Тело

Лиза и Антон вывалились из дома разгорячённые и смеющиеся. Точнее будет сказать, что смеялась только девушка, а блондин лишь неловко улыбался, покрывшись смущённым румянцем, причиной которому стала Карина Петрова. Женщина, будучи наслышана от Оли о героях-спасителях в лице Лизы, Ромы и Бяши, завидев в собственном доме Лизу, не только не упустила шанс поблагодарить девушку, накормив шоколадными конфетами, но и не поскупилась на шуточные комментарии в сторону сына. Перчинку добавила и Оля, которая, услышав шум в коридоре, молниеносно спустилась вниз и переняла настрой матери, начав кричать что-то вроде: «Тили-тили тесто, жених и невеста!». Антон, как полагается, смутился, а Лиза лишь рассмеялась от абсурдности и потрепала Олю по голове, попросив больше так не говорить. Стоило выйти на улицу, как холодный воздух проник под одежду и стал щекотать горячее тело. Лиза вздохнула поглубже, застегнула недостаточно толстую для зимы куртку и зашагала вперёд, заставляя Петрова следовать за ней по узкой тропе. — Ты пить-то будешь? — кинула девушка через плечо, рыская по карманам в поисках зажигалки или спичек. — Не знаю. А ты? — пробормотал Антон. Он вообще сомневался, стоит ли ему идти на очередную тусовку, но торчать дома казалось безмерно скучным, особенно после того, как одним лишь своим появлением на пороге Будаева превратила обычный выходной день в цирк Шапито, хотя сама ничего для этого не делала. — Буду. Больше там делать нечего, — слишком просто и буднично проговорила Лиза, раздражённо прохлопывая карманы по второму, а то и третьему разу. — У тебя огня нет? — обречённо спросила она, поворачиваясь к парню и сталкиваясь с его растерянным взглядом. — Понятно… — процедила тихо. — Тогда сначала в магаз. Девушка резко свернула с тропинки и, перепрыгивая слегка присыпанные снегом кусты, стала срезать дорогу к ларьку. Через пятнадцать минут ребята уже стояли в тесном магазинчике, прерывисто вдыхая тёплый воздух, пропитанный пылью и смесью запахов разных продуктов. Тучная женщина за прилавком безразлично окинула их взглядом и вновь вперила глаза в не до конца решённый кроссворд. Деревянные полки и покосившиеся стеллажи были заставлены различными товарами с криво наклеенными цветастыми ценниками. Лиза, оценив стеллаж с металлическими банками, быстро схватила несколько розовых и жёлтых банок с надписью «Балтика», сунула их в руки Петрову и остановилась у прилавка, рассматривая небольшую коробочку с зажигалками. Тонкие пальцы быстро пробежались по стройным рядам и выхватили одну фиолетовую, вторая рука щедро высыпала монеты на прилавок. — Тёть Лен, остальное он оплатит, — бросила девушка, хлопая Антона по плечу и выходя из магазина. Переживать по поводу отказа в продаже алкоголя ещё не совсем совершеннолетним подросткам было глупо. Владелице и, по совместительству, продавщице было абсолютно плевать на своих покупателей. Главное — выручка, правильно? Оказавшись на улице, девушка сразу защелкала колёсиком зажигалки, прикрывая сигарету рукой от ветра. Через мгновение густой дым проник в лёгкие, и девушка поморщилась, вынимая свёрток изо рта и осматривая его. Ровные буквы на фильтре «Malboro» сразу дали ответ на немой вопрос «почему так крепко?», и девушка усмехнулась, делая ещё одну затяжку. Всё-таки мода на ультратонкие сигареты сделала своё дело, отучив бурятку от любимых Роминых красных Malboro. Покручивая фильтр между пальцами и наблюдая за кружащимися в сером небе снежинками, девушка в очередной раз сделала пометку в голове, что курение, хоть и вредная привычка, но безусловно приятная. Мало того, что никотин каждый раз приятно будоражит кровь, заставляя тело расслабиться, так ещё и сам процесс часто становится якорем для приятных воспоминаний. Так, например, потёртый портсигар напоминал Лизе про отца, красная пачка и терпкий дым Malboro заставляли на время вернуться в морозный зимний лес, где Рома впервые попробовал сам и поделился с Будаевыми сигаретой. Тогда они, конечно, долго кашляли и кряхтели, но всё же выкурили табачный свёрток до конца, представляя, какими крутыми и взрослыми они стали. Ещё одним таким воспоминанием стал и случай под деревом в грозу. Он был непонятным и странным для Лизы, смущающим для Петрова, но, как ни крути, приятным фрагментом недавнего прошлого. Словно то была глупая детская шалость, вызывающая только глупую усмешку. *** До заброшенной дачи дошли быстро, постоянно срезая дорогу через никому не известные лазейки, пустыри и полуразрушенные заборы. Антон, который всю дорогу выглядел напряжённым и сосредоточенным, стал ещё серьёзнее, переступив высокий порог. Внутри было прохладно и сыро. Пахло плесенью, деревом и какими-то травами. Многие «гости» уже были в сборе, в большой комнате играла музыка, звучали весёлые голоса и смех. Подростки, по обыкновению, обсуждали самые разные темы: будни, школу, сплетни и прочие небылицы. Рома и Бяша, по обыкновению, стояли в стороне, оперевшись на комод локтями, медленно потягивали горькое пиво из коричневых бутылок и переговаривались о личных делах. Иногда в их компанию заглядывали другие парни, перекидывались парой фраз и кратко рассказывали свежие и «очень важные» истории. Нет, конечно, это были не банальные сплетни посёлка, а именно истории или новости, которые хулиганам, как самым важным людям во всём округе, очень нужно знать. Лиза всегда смеялась над парнями, называя их просто сплетниками, на что они кривили лица, громко заявляя, что «ничего она не понимает». Помимо шестёрок хулиганов, в компании их часто можно было заметить и девушек, бестолково ошивающихся вокруг не столько Бяши, сколько Пятифана. Ну а что? Жених, честно говоря, завидный. Высокий, широкоплечий, с ровными и, на удивление, правильными чертами лица. Даже несколько переломов носа не сделали его кривым, а наоборот, добавили едва заметную горбинку, добавляя парню характера. Рома и вправду был красив, а ещё имел немалый авторитет, но Лиза абсолютно не понимала, что все эти девушки могли в нём найти. На людях Ромка был исключительным показушником. Часто говорил лишнего и грубил. Лиза и Бяша знали, что это лишь образ и защитная оболочка, поэтому никогда не отворачивались от друга, продолжая любить и ценить его, но вот внимание всех этих легкомысленных дам казалось поистине неискренним и поверхностным. Видимо, именно поэтому никто из компании никогда не воспринимал их всерьёз и взаимодействовал лишь из личной выгоды и шутки ради. На тусовках, подобных этой, они создавали наполненность, смешные и стыдные моменты и активно поднимали самооценку хулиганов, поэтому всякий раз были в «списках» гостей. Лиза прошла в комнату, обмениваясь со всеми быстрыми приветствиями, и остановилась рядом с хулиганами, попутно открывая напиток и кивая в сторону комнаты. — Ну че? Веселье? — спросила девушка, усмехаясь в металлическую баночку и отпивая шипящее пиво. — Да пиздец, — исчерпывающе ответил Пятифан и повторил движение Лизы. Острый кадык заходил вверх-вниз по горлу от объёмных глотков, и девушка непроизвольно засмотрелась на это действо. — А чё вам не нравится? — вклинился в разговор Бяша, уже находившийся в приподнятом настроении. — Щас я вам устрою веселье на! — Бурят одним большим глотком опустошил бутылку и направился в сторону магнитофона, выкручивая громкость на максимум и сзывая всех на импровизированный танцпол в центре гостиной. Лиза и Рома рассмеялись и шуточно закатили глаза, наблюдая за дрыгающимся и весёлым Бяшей. *** Время шло. Ребята, вовлечённые безумной энергией Бяши, начинали вклиниваться в неуклюжие, но беззаботные танцы. Даже Лиза, отстранённая от «всех людских желаний», по мере выпитого становилась всё более расслабленной, а взгляд серых глаз будто теплел, растапливая лёд внутри. Она позволила себе увлечься, отдаваясь ритму и хохоча над дурачествами брата. Даже настороженный Петров позволил себе расслабиться, взяв в руки предназначавшуюся ему бутылку и обмениваясь нейтральными репликами с некоторыми знакомыми, но продолжал оставаться в стороне, не спуская глаз с Лизы, словно следил, чтобы с ней всё было хорошо. Один лишь Пятифан продолжал одаривать всех ледяным взглядом, словно всё происходящее было не его идеей. Блять, ну конечно его. Кажется, он хотел отвлечься от непонятной ссоры, запить все проблемы горькой жидкостью и закрыть глаза мутной пеленой. Однако проверенный способ не помогал, а делал только хуже, вызывая в голове смутные образы и заставляя прокручивать всё сказанное в сотый раз. Он стоял, как скала посреди веселья, и каждый его взгляд, брошенный в сторону смеющейся Лизы, казалось, впивался в неё холодными щупальцами. Серая мина друга, которая не поддавалась никаким уловкам — ни глупым танцам, ни отстранённым разговорам, — начинала раздражать не только Бяшу, но и саму Лизу. В её расслаблении появилась трещина. Каждый раз, когда её взгляд натыкался на его каменное лицо, внутри что-то съёживалось. Она пила больше, пытаясь затопить это чувство, но оно лишь росло, превращаясь в ком раздражения где-то под рёбрами. Бяша, заметив, что его попытки развеселить друга провалились, решил, что настало время действовать иначе, и вновь вернулся к комоду. Он хлопнул Рому по плечу, заставив того вздрогнуть. — Ромыч, че ты киснешь, как гриб после дождя на? — Бяша попытался улыбнуться, но улыбка вышла напряжённой. — Иди танцевать, что ли. Или Лизку свою развесели, а то она без тебя как потерянная. Это была неудачная шутка. Очень неудачная. Слова «твоя Лизка» и «без тебя как потерянная» прозвучали в воздухе с такой дурацкой, болезненной ясностью, что Лиза замерла с банкой у губ. Она видела, как плечи Ромы напряглись, а его пальцы сжали бутылку так, что костяшки побелели. Рома медленно повернул голову к Бяше. Не к Лизе — к Бяше. Глаза его были узкими щелями. — Заткнись, — прозвучало тихо, но так, что сквозь грохот музыки это расслышали только они трое. — Что ты вообще понимаешь? Тишина, наступившая между ними, была громче любого магнитофона. Лиза почувствовала, как тепло от алкоголя разом уходит, оставляя внутри знакомую, тошнотворную пустоту. Раздражение, копившееся весь вечер, наконец нашло выход. Не на Бяшу — на того, кто снова, снова всё портил. Она поставила банку на комод со стуком. Звук заставил Рому наконец перевести на неё взгляд. — Можешь ты хоть раз перестать жалеть себя и посмотреть дальше своего носа? — её голос не дрожал. Он был низким, плоским, намертво лишённым всех тех эмоций, что кипели внутри. — Всем вокруг тяжело! Думаешь, ты один страдаешь от неразделённой, блять, любви? Нет, Ромочка. Она не кричала. Она сказала это спокойно, почти буднично, и от этого каждое слово впивалось, как заточенный лёд. Она видела, как что-то в его глазах — какая-то последняя искра, тлеющая надежда на то, что его хоть кто-то понимает, — погасла, сменившись тем самым ледяным, пустым отстранением, которое он так любил демонстрировать миру. Рома не ответил. Он просто посмотрел на неё этим новым, чужим взглядом, словно эти слова были предательством. Он медленно отпил из бутылки, развернулся и растворился в толпе, уходя в глубь дачи, навстречу темноте и холоду пустых комнат. Бяша открыл рот, чтобы что-то сказать, но Лиза уже отворачивалась, её лицо было маской. Она потянулась за курткой, висевшей на спинке стула, и быстро, одеваясь на ходу, выбежала на морозный воздух, будто весь дом вмиг наполнился ядовитым газом. Лиза почувствовала, как вся её смелость и гнев ушли в песок, оставив пустоту и стыд. Она сделала шаг назад, её глаза застилала пелена. Хотелось вернуться назад, чтобы поговорить, но в то же время было невозможно находиться там и секунды. И тогда ноги понесли её вперёд. Лиза шла быстро, почти бежала, словно пыталась убежать от собственных слов. За спиной щёлкнул снег под чужими шагами. — Стой. Она обернулась. Антон. Такой бледный и напуганный, сливающийся с окружающим его снегом. Он словно сам был призрачной снежинкой, готовой вот-вот испариться под её диким взглядом. — Хочешь меня? — голос у неё был хриплый, чужой. Антон замер. — Что? — Ты. Меня. Хочешь? Да или нет? Он видел, что это не она. Это боль, вывернутая наизнанку, лютый голод, которому не было названия. Он должен был сказать «нет». Но сказал тихо: «Да». Лиза шагнула к нему, схватила за ворот куртки и притянула к себе. Их губы столкнулись — не поцелуй, а укус, попытка заглушить внутренний вой. Она потянула его за собой в тёмный проём котельной, где пахло углём и ржавчиной. Всё происходило быстро, грубо, словно ещё мгновение — и они оба утонут. И они утонули. Лиза жадно впивалась в холодные губы, кусала, добавляя неожиданной ласке вкус металла. Опешевший Антон на секунду замер, ошеломлённый, а затем его руки инстинктивно обхватили её — не для нежности, а чтобы удержать, чтобы не дать им обоим рухнуть на бетонный пол, усыпанный угольной пылью. Её спина ударилась о холодную кирпичную стену, но она даже не вскрикнула, только резче вцепилась в его волосы, прижимая его лицо к своему плечу, скрывая от самой себя выражение его глаз — тех самых, зелёных и преданных, которые сейчас, наверное, полны ужаса и жалости. «Не смотри», — будто говорили её пальцы, впиваясь в его череп. «Просто будь. Проще... стань простым. Стань телом. Стань чем угодно, только не собой». Это было больно, больно осознавать, как стремительно девушка летела на дно, преступая собственные принципы, но от этого хотелось лишь сильнее впиваться ногтями в волосы парня, чтобы он ответил тем же, чтобы физическая боль заглушила голос собственной совести. Он понял. Или сделал вид, что понял. Его ладони, сначала неловкие, нашли под её курткой тёплую ткань свитера, затем — горячую кожу поясницы. Её тело было твёрдым, как лёд, и дрожащим, как натянутая струна. Он пытался быть нежным — инстинкт, заложенный где-то глубоко, — но она отстранилась, потянулась к ширинке и рывком спустила штаны, спотыкаясь дрожащими пальцами о ткань. Это не было желанием. Это было уничтожением. Снег с их обуви таял в угольной пыли, превращаясь в чёрную грязь. Запах ржавчины, её духов и его крови смешался в одно горькое марево. Когда он вошёл в неё, она вскрикнула — коротко, глухо, как от удара. Не от боли. От чего-то другого. Она не смотрела на него. Уперлась лбом в плечо, в замёрзшую ткань куртки. Дышала рвано, прерывисто. Её ногти впивались ему в спину даже через слои одежды. Он двигался, подчиняясь её яростному, беззвучному ритму, пытаясь угадать, пытаясь угодить, пытаясь спасти тонущего, который тащил его на дно вместе с собой. И когда его тело наконец содрогнулось в тихом, подавленном спазме, а её — осталось напряжённым, наступила тишина. Тяжёлая, липкая. Снаружи завывал ветер. Их дыхание вырывалось клубами пара в промозглый воздух. Лиза первой отстранилась. Поправила одежду механическим жестом, не глядя. Её лицо в полутьме было каменным. — Забей, — сказала она голосом, который снова стал её, привычно циничным и плоским. — Это ничего не значит, — ремарка скорее для себя. Она вышла, не оглядываясь, оставив его одного в темноте с чувством, что он только что изнасиловал, ограбил или спасал — и уже не мог понять, что именно.