Агентство

— Вот так и закончилось. Эй, Дазай, ты слушаешь меня вообще? Куникида отрывается от своих отчётов, поднимая глаза на Дазая, который несколько пустым взглядом смотрел в окно. Его только два дня назад выписали из больницы и только сегодня допустили к работе. Он всё ещё ходит с костылями, а плечо зафиксировано повязкой. Вместе с его возвращением атмосфера изменилась. Всякий раз, когда приходилось на него смотреть, у Доппо крутило в животе. Но это было другое чувство. Не привычное отвращение или раздражение. Это было то, что он сам не мог себе объяснить. Дазай вернулся другим человеком. Такое ощущение, будто Куникида его никогда не знал. Того, кто вернулся. Хотелось спросить, а куда ты дел того Дазая. Того, кто вытворял бесячие розыгрыши, кто каждый день изощрялся в самоубийствах и капал на нервы эссенцию тупых шуточек. Почему того Дазая больше нет? Перед Куникидой вместо него сидит пустой человек, кажется, даже дышащий с усилием. Его взгляд направлен вдаль, будто пытаясь найти там причину вновь воспылать пламенем озорства. — Да, я слушал, Куникида. — Может, останешься ещё на больничном? — Нет причины. Я могу работать. — Нет, не можешь. Ты выглядишь, будто вот-вот упадешь замертво. В чем вообще дело? И если ты можешь работать, то напиши уже отчёт о своем пребывании в тюрьме. Мне все уши прожужжали, что ты скрываешь ценную информацию. — Ничего ценного там нет. — Да, предлагаешь мне так и сказать? — Нет... Просто там действительно ничего важного. Благодаря Сигме у вас есть вся важная информация. Он неплохой свидетель. — Меня не волнует Сигма, меня волнуешь ты, — с губ это срывается прежде чем он осознает, и приходится примолкнуть. Пока не поздно. — Зря, Куникида. Я в норме. Более чем. — Незаметно. Кажется, будто в тюрьме случилось что-то важное, что отняло у тебя последнюю причину жить... А ты упорно об этом молчишь. Знаешь, мы переживаем за тебя. — Последняя причина жить?.. — взгляд становится туманным, и он отводит его от окна, задумываясь. Спустя пару секунд на его лице появляется слабая улыбка, странное сочетание с бесконечно тоскливыми глазами. — А разве она нужна? Этот вопрос обескураживает. Доппо приходится замолчать, обдумывая ответ и почему он именно такой, но додумать ему не дают. Дазай встаёт, хватаясь за костыли. — Знаешь, это забавно, Куникида. Бежать всю жизнь за чем-то бесконечно ускользающим, чтобы понять, что в итоге это твой собственный хвост. — Хвост? — Я про цель в жизни. Ты знаешь, что в тюрьме я чуть не умер. И умер бы, если не стечение обстоятельств. Не подумай, я не в первый раз на пороге смерти. Дело в том, что в тот раз я действительно подумал, что наконец умру. Знаешь, о чем я подумал, когда проснулся? — О чем? — он спрашивает это почти затаив дыхание, словно перед ним не напарник, а мудрец, готовый посвятить в глубины смысла жизни. — О том, что я рад выжить. Не по какой-то определенной причине, просто рад. Удивительно, правда? — Да уж. Странно слышать о радости жизни... От тебя. — Да, о, да, это очень иронично и забавно. Но я намерен наверстать упущенные попытки. — Попытки чего? — Куникида напрягает плечи, готовясь поймать Дазая, если он вдруг выкинет глупость. — Попытки жить. В жизни, оказывается, есть столько всего, чего я ещё не пробовал. Будет обидно умереть и понять, что ты в итоге даже не пытался... Куникида замолчал, наблюдая, как Дазай ковыляет к своему рабочему месту и начинает писать отчёт. Без нытья, отговорок и попыток спустить работу на Ацуши или кого-то ещё. Просто сидит и пишет. В груди Дазая осталось неприятное пятно, которое, он уверен, не сможет смыть, пока не умрет. Но сколько лет прошло? А он всё ещё жив. Значит, с ним вполне можно примириться. Оно будет каждый день напоминать о себе болью, но он может с ним жить. Он хочет с ним жить. Умирать с ним будет куда печальнее. Единственное, его все ещё волновал один вопрос. Сможет ли он вообще попасть домой?