Это навсегда и не случайно

Полюби нас чёрненькими, а беленькими нас всякий полюбит.

       Я поймала этот редчайший момент своими собственными глазами. И готова поклясться, что все было в точности так же, как я и запомнила: глупая улыбка от уха до уха исчезла с его лица так быстро, что сразу и не заметишь, что ее уже нет. Присутствовал дух, отголосок и присутствие этой его фирменной джокерской улыбки, — а улыбки уже и след простыл. Сначала я было не поверила своим глазам, проморгалась, прикрыла их, а затем снова взглянула. Действительно, не улыбается. И морда у него — грустная-грустная, как у дворового бездомного щенка. Но я сама же тоже не улыбалась, как пару секунд до этого — вместе мы все смеялись, шутили, сумасбродствовали, а как только центральное внимание переключилось на другой конец класса, мы оба, как по команде, рты позакрывали, и наши уголки губ опустили. И взгляд до того и так пустой был — без улыбки вовсе превратился в мертвенный, скучный, некрасивый. Как у рыбы. Его взгляд был такой же — тусклый, расфокусированный. Выглядел он грустным до безобразия. До такого безобразия, что смотреть на него было противно. Я смотрела на его лицо в три четверти, запоминая его выражение и зазубривая его так, словно мне нужно будет его это выражение лица нарисовать с математической точностью. И я его запомнила.        Одним словом: унылый и грустный клоун. Настолько жалкое зрелище, что даже жалеть не хочется — лишь подставить подножку, чтобы тот упал и больше глаза своим унынием не мозолил. Честно говоря, затошнило от него. Я повернулась корпусом к своей доске и больше на его лицо не смотрела весь день.        Дело было так: первый урок — алгебра, мы всем классом сидели на задних рядах, учительница отсутствовала, поэтому мы галдели и гоготали на половину этажа, если не на весь. Я, как обычно, громче всех перекрикиваю одноклассников и одноклассниц, чеканю шутки как монетки на монетном дворе, но самое главное — мы с Николаем словно бы соревнуемся за приз зрительских симпатий. Он пошутит — я пошучу дальше, продлевая шутку до абсурдных границ и даже дальше них. Но Николай никогда не отставал, всегда держался со мной на одном уровне. А эта страсть безмолвного соперничества подливала масла в печь моей алчбы по победе и одобрению от других. В общем, мы друг от друга не отставали. Вдруг, мой другой одноклассник решил пуститься во все тяжкие и нарисовать член на доске. Все вокруг нас обернулись на него, подначивая громко подрисовать еще что-то впридачу. Вроде смешно и забавно, но как только чужие взгляды больше не были прикованы ко мне, улыбка моя во все тридцать два сразу же испарилась с лица. Все, спектакль окончен, антракт! Отдыхайте. Я устало вздохнула, голова моя повернулась в сторону Николая.        Вот и он. Грустный клоун. Хотя «грустный» — это поэтично, с какой-то привлекательной и таинственной меланхоличностью, мягко накрывающей чужой разум и личность. Ему больше подходило слово «прискорбный». Нет, — «обреченный». Словно он после урока пойдет на виселицу к палачу в руки, и он об этом знает. И, еще раз отмечу, от его лица, выражающей великую скорбь, у меня началась мигрень, затошнило. Я боялась, что прямо там и наблюю, но это лишь было чувство психологическое.        У Николая лицо драматичное, выразительное — создано для сцены. Все эмоции проглядываются в каждой мышце, каждой морщинке. Единственное — в глазах одно и то же застывшее, тупое выражение. Ничего не менялось. Мне всегда было интересно, замечала ли я это одна, или это мне казалось, а в самом деле у него глаза, вообще-то, живые. Но нет, как ни посмотрю — стеклянные и убитые. Точнее, стеклянный и убитый. У Николая был только один глаз — левый. Правый был закрыт окклюдером. Несколько наших одноклассников уже спрашивали у него, что с глазом случилось, а он всегда лишь отшучивался: — Что-что? Вилку выбрал!        Все потом посмеивались и тушевались. На самом деле, никто понятия не имел. И вообще, если спросить нас, то никто в школе не знал о Николае вообще ничего. Ни кто его родители, ни есть ли у него братья или сестры, ни даже где он живет — вообще ноль. От всех вопросов он либо филигранно уклонялся, либо всегда отмачивал идиотскую шуточку. Серьёзного ответа мы от него не ожидали. Николай был дурачком.        Но всякий ли дурачок роняет свою улыбку, когда падает занавес? Вот и я всякого дурака видела издалека — он выделяется среди толпы. Ему даже ничего делать не стоит. А Николай — не дурачок. Дурак, но не дурачок уж точно (меж этими понятиями огромная пропасть разницы). Николай был для меня квадратом Малевича — свиду черный, никакой, а что под толщиной краски — один только Малевич ведает. Да и краску-то с холста не отодрать, не повредив первоначальный рисунок, поэтому раскрывать картину я не собиралась.        Всё, урок начался. Зашла Мария Ивановна, увидела искусную живопись фаллической формы на доске с лицом кого-то мне незнакомого, и чуть в осадок не выпала от злости. Никиту за ухо — и к директору. Мы всегда будем помнить Никиту и его героический подвиг — он нам обеспечил отсутствие урока на все оставшиеся тридцать минут. И еще одну причину для шуток на ближайшую неделю. Отпустив приглушенный смешок, я не обернулась, как обычно, на Николая. Его лицо вызывало у меня отвращение, даже если он вновь улыбался во все зубы, как гиена. А мне что-то уже не до смеха; опустила голову, устремила взгляд на парту, и стала читать книгу, которую носила с собой, пока читается.        Школьный день прошёл как обычно.

***

       Первое сентября в этом году наводило тревожную пустоту, горечь и кислоту от приблизившейся осени. Вместе с сентябрем после мрачного августа приходило бабье лето — на улице жара и почти тридцать градусов. Вместе с этим — толпы школьников с цветами и рюкзаками, родители, бесконечные пробки и забитые автобусы с самого утра. Я встала в без двадцати минут шесть утра, чтобы сорвать цветов с соседнего двора — тамошние бабушки выращивали мириады разномастных цветов на любой вкус и цвет. Пока еще никто не проснулся, я срезала самые непримечательные экземпляры, и вернулась домой, собрав их в букет прозрачной пленкой и обвязав лентой. Небольшой букет готов — классная руководительница пусть им и подавится. Я неторопливо позавтракала, собралась, сделала прическу, оделась и навела марафет — вовсе не легкий нюд для школы, и это заметно, но если меня отправят домой умываться, то обратно я уже не приду. Ближе к восьми утра я уже была в школьном дворе вместе с толпой учащихся. Вскоре я нашла свой класс. Все как один — долбоебы.        Школьных подруг у меня было три, одна из которых были в параллельных классах, а вторая — из класса старше. Третья сидела со мной за одной партой, но постоянно то болела, то придумывала мнимые отмазки, и поэтому чаще всего я проводила школьные уроки без подруги. Ах, ну вот же трагедия для школьницы — не иметь в классе союзницы и подруги, с которой стоишь против всего педагогического состава, завистников, мужчин, политического строя, а там дальше — и всего мира! А совсем лучших подруг и друзей у меня не было. В свободное время я чаще сидела дома или пропадала на внеклассных занятиях. Жизнь вне школы у меня была достаточно скучная и однотонная.        Как обычно, я стояла в уже устоявшейся большой компании, мы что-то неважное обсуждали, шутили, смеялись, поддевали друг друга, пока в один момент я не осмотрелась вокруг. От школьных ворот до центрального входа неторопливо шел Сергей — очередной мой одноклассник, «белая ворона» и местный мальчик для битья. Точнее, его никто не бил, все только его дразнили и легонько так травили. Как обычно, над ним смеялись из-за того, что он не вписывался в рамки «нормального парня». Он носил длинные волосы, был женственный и изящный, а еще такой красивый, что все женщины и какой-то процент мужчин млели перед его внешней очаровательностью. А красивых и нежных, как Сергей, чаще всего и ненавидят. Зависть, что сказать? У него было погоняло — Сигма. Я когда впервые услышала, то смеялась, подтрунивала, но мне никто не объяснил вразумительно, почему Сигма. А спрашивать у парня я не стала — я с ним не общаюсь. Изредка он у меня только спрашивал номер задания или само задание на уроке, так как мы сидели недалеко, но дальше этого не было ничего.        Когда он подошел, то обвел полуосуждающим-полуудивленным взглядом нашу компанию и наш класс, а потом скрылся в дверях школы. Немного погодя, подтянулся еще один интересный персонаж нашего класса — Федор со странной польской фамилией. Из-за его фамилии я как-то подшутила, что он «доедающий», и все с тех пор уловили. Плюс комедии в том, что он и выглядел скорее доедающим за другими, нежели питающимся как нормальный человек — весь мертвенно-бледный, костлявый и спокойный словно удав. Плюс ко всему, всегда молчал, ногти свои грыз, криво ухмылялся в редких моментах и говорил всегда с самым снисходительным и высокомерным тоном, какой можно было только представить. Он никому не нравился. Как личность. Он тоже был в какой-то мере миловидным, поэтому воздыхательниц у него было достаточно. В основном, девушки из класса помладше или параллельного. В нашем классе мы уже налюбовались им, и его дурного, мерзкого характера нам было достаточно, чтобы перестать вздыхать по нему.        Было еще два других одноклассника, которых стоит отметить — Иван и Александр. Первого я самолично кличу «Гончаром» (а оттого еще и скаламбурила его в «глиномеса»), а второго — «Пушинкой» (ирония в том, что он был тучным). Вот они мне нравились, хотя Иван не от мира сего и чудак, по моему мнению, похуже Николая. Саша — просто забавный парень, который что ни слово выкинет, то — новую крылатую фразу. Их я в толпе заметила лишь пару раз, а затем не видела.        Линейка прошла очень скучно. Каждый год один и тот же сценарий, словно я нахожусь в лимбе бесконечного повтора. Возможно, я в лимбе. Когда эта муть и духота кончилась, мы пошли по классам, чтобы послушать невероятно интересную и важную речь нашей классной руководительницы. Как бы то ни было забавно, она величалась Марией Ивановной. В простонародье — Мариванна.        В середине классного часа Сигма окликнул меня, обернувшись назад на мою парту: — Пс! — Слушаю внимательно. — Который час? — спросил Сергей, чем ввел меня сначала в ступор, а затем насмешил. — У тебя что, телефона нет? — ответила тогда я.        Он же мне демонстративно вытащил свой телефон, экран которого был беспощадно разбит (судя по всему, совсем недавно). Я выдала удивленное «ой», и просто подсказала ему время. Он меня кротко поблагодарил и возвратил взор к своей парте. Примерно минут через пять что-то (точнее, кто-то) шумно стукнулось об дверь, привлекло внимание класса, а затем распахнулось. И в класс влетел Николай. — Ой-ой, простите, простите меня, балбеса! Я проспал, потому что мой будильник утопился в аквариуме, потом еще мои рыбки его сожрали и сдохли, поэтому я опоздал на автобус, а по дороге мой уже подъехавший автобус сбил собаку, а потом мне еще пешком пришлось между луж скакать!        Вот такой белиберды он придумывал каждый раз, как опаздывал. Это было бы даже правдоподобно, если бы на улице были лужи или хоть какой-то дождь вчера проходился. Учительница устало обвела его раздраженным взглядом, но потом приказала заткнуться и сесть за свою парту. Припрыгивая, Гоголь подлетел к парте Сигмы, и сел возле него. И вот теперь мне приходилось весь этот год сидеть сзади Николая и Сергея. А моя соседка по парте как назло ушла в медпункт, потому что снова у нее что-то болит. Я просто поражаюсь, как Алина вообще до своих лет в таком состоянии вечной борьбы за жизнь дожила! Оставшиеся три урока прошли спокойно.        Первое сентября — это головная боль с головокружением как при укачивании в забитом битком автобусе. Дома я молча подготовила домашнюю работу на завтра (благо, всего один предмет), приготовила обед и пообедала в компании своего старшего брата. Был еще второй старший брат, который учился в университете, поэтому дома бывал редко. Мама была на работе. Мой вот этот брат старше меня всего на два года, поэтому доучивался в школе и мне по дому помогал. Первый — Константин (просто Костя), а второй, что студент, — Герман (просто Геша). Казалось, что подбор имен для детей выдался странным, но мое имя тоже было таким непривычным. Мои родители выбирали между несколькими опциями.        Серафима, Снежана, Аглая или Анфиса. И, конечно же, остановились на Аглае (просто Глаша или Аля). Хотя утерянная перспектива быть Серафимой мне очень нравилась.        Поздно вечером, когда я уже хотела ложиться спать, мне в «Телеграме» пришло сообщение. От гоголь-моголь: хочешь завтра за школой сходить покурить?