"Здесь был Ян"

      За бурей непременно следует затишье. За бунтом всегда следуют жертвы. Это - негласное правило, принявшее форму указа.       Тяжело стирать следы человеческой глупости. Ребёнок испорченной морали, рождённый из легкомыслия и отваги. Не получив должного воспитания, бежит сломя голову в самое пекло. Не потому, что хочется, а потому что непонятно, что можно по-другому. Спокойно, мерно, тихо. А, может, понимает, но бежит назло. Тогда всё куда интереснее.       — Да сколько его тут, господи? — Доносится негромкое, хоть и определённо раздражённое. Фимири, поджимая губы, раз за разом взмахивает рукой, срезая адский нарост. А его много. Слишком много. Так, что рука неприлично хрустит где-то в районе запястья. Как бы не отвалилась.       На экранах коммуникаторов светится новое сообщение Вольфрама: «Все претензии предателю»       А Глава молчит сурово. Последствия человеческой глупости убирает. Очки, всегда занимающие своё место на лице, теперь покоятся на голове. Сквозь тёмные линзы плохо видны красные ветви, но вот глаза зелёные – хорошо. Всегда хорошо.       В подвале, откуда весь балаган начался, прохладно и мрачно. И пахнет сырой древесиной. Фиксоди с острием из земли вырывает таблички, даже не смотрит на надписи. А Вольфрам приподнимает уголок ткани у глаз и глядит. Сначала на Главу, чьим настроением, как чёрной тканью, можно накрыть все фонари в округе (а те сразу потухнут, уж поверьте). А затем надписи неровные на деревяшках читает.       И замирает.       Пальцы стучат по буквам коммуникатора       «Здесь был Ян».       — У нас нет такого участника, — Фиксоди швыряет табличку в гору других и пыхтит. — Или это псевдоним того придурка. Хевст или как его? В любом случае, это неважно.        «Не его почерк, я бы узнал»       — Их может быть двое? — Фимири разминает затёкшую руку, но подняв взгляд на Главу смолкает.       Тот сжимает в руках отсыревшее дерево таблички и молчит. Сжимает сильнее, так, что раздаётся хруст. Костяшек ли, дерева. Но Вольфрам ступает навстречу быстро, хоть и несмело.       Он - самое яркое солнце, топящее в своём зареве судьбы. Топор делит преступную жизнь на «до» и «после» и, поверьте, ни одна из этих двух половин вам не понравится. Он следует чужим приказам и своим принципам. Как, например, вытирать руки после пыток о висящую на ремне тряпку.       Ежечасно – он палач. Но сейчас он готов стать слушателем.       — Если их двое… — Фиксоди говорит тихо и хрипло да ещё и очки опускает. Дурная привычка быть примером для всех рождает табу на эмоции. А глаза всегда выдавали его с головой. — Если их двое, значит, за ними потянутся и другие. А это вновь бунты. Вновь жертвы. И одним человеком всё не обойдётся.       Фиксоди выпускает из рук табличку и подыскивает место, где бы можно было сесть. И то делает это недолго. Бу́хается практически там, где стоит – садится на пол, спиной упираясь в красные ветки нароста. Фимири молчаливо присаживается рядом. Вольф кладёт руку на плечо Главы.       — Я не хочу строить город на костях. Но и не понимаю, почему моё детище стремится кануть в лету, не увидав свой первый рассвет. Я хочу быть хорошим правителем. Но я не думал, что это будет так тяжело. И я уже чертовски устал.       Вольфрам слишком хорошо знает этот тон. Как и Фимири. И они оба абсолютно не ведут бровью, видя, как глава лезет в карман брюк, – белых, как, собственно, всё, во что одет Фиксоди – задевает рукой чёрный ремешок портупеи, пыхтит, но достаёт нужное. Коробку сигарет.       Немного помятый картон практически ничем не выделялся: белая упаковка с красными линиями и стандартное предупреждение с мерзкой картинкой и нагнетающим чёрным шрифтом. Зато по количеству сигарет в коробке можно было понять, что она была как коньяк в серванте – «для особого случая». Фиксоди хлопает себя по бёдрам, не чувствуя зажигалки, и фыркает, с надеждой оборачиваясь к спутникам.       — Мы шли с фонарями, так что я не брала спички, — поднимает руки в капитуляции Фимири. Воля отвечает кивком – ему вообще несподручно набивать карманы.       А помочь хочется. И Воля тихо хмыкает, отходя в бок. В кармане – огниво с креса́лом, а под одним из зарослей он видел неплохой осколок угля. Срезанные ветви нароста в качестве трута: они быстро сохнут. Достаточно одной маленькой искры, чтобы зажечь сначала одно, а потом второе.       Палач рыжий, июльский, выбивает искры не точильным камнем о лезвие. Кресалом о кремень – раз-два-три. Не выходит. И снова – раз-два-три. Пока юркая искра не трогает сначала сухой алый нарост, а следом осколок угля. Вольфрам открывает инвентарь – перчатку рукава брони надеть, чтоб не обжечься, но вдруг понимает. Он не чувствует запаха гари.       А огонь разгорается. Вольф отшатывается и смотрит на носы ботинок, которые чуть не темнеют от встречи с пламенем. Смотрит на огонь и не может поверить, что от одной маленькой искры так сильно разгорается один лишь осколок угля. Уголь этот должен теплится, хрустеть, от жара лопаясь, но не гореть ярким пламенем. Пламенем, что уже костру подобно.       Глава чует недоброе, убирает сигареты в карман, вставая. Фимири следом – топор наготове. Пара шагов в бок, но там они не встречают никого, кроме растрёпанного рыжего палача и кострища. Рыжего, яркого, как и сам палач. Пламя дёргается, стремясь достать нарост с потолка, только чтобы в следующую секунду вновь опуститься вниз. И, опускаясь, искрится горячими всклоками. Фиксоди впервые рад, что ходит в очках.       Искры летят, траекторией чертят узор причудливый. Но он не выглядит знакомым, какой-то природный, нездешний совсем. Фимири на всякий случай сильнее сжимает рукоять топора и отводит друзей за спину. Но они стоят неподвижно, даже не шелохнувшись. И даже когда из всплесков зарева формируется что-то почти человеческое – руки-ноги, голова – всё равно стоят. И смотрят. Девушка – с опаской, ребята – с интересом.       Перед ними рождается новая жизнь. Юноша. Буквальное зарево, огонь как есть. Но от него не исходит жара – едва ли тепло. И тепло это даже немного во взгляде разит. Он оглядывает новых людей с таким же интересом, с каким разглядывают его, стремясь понять, кто эти люди и чего хотят. Фимири хлопает глазами, а Вольф от такого взгляда неловко прячет кресало за спину.       И лишь Фиксоди, вздыхая, устало опускает плечи.       — Ну пиздец.       Последние несколько часов напоминают разговоры слепого с глухонемым. Новоиспечённый (во всех, кстати, возможных смыслах) житель Стултопии за последние часы метит шагами траекторию от подвала до тюрьмы и далее вдоль базы. Но ни Глава, ни Вольф не добиваются толкового ответа от него на взволнованное «откуда ты тут взялся?» и «как ты связан с Хевстом?». Ян, именно так представляется юноша, только мотает головой: не помню и всё. Право слово, чего пристаёте? Только Фиксоди, прокручивая надписи на табличках, чует неладное.       Лишь Ян видит чужое замешательство, так просит прочитать, что на древесине написано. «Здесь был Ян» - кривое и чуть подёрнутое вбок, но чёткое. И Глава видит – тот что-то знает.       — Если тебя выпустить, ты сможешь что-то вспомнить?       — Не уверен. Но можно он будет моим отцом? — и долго так смотрит на Волю.       Если бы Вольфрам знал, что неожиданно станет нянькой для демоноподобного существа, никогда бы не решился не то, что идти в помощники – в целом на земли Спавна ступать. Кажется, палач раз-другой сбежать пытался, но его ловили у самых тюремных дверей.       Всё Яну любопытно и всё интересно, – а как то работает, а как это – и рыжий палач беззвучно стонет, таскаясь с ним всюду. Попробуй отвести взгляд, неясно, что он учудит. Вольфрам пытался сбежать снова, только теперь не Глава ловил – Ян. Находит за любым сундуком, в любой расщелине и кусте. Не отцепится никак.       А Глава рядом. Как и Фимири. Фиксоди в темноте вечерней высматривает лошадь-скелет – красота, хоть и редкая. Приручить грозится, а самому всё-таки без надобности животина эта. Зато за Яном следить удобно. Обтекает он все вопросы о происхождении и стране, откуда явился. Не потому, что врёт и скрывает, а потому что не помнит совершенно. Жители, встречающие закат, покидают жилища и встречают главу взмахами рук. Не поздороваться стыдно, а по-другому не хочется: строгий он, но всё-таки юный. Не кланяться же, в самом деле.       Время близится к ночи, когда Фиксоди добирается до своей резиденции. Там кабинет, гардеробная – невероятное здание, больше похожее на агентство, особняк. И там же – трибуны. Там лучше всего слышно речи. И глава, поднимаясь по лестнице, становится прямо пред знаменем в цветах весенней палитры. А посередине знамени – белые крылья. И объявляет, прокашлявшись, что с этого дня всем жителям Стултопии даётся безоговорочное добро на слежку за новым её жителем. (Ян ворчит в плечо рыжей няньки)       — Если вдруг всплывёт информация о том, что Ян окажется приспешником Хевста – предателем данного государства, — Фиксоди, не опуская очков, смотрит исподлобья. — То он будет казнён без раздумий.