Глава 8

      На следующее Рождество всё было одновременно очень похоже и совсем иначе.       Та же квартира. Та же ёлка в углу, только в этом году она была настоящей, чуть выше, наряднее, с гирляндами, которые Боруто лично помогал распутывать в ноябре. Те же мандарины в вазе, тот же плед на диване. На экране уже шел неизбежный «Один дома». Сакура настояла, ведь традиции не сдавались, даже если жизнь успела перевернуться.       Химавари и Боруто в этот раз отмечали у себя, с мамой и папой, дедушкой и мандатной семейной суетой. Они уже звонком показали Сакуре единорога в рождественском колпаке и робота с новыми деталями, пожелали «самого волшебного Рождества» и обещали «в следующем году точно прийти к тёте Сакуре ночевать».       В квартире было тихо. Только фильм, потрескивание гирлянды и иногда лёгкий звон бокалов.       Сакура лежала, привалившись к Какаши боком, почти на нём. Ноги под пледом, бутылка вина открыта заранее. В одной руке держала бокал, другой лениво перебирала его волосы.       — Вот тут я, как всегда, поддерживаю Марвина, — заметила она, когда герой в очередной раз поскользнулся на лестнице. — Столько раз падать и всё равно упорно лезть в дом. Сила воли.       — Ты за него потому, что у вас общий талант в поскальзываться, — протянул Какаши. — Лёд, кухня, каток… где ещё? — Он повернул голову, заглянул ей в лицо. — В этом году ты хотя бы ни разу не упала.       — Я просто тренировалась. Вся моя жизнь — это курс повышения устойчивости.       Он засмеялся тихо, уткнувшись носом ей в волосы. От него пахло корицей и морозом, хотя на улице он сегодня толком и не был, ведь своя, очень специфическая «ночная смена» еще не началась.       Она сделала глоток вина, прислушалась к себе.       Там не было той бешеной, отчаянной эйфории прошлого Рождества. Было другое: мягкое, тёплое, тихое счастье, которое расползалось изнутри, как электрогрелка. Человек рядом. Его рука на её бедре. Их совместные шутки, их общий взгляд на одни и те же сцены «Один дома», их «помнишь, когда Боруто так же врезался в бортик», их тишина, в которой не нужно срочно что-то заполнять словами. Она поймала себя на том, что улыбалась просто так.       — О чём ты? — спросил Какаши, не отрывая взгляда от телевизора, но чуть сжав пальцами её ногу.       — О том, что год назад я собиралась проспать Рождество с бутылкой вина и ненавистью ко всему живому, — ответила Сакура. — А сейчас лежу на диване с… духом Рождества и мотаю ему волосы. Склонна считать это неплохим апдейтом.       — Официально подтверждаю, — кивнул он. — В отчёте так и записано.       Сакура отключила звук на телевизоре как раз в момент, когда Кевин собирался орать. Гирлянда мигала, в бокалах плескалось вино, на диване было тепло и тесно именно потому, что она фактически лежала на Какаши.       — Так, — сказала она, уткнувшись подбородком ему в грудь. — Вопрос на миллион. Ты уйдёшь?       Он провёл пальцами по её плечу, глядя на экран, будто ещё пару секунд пытался сделать вид, что не понял.       — Вообще или сегодня?       — Сегодня, — буркнула Сакура. — На свой обход. Письма, сны, мешки, «хо-хо-хо», всё вот это. Исполнять желания, шуршать под чужими ёлками, быть примерным Сантой. Или в это Рождество ты всё-таки останешься на диване и доведёшь фильм до конца как нормальный человек?       — Нормальный человек, — хмыкнул он. — Звучит как вызов.       Он помолчал, потом честно сказал:       — Я уйду ровно по одному адресу.       — Я так и знала, — вздохнула она, сделала паузу и посмотрела на него уже прищурившись: — А если какая-нибудь взрослая тётя попросит о том же, о чём я в прошлом году? Ты тоже… пойдёшь с ней спать по регламенту?       Он перевёл на неё взгляд и хмыкнул.       — Ревнуешь к абстрактным взрослым письмам?       — Немного, — честно ответила Сакура. — Но в основном просто проверяю, не корпоративная ли ты проститутка.       Он тихо рассмеялся, откинул голову на спинку дивана и пару секунд просто так сидел, улыбаясь в потолок. Потом наклонился к ней ближе.       — У меня для тебя новость, — сказал он. — Взрослые, в отличие от детей, почти никогда не пишут писем. Они предпочитают жаловаться в пустоту, а не формулировать просьбы. За все те года, до тебя, из «взрослых» мне написали… ноль.       — Звучит как ты и твой почтовый ящик, — усмехнулась она. — Служба поддержки, но без тикетов.       — А после тебя, — продолжил он, — тоже ноль. У меня есть VIP-клиенты помладше. Загляну к Боруто и Химавари. Чуть-чуть. Проверить, как там единорог, не сломался ли робот, не снится ли кому-нибудь, что тётя Сакура исчезла.       — И всё? — уточнила она. — Только к ним?       — Только к ним. Остальное Рождество я уже отдал коллегам. — Он улыбнулся уголком губ. — Семейный бизнес, знаешь ли, на мне не держится. Там хватает двоюродных и троюродных, которые мечтают таскать мешки и читать письма по всей планете.       Сакура приподнялась на локте.       — Подожди. То есть ты сейчас не… главный ночной курьер Вселенной? — усомнилась она. — А я уже почти гордилась.       — Спокойно, — он сложил ладони, как будто сдавался. — Был период, когда я мотался по миру чуть чаще, чем спал. Стажировка, смены, все дела. А потом один очень перспективный внук одного очень каноничного деда внезапно до беспамятства влюбился в одну земную женщину и решил, что таскать мешки всю ночь ему больше не так интересно.       — Дед в восторге, я смотрю.       — Дед ворчит, — исправил Какаши с лёгкой улыбкой. — Говорит: «Ну надо же, лучший кандидат на расширение географии оказался с приоритетным адресом в одном конкретном городе». Но против не идёт. Семья большая, найдут ещё одного трудоголика.       — То есть, если бы не я… — начала она.       — Если бы не ты, — перебил он, — я бы по инерции полез «повзрослеть» до классического Санты. Борода, упряжка, полный пакет. И лет сто занимался бы тем, что бы ты назвала «непонятным бессмертием». А теперь мне как-то гораздо больше нравится вариант «человек, который знает, где стоит одна конкретная ёлка и кто на этом диване ворует большую часть пледа».       — Эй! Я не ворую большую часть пледа! Значит, дед потерял перспективного преемника, а я приобрела стажёра на полставки.       — Тебе достался специалист с профильным опытом, — возразил он. — Просто сменил должность. Раньше у меня был весь мир. Теперь только твоя квартира, твои друзья с семьёй, двое детей, которых я люблю, как своих, и… один очень настойчивый носок с письмами.       Сакура вспомнила листок, который утром спрятала, и как он вечером достал его из носка. Он улыбнулся.       — Я не главный Санта, Сакура. Я внук. Полукровка. У меня есть роскошь выбирать, где именно быть в эту ночь.       — И ты выбираешь диван и женщину, которая комментирует «Один дома» вслух, — подытожила она.       — И ту семью, к которой мы завтра поедем есть салаты, — добавил он. — И ту, которая, возможно, когда-нибудь появится у нас. Если кое-кто продолжит писать в носок намёки про «… когда нас будет трое».       На экране Кевин орал на маму, которая наконец-то его нашла. В комнате пахло мандаринами, хвоей и вином. За окном шёл снег. Внутри у неё было невыносимо спокойно.       — Ладно, дух Рождества, — сказала она. — Иди на свою смену. Детей пугать, конфет им в сны насыпать.       Он поставил бокал на стол, наклонился и поцеловал её. Не жадно, не торопливо, а так, как целовали тех, к кому возвращались, а не с кем прощались навсегда.       Она задержала его за ворот водолазки.       — Только одно. В следующий раз, когда будешь обходить взрослых с их «желаниями»... — Она на секунду задумалась и улыбнулась уголком губ. — Помни, что одно моё желание у тебя всё ещё в работе.       Он улыбнулся, аккуратно высвободился и скрылся на кухне.       Вторая часть фильма началась незаметно, ёлка мигала в углу, вино приятно грело изнутри. Экран мелькал знакомыми сценами, звук стал как будто дальше, мягче. Она устроилась поудобнее под пледом, подумала, что ещё минутку посмотрит, и глаза сами сомкнулись. В очередной раз «Один дома» победил её, как побеждал каждый год.       Сначала приснилось, что в комнате стало холоднее. Нос уловил запах мороза, хвою и корицу, такой концентрированный, что будто открыли окно прямо в зиму. Потом кто-то аккуратно поддел плед, чьи-то руки легко просунулись под спину и под колени. Тело оторвалось от дивана, в полусне она чуть уткнулась кому-то в плечо, вдохнула знакомый запах кофты и куртки.       — М-м… — она попыталась шевельнуться, но лишь сильнее прижалась. — Я сама дойду…       — Уже поздно, — услышала она у самого уха. Голос тёплый, низкий, с привычной усмешкой. — Клиент отключился на диване. Доставка в спальню включена в базовый пакет.       Её аккуратно опустили на кровать, плед подтянули повыше. Где-то рядом тяжело шлёпнулась на стул куртка с белым меховым подкладом, глухо звякнула пряжка ремня, зашуршали молнии. С характерным звуком упали на пол ботинки. Развязывая шнурки, он тихо выругался себе под нос, видимо, спутались.       Матрас мягко прогнулся под его весом. Кто-то, уже без куртки, но всё ещё пахнущий улицей, лёг рядом, сперва осторожно, потом ближе, обнимая её за талию. Тепло от его тела вытеснило остатки холода.       — Они довольны? — пробормотала Сакура в подушку, не открывая глаз. Голос вышел сиплым, сонным.       — Более чем, — Какаши усмехнулся и поцеловал её в плечо, туда, где футболка съехала, обнажая кожу. — Боруто будет благодарить Санту. Меня. Ещё месяц минимум. Обожаю этого мальчишку, он умеет радоваться так, будто я ему полпланеты притащил. Сакура слабо улыбнулась, уже половиной сознания проваливаясь обратно в тёплую темноту.       — А Химавари? — выдохнула она. — Снова единорог?       — Теперь ей нравятся русалки, — лениво ответил он, устраиваясь удобнее. Ладонь легла ей на живот, пальцы чуть подвинули ткань футболки. — Им можно расчёсывать волосы вилкой. Похоже, кто-то показал ей «Русалочку», и теперь у меня новый фронт работы.       — Ты слишком их балуешь. А что насчёт меня? — пробормотала Сакура, не открывая глаз.       — Ты у меня по другой категории, — отозвался он. — Дети получают подарки под ёлкой. Ты — персональное обслуживание.       — Персональное обслуживание… — она усмехнулась в подушку. — Как будто у тебя там отдельный прайс-лист.       — Разумеется. Бесконечное количество поцелуев, пока не начнёшь возмущаться, что у тебя устали губы.       Она всё-таки приоткрыла один глаз и повернула голову, чтобы увидеть его профиль в полумраке.       — А если я хочу не сон, а подарок? Прямо сейчас.       — Ты уже написала об этом в носке, — напомнил он. — «Чтобы у тебя был дом. И чтобы нас однажды стало трое». Это не подарок на одну ночь. Это… долгосрочный проект.       — Фу, — простонала Сакура. — Ты звучишь, как отчёт по кварталу.       — Хочешь, могу снова звучать, как придурок, когда ты сидишь на мне сверху, — спокойно предложил он. — Но ты в полусне, глаза слипаются, и, если я сейчас начну тебя баловать, ты через пять минут уснёшь посреди процесса. Травма на всю жизнь.       Она хотела возмутиться, но зевнула так, что вся аргументация рассыпалась.       — Ненавижу, когда ты прав. И когда так тепло.       Он поцеловал её в плечо ещё раз, чуть дольше, придвинулся ближе, грудью к её спине, ладонь с талии медленно скользнула к животу и остановилась там, как якорь. Сакура молчала. Тепло от его руки разливалось по всему телу, смешиваясь с тяжёлой усталостью.       — Сегодня по плану одно: чтобы ты заснула и ни о чём не думала. Ни про то, сколько тебе лет, ни про то, бессмертный ли я, ни про дедушку с бородой. Только про то, что нам хорошо вместе.       Она чуть двинулась, устраиваясь удобнее, и её пальцы нащупали его руку у себя на животе, накрыли сверху. Мир за пределами спальни растворился: ёлка, снег, дедушки, смены, магия. Остались только несколько простых вещей из тепла, тяжести его тела за её спиной, ритма его дыхания.       Это и есть мой подарок, успела подумать она перед тем, как провалиться окончательно. Не чудо на одну ночь, а тот, кто остался после него.       Какаши ещё какое-то время просто лежал, слушая, как выравнивалось её дыхание. Потом слегка коснулся губами её волос и шепнул в темноту:       — С Рождеством, Сакура. Мне с тобой и так достаточно чудес.       Она свернулась к нему спиной, забрав почти все одеяло, прижав его руку к себе, к животу, и провалилась. Дышала ровно, тихо, изредка что-то невнятно шептала во сне, но голос был спокойный, без тех дерганых вздохов.       Он ещё не спал. Лежал, глядя в темноту, где угадывался контур ёлки в гостиной и прямоугольник приоткрытой двери. В квартире пахло тем, чем должно пахнуть Рождество: мандаринами, печеньем, еловой смолой. И ней. Человеческим теплом, подушкой, её шампунем.       Осторожно высвободил руку, ровно настолько, чтобы не разбудить Сакуру, и перевёл взгляд на стул у кровати. На спинке висела его куртка с белым меховым подкладом. Подол чуть касался пола, на рукаве пристыл снег. Из внутреннего кармана торчал уголок сложенного листа. Тот самый.       «Дорогой Санта».       Он вытянул письмо одним пальцем, чтобы не шуршать громко, развернул, чтобы не мешали складки. Бумага чуть потемнела по сгибам, чернила в паре мест еле заметно расплылись, видно, писала быстро, не отрываясь.       В прошлый раз подарок получила я. В этот раз я хочу, чтобы ты тоже был не один. Пусть у тебя всегда будет дом, куда можно возвращаться. И приходи ко мне, даже когда я сплю, чтобы я меньше боялась за нас двоих. P. S. А если нас вдруг станет трое… присмотри за нами особенно внимательно. Люблю тебя. Твоя Сакура.»       Он перечитал, хотя знал наизусть. Каждую букву, каждую кляксу. В голове звучал её голос, не такой ровный, как в строках, а живой, чуть хриплый, когда она говорила «я не верю в Санту», и при этом продолжала писать ему письма.       Когда-то его работа была проста. Маршрут, список адресов, письма детей. Чёткий алгоритм: ночь — перелёт, мешки, сны, утро — отчёт. Дед доволен, семейный чат кипит, в толстых книгах ставятся галочки. Всё ясно, всё бесконечно.       Пока одна взрослая женщина не написала: «хочу забыть его», и всерьёз попросила сделать её счастливой.       Он только потом понял, что это был первый по-настоящему взрослый запрос, который он не хотел вернуть в папку «слишком сложно, пусть разбирается психотерапия». Не потому, что смог, а потому, что захотел.       С тех пор магия в нём действительно стала другой. Еще не исчезла. Он по-прежнему слышал, как во сне хлюпала носом Химавари, если ей снился пустой дом. Мог, если захочет, подбросить в чьё-то утро чуть больше света, чем запланировано графиком. Но этот постоянный тихий зов, который раньше тянул его к небу, к трассам, к чужим крышам, стал слабее.       Выбрать одну точку на карте оказалось дороже, чем он думал. И правильнее, чем он ожидал.       Он сложил лист обратно, аккуратно, по тем же линиям, и вернул в карман куртки. Не прятал от неё, а от самого себя.       Дом, куда можно возвращаться.       Раньше «домом» был дедов огромный дом где-то вне координат, с книгами, картами, вечным снегом и бесконечной беготнёй родственников. Туда он возвращался уставшим, но пустым. Теперь дом был здесь: двушка с уже не подтекающим краном, слишком яркой ёлкой с рынка, кружками без комплекта и женщиной, которая ругалась на чайник и плакала под мелодрамы, но в итоге засыпала у него под боком.       Не самая престижная география для наследника семейного бизнеса. Зато, возможно, впервые его собственная.       Он посмотрел на Сакуру. На тень её профиля на подушке, на то, как она инстинктивно потянулась к освободившейся руке, даже во сне. Чуть сдвинулся ближе, чтобы лишний сантиметр матраса между ними не остался пустым. Она что-то невнятно пробормотала и сильнее прижала его ладонь к себе, к животу. Он улыбнулся в темноту и дал ей эту иллюзию, что она держит его, а не наоборот.       Сегодня никто не ждал его на другом конце мира. Сегодня его ждали здесь.       Он закрыл глаза, прислушиваясь к её дыханию, к тихому треску гирлянд в другой комнате и к тому странному, непривычно лёгкому чувству в груди, которое очень не любило отчёты и графики, но ужасно любило вот это — теплоту под ладонью, чужой вес на его руке, чужое доверие.       Запрос: «чтобы ты тоже был не один», отметил он где-то внутри, по старой привычке. Статус: выполняется.       За окном медленно падал снег. Внутри было тихо. Санта в эту ночь наконец-то не спешил.       И это, пожалуй, было самым правильным чудом в его жизни.