Часть 2

      Невилл проснулся от сладкого запаха корицы и горячей выпечки, от которого голова закружилась, а ноги сами спустились с кровати.       Имбирные пряники? Яблочный пирог? Воздух в его комнате был наполнен этим ароматом, словно сама зима решила испечь праздник. Он потянулся и услышал голос — тихий, осторожный, пробивающийся сквозь дрëму.       — …не буди его, пусть спит.       Голос бабушки. Она говорила с кем-то внизу, боялась, что он услышит. Невилл замер, прислушиваясь. В доме царила тишина. Живая тишина, наполненная мягкими шагами.       Он оделся быстро, почти не глядя на свои вещи, и вышел в коридор. Лестница вниз казалась бесконечной. Каждая ступенька отзывалась в нём трепетом. Невилл слышал голоса — не только бабушкин, но и другие, прерывистые. Один из них был высоким и мягким, другой — более низким, неуверенным. Они становились всё ближе, и чем ближе, тем знакомее… и нереальнее.       Невилл остановился на последней ступеньке, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Собравшись с духом вошёл в гостиную.       И замер.       За столом, накрытым белой скатертью с вышитыми серебряными звёздами, сидели они. Мама — в простом тёмно-синем платье, её седые волосы были аккуратно убраны со спокойного лица. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Рядом с ней — отец. Он наблюдал за тем, как падает снег за окном, и держал в руке ложку.       Бабушка стояла у камина и помешивала что-то в большом глиняном горшке, с прямой, как всегда, спиной. Но в повороте головы, в том, как она украдкой посматривала на сына и невестку, читалась непривычная мягкость.       — Невилл, — произнесла она. — Садись. Завтрак почти готов.       Мама подняла взгляд. Её глаза медленно нашли его. Они не выражали ни радости, ни страха, просто смотрели, будто пытаясь собрать из обрывков памяти целое. Но в них не было той пустоты, что поселилась в Мунго. Была… внимательность.       — Сынок, — сказала она хрипловатым, но тёплым, как старый шерстяной плед, голосом.       Невилл не мог сдвинуться с места. Он чувствовал, как по щекам текут слёзы, но даже не пытался их смахнуть. Он шагнул вперёд, и ноги сами понесли его к столу. Он сел напротив родителей, между ними и бабушкой, словно мост между прошлым и настоящим.       — Мам, — прошептал он. — Пап.       Отец медленно повернул голову. Его глаза остались такими же глубокими, тёмными; в них читалась невысказанная, копившаяся годами, усталость. Он кивнул, почти незаметно, и снова уставился в окно.       — Он… сегодня немного больше с нами, — тихо сказала бабушка, подходя к столу с дымящейся миской овсянки. — Иногда говорит. Очень мало, но говорит.       Мама протянула руку через стол. Коснулась тыльной стороны его ладони тонкими, почти прозрачными пальцами, и он вздрогнул от этого прикосновения — живого, настоящего.       — Ты… вырос, — сказала она. Только сейчас это осознала. В чёрных глазах блеснул огонёк.       — Да, — выдавил из себя Невилл. — Я…       Ему хотелось снова напомнить о победе, но он решил подарить ей совсем другое воспоминание, не омраченное болью.       — Представляешь, я на четвёртом курсе в первый раз танцевал с девочкой. С Джинни. Она сказала, что я очень хорошо научился. Мы танцевали весь вечер, и я ни разу не наступил ей на ногу. А потом оказалось, что я пришёл спать намного позже отбоя. Мне было весело, и со мной все общались. Я чувствовал себя так, будто мне доверили сыграть в квиддич, и я забил мяч!       Он понимал: для первого раза информации было слишком много, но потом посмотрел на отца и увидел… улыбку. Показалось, он даже хотел рассмеяться.       — Святочный бал, — пораженно добавил Невилл.       — Я очень хочу потанцевать… с тобой, — заботливо сказала мама.       — Как только хорошенько окрепнешь, — хмуро заметила бабушка.              Отец вдруг пошевелился. Он опустил ложку, и она звякнула о тарелку. Его пальцы сжались в кулак, потом разжались. Он глянул на Невилла, и теперь в его взгляде улавливалось что-то острое, почти болезненное.       — Беллатриса, — произнёс он имя, похожее в его устах на выдох.       В комнате повисла тишина. Даже бабушка замерла с половником в руке.       — Её больше нет, пап, — сказал Невилл, глядя отцу прямо в глаза. — Молли Уизли победила её.       Отец медленно кивнул. Снова сосредоточился на окне, и его плечи слегка опустились, будто с них сняли невидимый груз.       — Хорошо…       Завтрак прошёл тихо, но тишина уже не была такой тяжёлой. Она заполнилась простыми вещами: звуком ложек о тарелки, потрескиванием огня, редкими фразами. Мама иногда спрашивала о погоде, о том, как Невилл спит. Её вопросы были простыми, детскими, будто она заново училась миру. И Невилл отвечал так же просто, терпеливо, чувствуя, как каждый его ответ будто закрепляет их здесь, в этой реальности.       Бабушка молча наблюдала, и в её глазах светилось что-то, что Невилл видел редко — спокойная, глубокая благодарность. Она не говорила о Мунго, о лечении, даже о надежде. Она просто наливала чай, подкладывала имбирных пряников и иногда касалась руки сына — быстро, почти несмело.       В конце завтрака мама вдруг улыбнулась — не широко, не ярко, а так, будто солнце ненадолго выглянуло из-за туч.       — Рождество, — сказала она, глядя на гирлянды, которые Невилл развесил накануне. — Мы… будем наряжать ёлку?       Невилл посмотрел на бабушку. Та кивнула, быстро смахнув слезу движением ладони.       — Будем, — твёрдо сказал Невилл. — Мы украсим её вместе.       — Вместе, — тихо повторил отец, и Невиллу на миг померещилась тень того сильного, уверенного мужчины, которым он когда-то был.       Тихие утра, запах выпечки, простые слова и возможность сидеть за одним столом с ними — долгий путь исцеления, трогающий Невиллу душу и одновременно дарующий силу.       Чтобы начать. Чтобы верить.       Чтобы жить.       Бабушка заняла своё место за столом. Она ничего не комментировала. Просто начала методично есть кашу, подавая пример и создавая нормальность из абсурда.       И Невилл присоединился. Он ел безвкусную овсянку и смотрел, как мама делает первый, крошечный глоток из чашки с чаем. Как отец подносит ложку ко рту, но не открывается от снегопада за окном.       Они вернулись. Он сидит с ними за одним столом. И они не кричат. Не бьются в истерике. Они просто сидят. Молча. Рядом.       И для первого совместного утра, этого было и слишком много, и отчаянно мало.       После завтрака мама заключила его в объятия. Не судорожно, как в Мунго, а мягко, обретая его рост, ширину плеч.       —Ты… дома, — прошептала она ему в грудь.       Отец стоял рядом, положив руку на её плечо, и точно силился запомнить каждую его черту.       Потом они действительно вместе пошли наряжать ёлку. Небольшую, но пышную. Мама осторожно брала в руки стеклянные шарики и снежинки, как великие сокровища, и любовно рассматривала их перед тем как под чутким руководством бабушки повесить на ветви. Никакого волшебства. До него ещё рано.       Это было их тихое Рождество со всеми его несовершенствами, тишиной и парой вовремя протянутых рук.       А потом мама и папа так и уснули обнявшись. На том же диване, на котором разбирали рождественские игрушки. Бабушка не стала будить. Просто принесла одеяло. И по-прежнему старалась не смотреть Невиллу в глаза, верно, ощущая, как щемит внутри… у обоих.       Невилл смотрел. Долго смотрел, наблюдая за тем, как ровно дышат его мама и папа, как свет от гирлянд играет на их бледных лицах… и как они улыбаются во сне.