Глава 7

      Дети влетели в гостиную так, будто их выстрелили из новогодней пушки.       — Тё-ё-ё-ётя Сакура-а-а! — завыл Боруто, взлетая на диван. — Вставай! Он уже был! Вставай, ну пожа-а-а-алуйста!       Химавари, как маленький котёнок, взобралась ей прямо на живот, локоточками врезаясь в рёбра, и горячими ладошками стала шлёпать по щеке:       — Тётя, проснись! Санта приходил! Подарки! Много! Уже можно?!       Сакура вынырнула из сна как из тёплой воды. Сначала ничего не поняла: свет, визг, кто-то прыгал по ней, одеяло то сползало, то возвращалось обратно. Тело приятно ломило, будто она всю ночь таскала коробки или танцевала до утра. Мышцы потянулись сами, сладко, лениво. Позвоночник благодарно хрустнул.       Жива, отметила она рассеянно и только потом открыла глаза.       Над ней стояли две взлохмаченные головы. Боруто, уже на коленях у её бедра, тряс какой-то коробкой, Химавари ползла выше, пытаясь буквально открыть ей веки пальцами.       — Я не умерла, — хрипло сказала Сакура, отнимая её руки. — Уже прогресс.       Она села, придерживая Химавари, чтобы не уронить, и откинула плед. Серая футболка. Домашние штаны. Носки с оленями. Плед, сброшенный к ногам. Телевизор молча показывал что-то дневное, «Один дома» давно кончился.       Заснула под фильм, как всегда, лениво отметила она. Обычный сценарий.       И тут же вспыхнул другой кадр, с мужчиной в красной куртке, глаза цвета ночи и тёплые, сильные руки на её коже. Поцелуи на кухне, стол, ёлка сбоку… диван… плед… его грудь за её спиной…       Сакура шумно выдохнула.       О, да. Сон. Совершенно роскошный нервный срыв в формате 18+. Подсознание, конечно, знало толк в рождественских спецэффектах.       — Тётя, смотри-и-и! — воскликнул Боруто так, что её уши пискнули.       Он спрыгнул с дивана и буквально нырнул под ёлку. Там была целая осада из коробок, пакетов, шуршащей бумаги. Её аккуратные подарки выглядели… скромно, но большей частью пространство под ветками занимали не её коробки.       Крупные, яркие, с лентами. С её аккуратным, но явно не ночным почерком имён. Стоп.       — ЭТО ТОЧНО ОН! — Боруто, с широко раскрытыми глазами, вытащил огромный короб. — МАМА СКАЗАЛА, ЧТО ЭТО СЛИШКОМ ДОРОГО! — Он повернулся к ней, тряся добычей. — А ОН ПРИНЁС! НАСТОЯЩИЙ НАБОР! ДЛЯ РОБОТА! С МОТОРАМИ! И ПУЛЬТОМ! И СЕНСОРАМИ!       Боруто уже просто орал.       Сакура моргнула.       — Робот?.. — выдавила она.       Она точно помнила, что купила Боруто недорогой конструктор и комикс. Никаких «роботов с сенсорами» её банковская карта не потянула бы даже под пытками. Химавари тем временем вытащила из-под ёлки нечто пушистое и радужно-розовое. Огромный, мягкий, как облако, единорог-подушка с блестящим рогом и хвостом из лоскутков.       — Он зна-а-а-ал! — Химавари чуть не плакала от счастья. — Я писала! Я писала ему! Я хотела единорожку, прямо большого! А мама сказала, что у меня уже есть Зая… — Она прижала нового зверя к себе, чуть не утонув в розовой гриве. — Но это же… это же другой!       Сакура медленно сползла с дивана, чувствуя, как голова стала лёгкой, села прямо на ковёр. Тело приятно ныло, плечи, спина, бёдра. Всё то, что «не должно» болеть после того, как просто заснуть перед телевизором. Она автоматически потерла шею, глядя на детей, и пыталась подключить мозг.       Так. Спокойно. Ты купила… вот это, это и эти наборы. Остальное…       Она вспомнила, как Боруто аккуратно сложил их письма в носки. Как не стала подглядывать. Это их маленький секрет с Сантой, пусть хоть в детстве побудут в сказке. Хорошо. Возможно, ты встала ночью, тихо съездила в круглосуточный гипермаркет, купила всё это, оформила, подписала и легла обратно. Всё это под вином. Отличный план, Сакура. Очень реалистичный.       Химавари тем временем сидела посреди комнаты, уткнувшись лицом в гриву единорога, и чуть сипловато бормотала:       — Спасибо, Санта… спасибо, спасибо, спасибо…       Боруто дорожил роботизированной коробкой, как священной реликвией, и параллельно уже торопился к ней:       — Тётя, ты видела? Ты видела? Мы же писали ночью! Он успел! Представляешь, он читал прямо сегодня! А ты ему тоже писала? Писала же?       Сакура сглотнула. Её собственное письмо всплыло как вспышка. Короткая фраза, смелая рука под вином. «… Если ты вообще есть».       — Я… — она кашлянула. — Кажется, да. Что-то писала.       — И что попросила? — Боруто, конечно, не мог не спросить. — Тебе тоже подарки будут!       Она посмотрела на него, на вытянутую вперёд коробку с роботом, на малышку, утонувшую в единороге, на ёлку, сияющую как никогда.       Что она попросила?       Забыть Саске. Почувствовать себя желанной и счастливой. Хоть на одну ночь.       Сани, олени, эльфы — всё это было смешно. Мужчина со шрамом и в красной куртке тоже не самая реалистичная версия. И всё-таки…       Где-то ближе к солнечному сплетению шевельнулось странное ощущение, тот самый тонкий холодок, с которым в детстве, проснувшись, идёшь смотреть под ёлку. Вдруг правда?       — Давай сначала разберёмся с вашими, — сказала она, натягивая на лицо привычную улыбку. — Моя очередь будет потом.       Дети, конечно, не стали спорить, они визжали, наперебой благодарили Санту, собирались «прямо сейчас всё собрать», устраивали полигон единорогу и полосу испытаний роботу. Сакура сидела на ковре среди обрывков бумаги и лент, улыбалась им, отвечала на их «смотри, тётя!» и параллельно судорожно пыталась сложить два и два.       Это был сон. Ну правда же. Просто очень яркий сон.       Сакура пообещала, что вернётся через десять минут, и дети даже не особенно возражали, уж очень было чем заняться. В ванной всё было по-прежнему, чуть запотевшее зеркало от горячей воды, её полотенце, халат, зубная щётка в стакане. Никакой магии. Никаких следов ночных гостей.       Она включила душ, проверила температуру и шагнула под воду.       Горячие струи ударили по плечам, по шее, по спине. Тело отозвалось благодарным стоном, она подставила лицо, закрыла глаза и позволила воде немного смыть шум утреннего визга.       Сон, напомнила она себе. Очень подробный, до последней детали. Серебристые волосы, темные глаза, теплые руки. Секс с Сантой на кухне. Ну да. Мозг, ответственный за спецэффекты, получит премию.       Она вымыла волосы, плечи, живот и только когда потянулась за гелем для душа и провела ладонью по боку, заметила. На талии, чуть ближе к спине, под пальцами вспыхнула лёгкая боль, как «после чьих-то рук». Она нахмурилась и наклонилась, чтобы посмотреть.       В запотевшем зеркале, в мутном пятне, контуры были размыты. Пришлось выключить воду и ладонью стереть запотевшее стекло. Отражение выглядело немного потрёпанным, но… живым. Щёки с лёгким румянцем, глаза блестели, на коже, там, где обычно однотонное чуть светлеющее пятно витилиго, теперь проступали дополнительные оттенки из розовато-синих полумесяцев. Небольшие, аккуратные, но вполне узнаваемые. Чужие пальцы. Мужские. Крепкие.       На бедре был ещё один невинный синячок. На другой стороне стоял отпечаток, будто кто-то держал её чуть сильнее, чем нужно, чтобы не дать упасть. Сакура уставилась.       Ну надо же так отоспаться на диване перед телевизором, чтобы наставить себе до синяков, да?       Мысль была настолько нелепой, что она вслух фыркнула.       Сердце пропустило удар, когда кадры начали вспыхивать пачками. Стол под руками, тёплые ладони на талии, его грудь у её спины, плед, тяжёлое дыхание у уха. Смех, шёпот, «тише, дети спят», его пальцы, вжимающиеся в её бедро, когда обоим начинало сносить голову. И тот момент, когда она почти плакала от удовольствия и от того, что впервые позволила себе не думать ни о чём.       Это был сон. Сон.       Сон, который оставляет синяки в очень… стратегических местах.       Она провела по одному из них подушечкой пальца. Кожа откликнулась лёгкой болью и жаром.       Саске? автоматически отметил мозг и тут же сам себе ответил: нет.       Ни одна клетка не связала это с Саске. Там, где раньше при любом упоминании «мужчина» поднималось из памяти его лицо, его руки, его обида, сейчас всплывало только одно: темные, но смешливые глаза, нос, уткнувшийся ей в шею, мягкий голос «просто не торопись».       Вот твой подарок, подумала она неожиданно спокойно. Ночь, после которой ни одного флэшбэка про Саске. Только он… милый, странный, с этой идиотской уверенностью, что знал, как тебе лучше. Она вдруг поймала своё отражение на полуулыбке. Уголки губ аккуратно, упрямо тянулись вверх. Глаза блестели так, как не блестели давно.       — Что с тобой, женщина? — пробормотала она себе в зеркало. — Тебя заразили дети? Зеркало, разумеется, не ответило.       Она вздохнула, вернула воду, быстро смыла остатки пены. Заворачиваясь в полотенце, промычала себе под нос какую-то рождественскую мелодию. Натянула домашние штаны, серую футболку. Из гостиной уже доносился характерный звук, когда Химавари кого-то воодушевлённо агитировала.       — Боруто, понимаешь? Если мы тётю уговорим, мы пойдём на каток! Она мне ночью обещала, а ты спал!       — А если тётя не захочет? — Боруто, похоже, сомневался.       — Она захочет, — уверенно заявила Химавари. — Она же улыбается! Это значит, что всё можно!       Сакура вытерла волосы, сунула ноги в тапки и вышла в коридор. Она обещала малышам каток? Когда это?..       Химавари тут же подорвалась, как на пружинке.       — Тётя! — Она буквально врезалась в неё. — Пойдём на каток! Ну пожа-алуйста! Там куча снега, и нам никуда не надо! И ещё мы купим какао! Но можно кататься с тобой? Я боюсь одна. Но если ты со мной, то не боюсь.       Сакура посмотрела на них.       Два малых человеческих существа. Один с блестящими голубыми глазами, так же, как у отца, только по-детски. Вторая с распухшим от слёз носом, но уже счастливой улыбкой. Ёлка, подарки, ковёр, заваленный бумагой. Теперь это встрепенулось где-то под грудиной и сказало: ну да, а почему бы и нет?       — Почему бы и нет, — вслух сказала она, удивляясь, как просто это прозвучало. — Погуляем, проветрим голову. — Она потрепала Боруто по волосам. — Только сначала собираем этот апокалипсис под ёлкой. Санта старался, и мы тоже постараемся.       — Есть! — Боруто уже бросился собирать обёртки в пакет.       Химавари крепко держала своего единорога.       — Тётя Сакура, — вдруг сказала она, глядя вдумчиво, — а тебе Санта что подарил? Сакура замерла на секунду. Пальцы сами улеглись на талии, где под футболкой лёгкой дугой прятался синячок. Она улыбнулась чуть шире, чем раньше.       — Посмотрим, — ответила она. — Может, я ещё не всё нашла. Ладно, одеваемся. Рождество само себя не выгуляет.       Каток оказался именно таким, каким его показывают в рождественских фильмах, только холоднее и громче. Музыка из колонок, народ в пуховиках, шапках с помпонами, кто-то катался грациозно, кто-то цеплялся в бортик и молился всем святым. Возле будки с едой стояла очередь за какао и пряниками, где-то пахло сладкой ватой, где-то жареными орешками. Всё перемешалось: свет, пар от дыхания, смех, крики, «с Рождеством!» от случайных людей.       — Тётя, смотри, пингвин! — Боруто чуть не взлетел, показывая в сторону проката, где стоял ряд пластиковых фигурок-помощников. — Мы Химавари возьмём пингвина, и она тоже будет кататься! Пойдём, ну пойдём!       Химавари с единорогом под мышкой выглядывала из-за его плеча.       — Я хочу пингвина, но не холодно, — заявила она, что-то перепутав, но звучало уверенно.       Сакура рассмеялась и поправила ей шарф.       — Договорились. Сначала коньки, пингвин и какао. В таком порядке.       Она завела их в прокат, выстояла очередь, спорила с Боруто о размере, убеждала Химавари, что коньки не кусаются. Через двадцать минут они вышли оттуда уже в полном боевом: Боруто в коньках и с горящими глазами, Химавари медленно топала, держась за пластмассового пингвина, на котором красовалась табличка «Мартин».       — Его зовут не Мартин, — решила она. — Его зовут Пингвин. Просто Пингвин.       — Потерпит, — вздохнула Сакура. — Сегодня все под вымышленными именами.       Убедившись, что дети более-менее уверенно держались, она ещё раз заглянула в будку.       — Два какао и один глинтвейн, пожалуйста, — сказала она заученно. — И пряник. Огромный.       Какао было обжигающе сладким и горячим, пряник с корицей и глазурью. Сакура сделала первый глоток глинтвейна, тёплый, пряный, с корочкой апельсина, и впервые за долгое время поймала чувство, что ей хорошо здесь и сейчас. Без «надо бы», «нужно» и «я должна».       Боруто уже выехал на лёд, размахивая руками и явно переоценивая свои навыки, но держался. Химавари шла за пингвином, как капитан за кораблём, раз в две секунды оглядываясь, чтобы убедиться, что тётя смотрит. Сакура стояла за бортиком, попивая глинтвейн, и следила. За детьми. За толпой. За тем, чтобы никто не наехал на Химавари. За собой, чтобы не думать слишком много.       Краем глаза она пару раз цепляла странный силуэт. Высокий мужчина в тёмной куртке, серебристые волосы выбивались из-под шапки. Сначала на кассе, потом у бортика, потом мелькнул у палатки с какао. Нравятся теперь светленькие, да? Спасибо, подсознание, и она обратно переключилась на детей.       — Тётя! — Боруто подкатил к ней, чуть не впечатавшись в бортик. — Пойдём с нами, ну пойдё-ё-ём! Ты же обещала! Ты не можешь всё время только смотреть!       — Боруто, я уже сто лет не стояла на льду, — честно призналась она. — В последний раз у меня колени были живее, чем сейчас.       — Зато теперь у тебя носки с оленями, — серьёзно ответил он. — Ты обязана. Логика была железобетонная.       Она допила глинтвейн до половины, поставила стакан на высокий столик и сдалась:       — Ладно. Но если я сломаю хвост, ты будешь катать меня домой на санках.       — Я буду гордо тащить тебя домой на щите, как героя, — вдохновился Боруто. — Химавари! Тётя идёт к нам!       Химавари, уткнувшись в своего Пингвина, радостно взвизгнула.       — Тётя, тётя, смотри! Я сама! — и тут же чуть не кувыркнулась, но пингвин стойко выдержал.       Сакура взяла коньки напрокат, села на скамейку у бортика, стала шнуровать. Пальцы чуть дрожали от холода, от рождественской ночи, от всего сразу. На секунду уткнулась лбом в колени, вспомнила, как вчера её ноги стояли на полу кухни, а руки цеплялись за стол…       Хватит. Это сорок минут катка, а не сеанс психоанализа.       Она встала. Лёд встретил её неуверенно, уехал чуть вперёд, ноги поехали в стороны. Мышцы вспомнили хоть что-то, но совсем чуточку. Она ухватилась за бортик обеими руками, как за единственную стабильную точку во Вселенной.       Просто шаг. Один шаг. Ты же умеешь, ты ж каталась когда-то, чёрт побери. Шаг получился. Второй тоже. Через пару минут она уже медленно двигалась вдоль бортика, держась то одной рукой, то двумя, чувствуя, как чуть пружинил лёд под лезвиями.       Боруто промчался мимо:       — Крута-а-а-ая! — завопил он. — Ты как пингвин, только без пингвина!       — Спасибо, — сквозь зубы ответила Сакура. — Всю жизнь мечтала.       Она ловила равновесие, сосредоточенная только на том, чтобы не навернуться перед всем городом. Поэтому, когда кто-то слишком резко пролетел совсем близко, задев её плечом, она не успела отреагировать.       Нога чуть пошла в сторону, другая поехала вперёд, мир дернулся. Бортик внезапно оказался не там. Лёд под ногами стал слишком скользким, воздух холодным, дыхание коротким.       Вот и всё, успела подумать она. Сейчас красиво разложимся задницей на Рождество…       Её поймали.       Не за капюшон, не за рукав. Крепкие руки легли ей на талию именно там, где под футболкой ещё прятались синяки от чьих-то пальцев. Простым, отработанным движением её перехватили, развернули и поставили обратно, грудью к чужой груди.       Тело узнало раньше, чем глаза.       Тепло. Морозный запах, шерсть, что-то хвойное, знакомое до смешного. Дыхание у самого уха. И то, как держали пальцы, уверенно, но не железом, с той самой осторожной силой, которую она уже помнила.       — Аккуратнее, Сакура, — сказал он.       Голос ударил в солнечное сплетение. Низкий, чуть хриплый, с тем спокойным юмором, от которого у неё внутри всё перевернулось.       Она подняла глаза.       Серебристые волосы выбивались из-под тёмной вязаной шапки. Щёки порозовели от холода. Губы тронула та самая улыбка, чуть кривая, насмешливая, но теплая. И глаза серые, как туман, настоящий зимний цвет, в котором сверкнула узнаваемая искорка.       Мир дрогнул.       — Мы… знакомы? — выдохнула Сакура, не сразу осознавая, что спросила вслух.       Откуда он знал её имя? Почему тело уверено, что его руки уже были на её талии? И почему от этого не страшно, а… так?       Он чуть наклонил голову, не убирая рук.       — Пока нет. Какаши. — Его уголок губ дёрнулся. — Теперь да.       Её пальцы сами вцепились в его куртку, чтобы не упасть, или чтобы он не исчез. В висках стучало: это бред, это совпадение, это просто парень с жутким шрамом, ты переутомилась… Но тело, каждая клеточка, каждый синячок под футболкой тихо, упрямо шептали другое:       Я тебя помню.       Лёд под коньками перестал уезжать. Какаши всё ещё держал её за талию, но уже мягче, готовый отпустить, если она сама захочет.       Какаши, медленно повторил мозг. Какаши. Каши… Сосед… Отлично, Сакура, хватит, ты уже ищешь знаки в снегопаде.       — Спасибо, — выдохнула она, пытаясь вернуть себе голос и дистанцию. — Я… давно не стояла на льду.       — Я заметил, — он улыбнулся чуть шире. — Лёд любит честность. Ему нужны те, кто не делает вид, что знает, что делает.       «Лёд любит честность» прозвучало подозрительно похоже на вчерашние «Здесь всё, что тебе нужно». Сакура едва не спросила, нет ли у него случайно парт-тайма в отделе метафор, но в этот момент к ним подлетела маленькая торпеда.       — Эй! — Боруто врезался в них обоих, упёрся ладонями Какаши в бок, а тёте в локоть. Он расправил плечи как взрослый, хлопнул коньком по льду для убедительности. — Чужой дядя, прекратите лапать мою тётю!       — Она, может, упала бы, — очень спокойно ответил Какаши. — А ломать тётю Сакуру в Рождество запрещено.       Боруто оценивал. Внутри него явно боролись два лагеря: «это подозрительный мужик» и «подозрительный мужик только что спас мою любимую взрослую».       — Ладно, но я слежу. — Он прищурился. — А откуда вы знаете, как её зовут?       Чёрт. Сакура чуть дёрнулась. Какаши даже не моргнул.       — Я слышал, как ты её звал, — абсолютно правдоподобно сказал он. — Кричал же на весь каток «тётя Сакура, тётя Сакура, смотри!». Трудно не запомнить.       Боруто задумался, потом кивнул. Логика совпала с его внутренним миром.       — А, ну да, — согласился он. — Тогда ладно. Но всё равно не лапать без предупреждения.       — Договорились, — кивнул Какаши.       Сакура фыркнула так, что у неё чуть коньки не уехали. Химавари, с раскрасневшимися щёчками и шапкой, сползшей на глаза, вцепилась в рукоятку фигурки и медленно доковыляла до них, с трудом переставляя ноги. Она подняла голову, увидела Какаши и на секунду странно замолчала. Посмотрела внимательно. Очень пристально, как умели только дети, когда пытались совместить страшный ночной сон и дневную реальность.       — Я вас где-то видела, — выдала она решительно. — Вчера ночью. Мне было страшно. Я плакала. — Поморщила нос. — И я видела из кровати, как в коридоре вас… ну… не тебя, тётя, а… кто-то.       Сакура перевела взгляд на Какаши.       — Там был дядя, — продолжала объяснять Химавари. — Такой высокий. Тёмный. Я думала, это папа. А потом увидела глаза, как у папы. Но у вас другие.       Сакура почувствовала, как по спине пробежал холодок, но не от ветра. Химавари ночью плакала? И кто-то стоял в коридоре? Почему она ничего об этом не помнит? Она помнила только вино, «Один дома», странный сон… и то, что утром дети были счастливы, а под ёлкой лежали чужие подарки.       Какаши не удивился. Только чуть мягче посмотрел на девочку.       — Возможно, это был я, — сказал он. — Я иногда хожу смотреть, все ли дети спят. И не слишком ли им страшно.       Сакура кашлянула так, что сама чуть не отлетела от бортика.       — Химавари, хватит проверять людей на волшебство, — сказала Сакура как можно буднично, чувствуя, как голос чуть предательски дрогнул. — Давай лучше покажи Пингвину, как ты умеешь кататься. Один круг и перерыв. Щёки уже как помидорки.       Химавари оттолкнула пингвина от бортика, и через секунду маленькая фигурка уже шуршала лезвиями по льду. Боруто мчался ей навстречу. На пару минут они остались вдвоём у борта. Сакура медленно повернулась к Какаши.       — Ты что, маньяк? — спросила она тихо, без шутки. Пальцы сжались на деревянной планке бортика. — Откуда четырёхлетка узнаёт тебя по глазам? Из ночного кошмара?       — Маньяки, насколько я в курсе, не приносят под ёлку роботов за ползарплаты и радужных единорогов. — Он выдержал её взгляд, не отводя глаз. В глазах мелькнуло что-то вроде понимания. — И не меняют детские кошмары на мам и единорожек.       — Не уходи от ответа, — отрезала Сакура. — Она говорит, что видела тебя ночью в моём коридоре. Я её укладывала спать. Потом был…       Горло на секунду перекрыло. Сон. Не сон. Стол. Диван. Руки на талии. Мягкие волосы между пальцами, язык по её коже.       — Потом был бред сумасшедшей, а ты теперь стоишь на льду и делаешь вид, что это нормально.       Он поднял руки, как будто скрывать нечего.       — Тогда, может, мы сначала немного поговорим? — сказал он, посмотрел на ближайшую будку с кофе, потом снова на неё и улыбнулся. — Могу предложить примитивный человеческий ритуал. Кофе. Без молока.       — Без? — Она моргнула.       — Непереносимость лактозы, — почти извиняющимся тоном сказал он. — Могу всё, но не это.       Где-то в глубине головы вспыхнуло: «Может, лучше по бокалу вина вместо молока и печенья? У меня непереносимость лактозы», фраза, которая не должна была существовать нигде, кроме её… сна. Сакура чуть прищурилась.       — Кофе — это, конечно, мило. Но, думаю, если ребятишки ещё пять минут покатаются, мы заслужим кое-что интереснее кофе.       — Например?       Она пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал легкомысленно, будто она сама в это не верила:       — Например, бокал вина. Если, конечно, твои эльфы и олени не против.       — Эльфы сегодня на дневной смене, — ответил без паузы он и усмехнулся. — А олени отдыхают до следующего массового выезда.       Она смотрела на него. Он на секунду замолчал, как будто только что услышал сам себя. Глаза чуть расширились, улыбка стала виноватой.       — Это… — он кашлянул, — была метафора, если что.       Поздно.       Пазл в её голове сложился не хлопком, а тихо, как снежинка на ладони. Ночь. Серый взгляд. Красная куртка. Слова про «смену снов», про «письма взрослых никто не пишет, кроме тебя, Сакура». Непереносимость лактозы. И сейчас тот же голос, та же интонация, те же глаза.       Это он.       Не персонаж сна, не коллективное подсознание с телом и харизмой. Он. Стоял на катке, в обычной куртке, в темной шапке и обычных джинсах. И смотрел на неё так же, как ночью, когда говорил: «ты — чудо».       Сакура неожиданно тихо засмеялась, с выдохом, так, что в воздухе был виден пар.       — Значит так, Какаши, — сказала она. — У меня для тебя плохая и хорошая новости.       — Начни с плохой, — послушно ответил он.       — Я не верю в Санту. Я взрослая женщина с хроническим цинизмом, ипотекой и подтекающим краном.       — А хорошая?       — Пойдём, мистер непереносимость лактозы. Проверим, насколько хорош у тебя вкус на вино. А потом научишь меня кататься.