губу и молчит. Потом смотрит прямо на Хаджиме. — Но, если даже это случится, ты же меня ни за что не бросишь, правда? — он невинно улыбается и поддаётся немного вперёд. Хаджиме хмурится, слишком стараясь найти скрытый смысл слов и моментально жалеет об этом, потому что Тоору пользуется моментом и хватает ноутбук со стола, сбегая в комнату, довольно посмеиваясь. Ещё слишком рано для этого. Хаджиме лишь вздыхает и на этот раз, оставляет Тоору с его само разрушительной привычкой номер один, чтобы заняться само разрушительной привычкой номер два. Он ставит кружку на стойку и идёт к холодильнику. Открыв его, начинает вытаскивать пару продуктов оттуда, когда сзади раздаются тихие шаги и его неуверенно окликают. Хаджиме настораживается и быстро разворачивается, сразу оглядывая Тоору с ног до головы на признаки беспокойства. Тот выглядит в порядке и только руки, сцепленные в замок спереди, выдают его внутреннее волнение. — Подкинешь меня до университета? — видимо он уже предугадывает ответ, если спрашивает это так осторожно. Хаджиме скрещивает руки на груди, пригвоздив Тоору к месту пристальным взглядом. — Тебе же там надо быть только после обеда. — Я думал, немного поработать в лаборатории сам перед встречей. — Тоору делает нейтральное лицо и суёт руки в карманы пижамы, пытаясь казаться более непринуждённым. — Я ещё не до конца уверен в своей формуле, и вдруг что-нибудь пойдёт не так. Не хочу, чтобы перед ними что-то взорвалось. — А отдохнуть ты не подумал? — почему с ним всегда так сложно. Такое чувство будто если тот отдохнёт несчастные несколько часов, то обязательно оплошает, взорвёт весь кампус и выпустит на волю вирус массового поражения, который приведёт к гибели всего живого на планете. Хаджиме знает почему Тоору так усердствует в учёбе, знает почему тот так стремится доказать всем, но в первую очередь себе, что он делает что-то. Что-то важное, что-то полезное. Это навязчивая идея идёт с детства, и как бы Хаджиме не пытался её искоренить, Тоору в итоге сам обратно загонял себя в бесконечный круг неуверенности, и как он говорит, никчёмности. Лично Хаджиме никогда не надо было ничего доказывать и он считает, что Тоору слишком строг к себе и иногда думает уж совсем глупости, балансирующие на грани безумия. — Да я вот же только проснулся. — фыркает Тоору. — Я так пол жизни просплю, Ива-чан. — Отдых – это не только сон, Ойкава. И уж точно не с твоим режимом. Тоору поджимает губы и заметно хмурит брови. Редко, когда он позволяет своим настоящим эмоциям показаться на лице, – хотя он всегда старается быть открытым с Хаджиме, тот уже и через самые толстые стены всё научился видеть – но, когда это происходит, они говорят больше любых слов. Сейчас они говорят: "Бесишь ты меня. Я понимаю почему ты отказываешься, но всё равно добьюсь своего." — Ладно, не хочешь подвозить меня? Ну и не надо. — он вытаскивает руки из карманов, сжимая ладони в кулаки по бокам и бросает на Хаджиме полу злобный полу обиженный взгляд. — Сам как-нибудь доберусь. — резко развернувшись, Тоору топает в ванную. Хаджиме прикрывает глаза и глубоко вдыхает. Порой его прямо-таки выбешивает упрямство Тоору. Он перемещается к двери, прямо перед тем, как Тоору собирается хлопнуть ею, и хватается рукой за край, останавливая дверь на полпути. Тоору не вздрагивает, но его губы беззвучно приоткрываются, и глаза на секунду расширяются от внезапности, хотя он быстро возвращает раздраженное лицо на место. — Пусти, мне уже нужно собираться, раз уж я поеду на метро. — Тоору с вызовом смотрит Хаджиме в глаза, пока тянет за ручку, пытаясь закрыть дверь. Он знает, что ни что не помешает ему пойти в университет в любом случае и понимает, что Хаджиме не хочет отвозить его не из-за отсутствия желания или чего-то ещё, но давит именно на это, чтобы добиться своего. Потому что знает, как тот старается не пренебрегать их отношениями к работе. — Я тебя отвезу, — говорит Хаджиме, легко сопротивляясь давлению двери. — Но завтра ты отдыхаешь или я тебя сам вырублю и свяжу. Тоору моргает и отпускает ручку, наконец оставляя свои попытки закрыть дверь. — Зачем так жестоко? — он выпячивает нижнюю губу, прислоняясь к косяку. — А как же мы в кино пойдём? — Понесу, если понадобится. — Правда? — глаза Тоору загораются, и он, хитро улыбнувшись, наклоняется вперёд, останавливаясь прямо в паре сантиметров от лица Хаджиме. — Прямо на руках? — В мешке. Тоору разочарованно цокает и снова дуется, отводя взгляд в бок. Хаджиме позабавленный им, ухмыляется и заправляет выбившуюся на лоб прядь волос за ухо Тоору. — Собирайся давай. Я тебя долго ждать не буду. Он стукается лбом о лоб Тоору и слегка толкает его в ванную, закрывая за ним дверь. Второй стакан американо летит в мусорный бак и подойдя к двери, Хаджиме достаёт карточку, открывая проход вниз. Преодолев вторую дверь контроля, он сразу направляется в оружейную – по дороге, он получил сообщение от Атсуму, что тот будет ждать его у Инунаки. Где-то дальше по коридору слышится неразборчивый галдёж, вперемешку с воплями, то ли радости, то ли отчаяния, точно не разобрать. Хаджиме абсолютно уверен, что он не хочет знать причину или источник этого шума. Он вздыхает и открывает деревянную дверь. — И тут включается свет и, прикинь, этот мужик начинает угрожать нам ножом и полицией. Ножом, мать его, прямо тычет в нас. А лицо, словно призрака увидел, серьёзно. Я… Атсуму замолкает, когда Хаджиме кашлянув, проходит в комнату. Инунаки тоже отводит взгляд от экрана компьютера, разворачиваясь к нему на стуле. — О, доброе, Иваизуми. — бросает он, подняв ладонь вверх. Хаджиме кивает ему, и смотрит на Атсуму, который уже присев на колени, поднимает чехол с пола. Он поднимается на ноги, оборачиваясь к Хаджиме. — Поехали? Внезапно за стеной слева раздаётся грохот, вероятно, слышимый по всей базе, а то и на этаже над ними. Атсуму проглатывает ответ, резко крутанувшись на месте в сторону стены: — Что это только что, блять, было? Хаджиме сверлит взглядом стену, надеясь лишь на то, что по приходу в тренировочный зал, он не обнаружит дыру в полу, размером, в лучшем случае, с кулак. — И так уже почти два часа, — Инунаки проводит рукой по лицу. Хаджиме разворачивается, и замечает на столе открытую коробку с затычками для ушей. — Я уже начинаю думать, что они там убивают друг друга. — Кто там? — Все, — отвечает Инунаки. — Третье воскресенье месяца. — уточняет он, заметив озадаченный взгляд Хаджиме. Надежда на целый пол стремительно угасает. Особенный день, придуманный Куроо с Бокуто, включал в себя всё: "веселье", азарт, даже страховку на случай перелома или чего хуже, и конечно же, деньги. Чего ему явно недостаёт так это гарантии на цельность тренировочного зала под конец дня. Хибарида не обращает на это внимания, не считая необходимостью нянчить достаточно взрослых людей. Хаджиме с его мнением не согласен. Вопрос о дате решался по следующему принципу: воскресенье же, а третье, потому что второе слишком банально, а первое – это первое. Вскоре это превратилось в некую традицию, а также способ заработать немного лишних денег. — Точно, — осеняет Атсуму. — Мотоя там? — Да, вроде бы, да. — Инунаки пожимает плечами и снова утыкается в компьютер, с кучей открытых вкладок на экране. Он несколько раз кликает мышкой, и количество вкладок увеличивается. Хаджиме отводит взгляд, пока у него не начала кружиться голова. — Заскочим? — Атсуму закидывает чехол на плечо, направляясь к двери. Хаджиме предпочёл бы поскорее начать и успеть закончить всё к вечеру, но он вспоминает утреннее сообщение Куроо, гласящее хотя-бы показаться перед ним, прежде чем снова исчезнуть на задание и да бы не крошить себе мозг дальше, он следует за Атсуму в коридор. Они молча проходят дальше по коридору, под какофонию, доносящуюся прямо за стеной. Хаджиме мысленно считает до трёх, прежде чем распахнуть дверь в тренировочный зал. Помещение не особо отличается от всего бункера. Серые стены, вдоль которых стоит несколько стендов с боккэнами и ещё кучей тренировочного оружия, которые практически никто не использует. В углу, трехэтажными слоями, лежат маты, один из которых, перетащили на середину комнаты, и Хаджиме разглядывает на нём сцепившихся друг с другом Бокуто и… Акааши? Атсуму ускользает куда-то в сторону скамеек у стены, и Хаджиме примечая чёрные торчащие волосы, не отрывая взгляда от центра, подходит к Куроо. Тот, вероятно, имеет глаза на затылке, и оборачивается до того, как Хаджиме ровняется с ним. — Ну и ну, посмотрите кто пришёл. — он опирается рукой о бедро, наблюдая за Хаджиме пока тот не встаёт рядом. — Заткнись, Куроо. — Вижу вежлив, как всегда. — Я здесь, делай, что ты обычно делаешь, и я пойду. — Ну уж нет. — Куроо качает головой и складывает руки на груди, глядя вперёд. Хаджиме чувствует подступающее раздражение. — Что? — Я не уйду, пока не узнаю, просрёт ли Бокуто мои двадцать штук или нет, — Куроо машет ладонью в сторону мата. Он закидывает локоть на плечо Хаджиме, слегка наклоняется и шепчет ему на ухо. — Он, конечно, больше, но Семи грязно играет. Хаджиме отталкивает его и смотрит вперёд. Бокуто стоит к нему спиной, уклоняясь от ударов, того, кто, судя по всему, не Акааши, хоть и выглядит точь-в-точь как он. Хаджиме приходилось тренироваться в паре с Семи, и один раз, он использовал подобный трюк, заставляя его мешкаться перед ударом. В совместимости с отточенными навыками, это делает его неприятным соперником. Но после нескольких ударов, ты привыкаешь. То, что начало происходить на мате, служит тому доказательством. Бокуто уклоняется от очередного удара и вонзает руку в живот Семи. Тот пошатывается и отходит назад, тяжело дыша. Взъерошенные волосы прилипают ко лбу, и он смахивает капли пота тыльной стороной ладони. — Долго же ты. — на лице Семи мелькает ухмылка, и он снова кидается вперёд. В этот момент, Бокуто уже балансирует на грани, явно недовольный спектаклем Семи, и его атаки менее скоординированные, но более сильные. Он отражает нападение Семи и заносит руку назад. Удар приходится прямо по руке Семи, которая была бы его лицом, если бы он не успел вовремя заблокировать атаку. Семи ругается от боли, хватаясь за руку. — Оу, больно, наверное. — справа от Куроо показывается Яку, выгнув брови, наблюдая за спаррингом. Хаджиме присматривается к сжатым кулакам Бокуто. Пальцы от кончиков до костяшек побелев, затвердели. Не заблокируй Семи тот удар, получил бы, в лучшем случае, сотрясение точно. Теперь губы Бокуто растягиваются в широкой улыбке, и он машет согнутыми в локтях руками перед собой, подпрыгивая на носках. Глаза Семи сужаются. Внезапно, тёмные волосы окрашиваются в светло-пепельный, бирюза в радужке темнеет, и карие глаза сверкают вызовом. Семи выставляет руки вперёд. — Похоже твои денюжки мои, Яку-кун. — Плевать, — отзывается Яку. Он вытаскивает несколько купюр из заднего кармана джинс и пихает их в грудь Куроо. — Иваизуми, — бросает он, оборачиваясь, — Не дай этим идиотам уби… Сломать себе что-нибудь. Хаджиме кротко кивает и проводит взглядом Яку до самого выхода. Он сглатывает. Во рту у него внезапно пересыхает, но это ничто по сравнению с чувством тяжести в груди. Потери среди гардов обыденностью не назовёшь, но среди двадцати человек, трудно не заметить пропажу одного. В год может произойти более двух случаев, когда лост оказывается уж слишком смышлёным или случайная встреча с халфом или стэпом заканчивается далёко не лучшим образом. Реже, разрушаются осколки, и тогда, гардам приходится убивать своих. Хаджиме сталкивался с подобным, в ослепляющих коридорах больницы, до боли, сжимая лямки рюкзака, наблюдая, с широкими от ужаса глазами, как его отец, твёрдыми шагами зашёл в палату дяди справа, позже выходя из неё, с полностью тёмным лицом. За следующие пятнадцать лет, ему никогда не приходилось делать подобное самому, и было бы хорошо, если бы всё так и продолжалось. Потому что, если честно, он не уверен, что бы он сделал тогда на месте отца. Хаджиме вздыхает, запустив руку в волосы. Гарды быстро восстанавливаются от потерь, и всё же, ничего никогда полностью не забывается. — Бокуто! Он оборачивается, только чтобы резко сорваться с места, увидев навалившегося на Семи сверху Бокуто, заносящего, всё ещё способную нанести сотрясение, руку для удара. Кулак врезается в мат, буквально в сантиметрах от ошеломлённого лица Семи. Хаджиме останавливается прямо у края мата, Куроо прямо позади, вытянув шею, таращится вперёд. — Хей, похоже, я победил. — лёгким тоном говорит Бокуто и поднимается на ноги, протягивая руку Семи, который полностью игнорирует жест, принимая сидячее положение. Бокуто демонстративно держит руку и кивает в её сторону. Семи закатывает глаза, но хватается за вытянутую ладонь. Хаджиме даже не понял, как он напрягся, пока не вздыхает, расслабляя натянутые мышцы. Бокуто направляется в их сторону, подняв руки высоко над головой, Семи идёт сзади. — Хей, хей, хей, — протягивает Бокуто. — Иваизуми, пойдёшь следующим? — Серьёзно? — фыркает Семи, становясь рядом с Бокуто и разматывая бинты вокруг ладони. — Когда он в последний раз участвовал? — Ой, Семи, срываться на не в чем неповинных людях – плохо, — Семи поднимает взгляд на Куроо, который нельзя истолковать по-другому, кроме как: "Если вам не нужен второй труп, уберите его с глаз моих". — Всё-таки, это было справедливое поражение, и отдам тебе должное, довольно эффектное. — говорит Куроо, с ухмылкой на губах. — Иди на хер, Куроо. — огрызается он, туго натягивая размотанные бинты в руках, и Хаджиме подозревает, что ещё слово со рта Куроо, и он накинет их ему на шею, затягивая, пока тот не перестанет дышать совсем. Хаджиме делает шаг вперёд, но Бокуто, похоже, тоже заметив надвигающуюся бурю, встаёт между двумя, лицом к Семи. — Отличная была тренировка, повторим как-нибудь? Семи смотрит на него, брови сведены на переносице. Хаджиме думает, что он сорвётся и на Бокуто, но он лишь разворачивается и, бросив через плечо "ага", уходит в сторону тренировочных манекенов. Бокуто облегчённо вздыхает, проводя обеими руками по волосам. — Кажется, ты перегнул палку, бро, — он разворачивается и смотрит на Куроо. — Он прям пылал красным, как грёбанная мигалка полиции. Я думал, сгорит на месте. — Да, — Куроо чешет затылок, поджав нижнюю губу. — Может быть. — Извинись перед ним позже. — Что? Да с чего это? — Куроо вздрагивает от возмущения, оборачиваясь на Хаджиме. — Он что сегодня, что обычно козёл. Перебесится. — Куроо… — Да потому что он мог только сегодня утром узнать о Яхабе. — отрезает Хаджиме, и в глазах Куроо мелькает сожаление, прежде чем он опускает взгляд вниз. После того, как Хибарида оповестил о смерти Яхабы его с Атсуму, он скорее всего, после поговорил с Инунаки и Куроо, находящимися в тот момент на базе. Другие же, узнали от Хибариды утром или ночью, если возвращались поздно с задания. Хаджиме столкнулся с Семи, когда возвращался на базу после задания вчера, и тот попрощался, очевидно закончив на сегодня. — Блять, — бормочет Куроо. — Я поговорю с ним сейчас. Иваизуми, — он указывает пальцем на Хаджиме, — Сегодня также жду тебя. Не придёшь, я к тебе домой наведаюсь. Увидимся, Бо. — он стукается с Бокуто кулаками и удаляется за Семи. Хаджиме не винит Куроо, и не хочет, чтобы тот, винил себя. Он знает, что Куроо обычно всё улавливает, замечая любые изменения в поведении кого-либо, но новость задела и его, и ожидать от него идеальной тактичности было бы эгоистично. В случае с Семи, когда не чувствуешь подходящей эмоции – на данный момент грусти – приходится как-то пропускать подобные события через другие. Семи всегда полагается на гнев. Хаджиме сжимает кулаки. Он не знает, как много о Яхабе рассказали остальным, но то, что знает он, не даёт ему спокойно стоять. Расследование нельзя затягивать.