Предательство. Погоня. Казнь.

      День тянулся, подобно медовой патоке. За количеством дел и обязанностей игроки не успевали и взором боковым уловить, что творилось вокруг. Не замечали и того, что назревало. Назревало страшное, больное. Ударившее по нутро родной страны. Вдоль построек, порталов, тянулось красное. Адский нарост. Обвивал лестницы, крыши. Веянием инородным, ядовитым – чужие умы.       В бункере, о расположении коего лишь единицы знали, и зрело то «страшное». Хевст, божеству молящийся, отбивал лбом поклоны. Идолу, несуразно вылепленному из глины и земли, все тяжести ведал. На табличках вокруг эти тяжести были написаны тяжёлой рукой. «К чёрту Стултопию», «Пусть она горит», «Будь проклят правитель», «Слава Стоякограду». Значилось, расцветая всё новыми и новыми мыслями. Горечью, злостью и преданностью исчерченное вдоль табличек.       Трое: Фиксоди, Вивиан и Ясу стали свидетелями. Невольными зрителями чужого гнева. Глаза первого опасно щурились, почти по-змеиному (ящерица ли, змея – всё одно: кровь одинаково холодная). Вивиан прикрыла рот рукой, второй Ясу поддерживая. Не надо, мол, не спугни. Но поздно. Юноша на коленях замирает, только чтобы в следующее мгновение подорваться – так, будто ударить собирался. Плечи, напряженные, поднимались при дыхании. Глаза бегали, за мыслями не успевая. Стоит ли бежать? Грозит ли опасность?       — Погоди…— Фиксоди говорить старался тихо, но спугнул. Хевст, на пятках поворачиваясь, уж мчится к выходу.       Троица молчание делит. В быстрых взглядах на исчерченное гадостями дерево теряются минуты. Ясу хвостом сбивает пыль, дёргая в недовольстве. Да за реакцией главного следит. Фикс молчит. Молчит и челюсти сжимает, когда читает гадости о своём, родном. Гнев плещется, не проливаясь, но тело замирает, как каменное.       — Фиксоди? — Вивиан пытается в глазах змеиных найти обиду. И находит. Ту, что с губ срывается негромким:       — Найдём его.              Солнце катится к закату, участники уж факела зажигают, освещая дома, территории. Закрывая окна, чтобы ни одна тварь, проползающая мимо с хрипом мёртвым, не смела их тронуть. Ясу шёл вдоль лесных троп, кустов, перешагивая через высокую траву. Шёл и надеялся, что скоро либо лес этот закончится, либо беглец в руки бросится. Кажется, где-то за воротником копошилась букашка.       Шум. Прямо там, в кустах. Зрачок, сверкнувший пурпуром, ловит движение. Беглец, понявший ошибку, поднимается с земли, рвётся, но тут же оказывается оттянут назад. Тут же хватают за руки, тут же грозят топором. На коммуникаторе двоих преследователей возникает чёткое: «нашёл его».       Беглец не дрожит, когда поднимает глаза, встречаясь с усталым взглядом дамы. Не пугает его и демоническое в Ясу. Плечи начинают дрожать, лишь когда под тяжёлым шагом Фиксоди трава хрустит. Опасно. Слишком. Хевст нервно сглатывает – кажется, будто под ногами не зелень – кости. Оттого и шумит в ушах.       — Набегался? — Вивиан вздыхает, волосы убирая назад. Мундир теперь не прилегает к плечам, едва на них держится, накинутый – жарко в таком-то по лесу бегать.       Беглец не отвечает, но слушает. Хмыкает, взгляд отводя, а рядом – то самое, змеиное. В глазах Фиксоди плещется. Ядом ли? Непонятно, проверять не хочется. А кончики пальцев всё равно дрожат.       Ясу вздрагивает почти в унисон с беглецом. Только второй ещё не знает до конца, что ждёт. А в руках главы уже коммуникатор, уже имя получателя печатается. Вивиан поджимает губы.       Предатель отправляется в тюрьму. Прямиком в руки палача.              В тюремных комнатах сыро, душно и пахнет плесенью. Окна шли лишь при входе, дальше – сплошные коридоры, повороты, развилки. Лабиринт, клеймом увековеченный лишь в памяти тех, кто здесь работал, и тех, кто это строил. Ясу хмурится, Вивиан следует рядом. Там, чуть впереди, идут Глава и беглец. Беглец пятками обуви следы на полу оставляет, упирается, мычит. Фиксоди непреклонен. И очень зол. Тащит. Раз ударяет по рёбрам, смотря, как сжимается тело. И тащит дальше.       Там, в камере допроса, уже ждёт палач. Раскачиваясь на стуле, завязывает на глазах повязку. Как и положено палачу, молчаливо ведает чужой жизнью. Одна сейчас, как раз, с грохотом падает в камеру.       Вольфрам, вздыхая, поворачивает голову в сторону двери. Только один человек может так небрежно обращаться с преступниками.       — Ой, не смотри на меня так, — Глава закатывает глаза. — Ты знаешь, не могу нежнее. Он – предатель, не принцесса.       Вольфрам, хмыкая, поднимается. Разминает руки, хрустит затёкшими конечностями, пока Хевст взгляд чужой пытается поймать. Руки связывают, заставляют стоять в одном положении. Палач, рыжий, как летнее солнце. Ребёнок ветра и моря. Беглец радуется: вдруг получится умолчать, ускользнуть. Опускает взгляд на отметины на щеках чужих и замирает. И дрожит. Дрожит, понимая, что пощады не дождётся. На щеках – отметины, почти как у Главы. А с такими жалеть не станут.       «Начнём веселье» высвечивается на коммуникаторе немого палача.              Допрос длится долго, тянется бесконечной пыткой. Если в начале на табличках в руках Хевста появлялись неровные, но складные ответы на вопросы (такие же гнилые и злые, что на тех, в бункере), то затем ему едва удаётся выводить буквы. Фиксоди выкладывает таблички по порядку и читает, скрестив руки на груди.       «Мэр Стултопии – грязь и мерзость. Берёт взятки, не обращая внимания на то, как из-за этого страдает экономика города. Как тяжело даётся другим эти деньги добывать. Правитель – едва ли лучше. Жесток, холоден. Слеп и глуп. Этот город – ничто. Смех за каменной стеной «чуткого» Правителя. Я отказываюсь ему подчиняться. Мой дом – Стоякоград»       — Дом, говоришь? Так проваливай отсюда! Вперёд! Неблагодарная сволочь! — Змеиное уж кипит не только в глазах – с губ ядом капает. Фиксоди сбрасывает руку Ясу, злясь, выхватывая обессиленное тело беглеца из рук палача. Палач вытирает руки о тряпку на поясе.       — Хочешь уйти? Ну так давай, — Фиксоди отпускает чужой воротник. Злость через край льёт – пальцы вцепились в ткань, вот-вот порвётся. Глава откидывает тело к стене, продолжая, пытаясь придать голосу хотя бы какое-то подобие спокойствия.       — Хевст, ты официально изгнан из Стултопии. Тебе нет места в этом городе, в этой нации и среди этих людей. Ты – предатель, недостойный ходить по этой земле. И ты будешь первым и последним человеком, посмевшим перейти эту черту. Вольфрам, — палач, слыша имя, поднимает голову. — Подай огня.              Знали бы вы, как чудесно в рыжих волосах блестит алое пламя факела. Какой искренней улыбкой, широкой, лучится тот, кто марает свои руки кровью во благо города. В факел у стены подливают масла, и пламя вспыхивает с новой силой. Беглец, чувствуя неладное, ёжится, отползает.       За считанные минуты на теле его появятся страшные раны, широкие ожоги, растянувшиеся вдоль груди, рук, ног. Как обгорят конечности, погружая комнату в смрад жжённой кожи и нечеловеческих криков. Вивиан отвернётся. Это будет первая и последняя жертва во благо расцветающей нации.       И никто из присутствующих не взглянет в последний раз на оставшееся в камере тело. Не увидит, как рождается Божество из останков и пепла тех, кто верил. Как тот, что днём молился, не желая отбивать поклоны чужому богу, к вечеру взрастит себе крылья. Сам совьёт себе тело из обгоревших сухожилий и, собирая обуглившиеся нити одежд, сплетёт гобелен в свою честь. Как поднимает с пола почерневший факел, добавит топлива и поведёт за светом свой народ.       Это была первая жертва во благо Стултопии. Она же станет последней для Стоякограда.       Новая нация встретит своих поданных алым рассветом.