Глава 21

Куоритч сохранял внешнее спокойствие, чувствуя, как дыхание Паука замедляется у него на руках, но несмотря на это, внутри него пылала ярость, словно лесной пожар. Его лицо оставалось непроницаемым, однако в глубине души гнев кипел, сжигая всё на своем пути. Вид сломленного и напуганного до глубины души Паука, вызывал у него бешенство. Он едва сдерживался, чтобы не затрясти сына, требуя объяснений, что произошло, и не попытаться вырваться наружу, чтобы поквитаться с первым попавшимся синим туземцем. Однако он знал, что действовать на эмоциях было бы безрассудно. Он уже давно понял, что любая попытка побега закончится мгновенной смертью. Если бы охранники были более бдительными, то скорее всего прирезали бы его ещё до того, как у него получилось бы выйти из хижины. А погибать из-за приступа ярости он не собирался. В конце концов, его время истечёт через несколько дней, и тратить драгоценные часы на пустые потуги было бы глупо. Он заставил себя успокоиться. В присутствии Паука ему следовало держать себя в руках. Ребенку нужно было видеть отца сильным, собранным, спокойным. Взрыв эмоций перед сыном только усугубил бы ситуацию. Куоритч пытался отвлечься, переключиться на другие мысли, но ярость всё ещё терзала его. Он лишь крепче сжимал зубы, пока минуты тянулись мучительно медленно. Когда утро начало медленно наступать, первые лучи света пробрались в хижину. Куоритч почувствовал, как его сердце сжалось: пора будить Паука. Он провел с сыном всего около часа с тех пор, как тот появился ночью. Казалось, это было несправедливо — такой короткий миг покоя. Он не позволит гадёнышу Салли застать их вместе. Но это пришлось оставить в стороне. Сейчас сын был на грани, и Куоритч не мог даже представить, что случится, если правда всплывет. Он нахмурился, глядя на мирно спящего Паука. Будить его было больно, но необходимо... Куоритч закрыл глаза на мгновение, крепко прижимая сына к себе, стараясь удержать последние минуты близости. Он пытался убедить себя, что Пауку не нужно уходить, что всё было в порядке. Но это было далеко не так. Вздохнув, он собрался с силами и аккуратно потряс Паука, чтобы разбудить его. — Мм...? — Пора, парень. – тихо сказал Куоритч. — Уже…? – голос Паука был уставшим и надломленным. — Ты пришёл слишком поздно ночью, сынок. Уже светает, тебе нужно уходить. Но Паук не сдвинулся с места. Он продолжал полусонно висеть на руке Куоритча, словно не хотел отпускать его. — Эй, пацан? – спросил Куоритч, но не получил ответа. Он подумал, что Паук снова заснул, и потряс его чуть сильнее. — Пацан! Но Паук вовсе не спал. Он поднял голову, чтобы взглянуть на отца. В его глазах стояли слёзы. — Я... я не хочу уходить. – слабым, умоляющим голосом произнёс он. Куоритч почувствовал, как чувство вины пронзило его грудь. — Я тоже не хочу, чтобы ты уходил, малыш. – признался он. — Но уже утро. Ты должен идти. Паук замотал головой, как будто пытаясь отогнать реальность. — Нет... ты не понимаешь. Я... я не могу вернуться. Мне не место среди них. Эти слова застали Куоритча врасплох. Всё время, пока Паук был с ним, он твёрдо повторял на том, что его место среди туземцев. Все попытки Куоритча убедить сына, что тот должен быть среди своих, наталкивались на глухую стену. Это было как разговор с кирпичной стеной, который неизменно заканчивался провалом. Но, как ни странно, Куоритч испытывал что-то вроде гордости, видя в сыне ту же преданность, что была у него самого. Что, чёрт возьми, произошло? Слова Паука вызвали у него бурю смешанных эмоций — равные части печали и гнева накрыли его с головой. — Парень… Там, снаружи твои люди. – сказал Куоритч, отчаянно пытаясь найти что-то, что могло бы вернуть Пауку прежнюю уверенность. — Ты же сам всегда говорил мне это… Но Паук снова покачал головой. Эта попытка лишь сильнее ранила его. — Нет. – хрипло ответил он, срывающимся голосом. — Они никогда не были моими. Я был дураком, что думал иначе. Куоритч был в растерянности. Салли мог появиться в любой момент, а ему еще нужно попытаться утешить своего сына. — Но... у тебя же есть семья Салли. Я, может, и не люблю их, но... – Куоритч с отчаянием ухватился за эту мысль, надеясь, что хоть упоминание семьи Салли вызовет у Паука какую-то поддержку. Но при одном этом имени Паук издал всхлип, словно весь его мир рухнул. Он ничего не сказал, но выражение его лица говорило больше любых слов. Это был глубокий, болезненный взгляд, полный разочарования и обиды. В ту же секунду ярость Куоритча вспыхнула, накрывая его с головой, превосходя всё, что он чувствовал до этого момента. Салли. Конечно, за всем этим стоял Салли. Куоритч низко зарычал от нарастающего гнева. Его сын всегда был верен Салли, несмотря ни на что. Насколько он мог судить, Паук едва ли не боготворил его. И что же он получил взамен? Салли просто бросил его на произвол судьбы? Это что, какая-то извращенная месть? Он использует Паука, чтобы нанести удар по нему, по Куоритчу? Внезапный крик какого-то животного снаружи вывел его из этого яростного транса. Дерьмо. Паук всё ещё был здесь. Как бы ни было больно, мальчику нужно было срочно уходить. Солнце уже полностью поднялось, и жители деревни в любой момент могли начать просыпаться. Шансы Паука выбраться незамеченным стремительно таяли. Куоритч инстинктивно хотел оставить сына рядом, но понимал, что это опасно для обоих. Стиснув зубы, он заставил себя оттолкнуть Паука от себя, нарушая их объятия. — Парень, тебе надо уходить. Сейчас же! – в голосе Куоритча проскользнуло столько злости, что Паук вздрогнул от неожиданной резкости. — Папа… – выдавил Паук сквозь слёзы, которые безостановочно катились по его щекам. — Если тебя здесь поймают, нам обоим будет очень больно! Уходи! Паук выглядел сломленным, отчаявшимся. Этот взгляд разрывал Куоритча на части. В нём боролись противоречивые чувства — желание защитить сына и необходимость прогнать его. — Папа, прошу. Я не могу... — Паук. – Куоритчу пришлось заставить себя сделать это. — УХОДИ. СЕЙЧАС ЖЕ. ЭТО. ПРИКАЗ! Он не использовал эту фразу в разговоре с Пауком уже несколько месяцев, но сейчас она была необходима, чтобы донести серьёзность ситуации. Паук замер на месте, его нижняя губа дрожала, а глаза были плотно закрыты, скрывая боль и отчаяние. Слёзы лились потоком, и Куоритчу пришлось приложить титанические усилия, чтобы не заключить сына в объятия и не дать ему остаться. Но он знал, что это было бы ошибкой. Наконец, Паук медленно кивнул. Неровным шагом он подошёл к выходу. Он сделал глубокий вдох, прежде чем, осторожно и с явной неохотой, снова проскользнуть наружу через дыру. Куоритч выдохнул с облегчением, но, не успев почувствовать его до конца, с яростью развернулся и с силой ударил кулаком по ближайшему дереву. Его рука затряслась от боли и злости, но это было неважно — он не мог сдержать бушующую внутри бурю. Взрыв ярости всколыхнул его душу, смешав гнев с невыносимой болью. Судорожно вздохнув, он снова замахнулся и начал изо всех сил бить по дереву. Летели куски коры, а в руку впивались мелкие щепки, вызывая кровотечение. Куоритч не замечал боли — его разум был объят огнём. Он рычал от бессильной ярости, зная, что никакие физические удары не смогут заглушить боль, которая терзала его изнутри. Он ненавидел это. Ненавидел всё, что окружало его. Ненавидел, что Паук страдал, находясь снаружи, ненавидел, что его сын был вынужден подвергать себя опасности, чтобы просто увидеть отца. Ненавидел Салли за то, что тот ещё больше усложнял жизнь его сыну. Но больше всего его взбесило то, что он ни хрена не мог ничего сделать. Его сын переживал сейчас настоящий ад, а он просто сидит в этой дыре и терпит это. Он сидел в этой мерзкой хижине, беспомощный, и от этого чувство ярости лишь усиливалось. Желание разорвать свои путы было почти невыносимым. Он представлял, как будет кусать их зубами, как бешеный пёс, пока не освободится, а затем порвёт на клочки полотно хижины, пока не вырвется наружу или не потеряет руки. Всё, что угодно, лишь бы выбраться отсюда, увести сына подальше от каждого синекожего ублюдка в округе. Затем он поставит Салли на его гребаное место. Если он когда-нибудь доберется до этого ублюдка… Куоритч яростно дернул за толстую веревку, связывающую его ноги, напрягая каждую мышцу. Но, как и всегда, она не поддалась. Усилие было тщетным. Сжав зубы, он издал яростный рык, который эхом разнесся по всей хижине, а затем обессиленно упал на бок, уставившись в потолок. Это было бесполезно. Его гнев медленно утихал, оставляя после себя болезненное ощущение опустошенности. Это не была просто физическая усталость. Это была душевная агония. Он сдавленно застонал, звук, вырвавшийся из груди, был наполнен болью и отчаянием — он отражал все, что происходило в его душе. Куоритч поднял окровавленные руки к лицу, закрыв глаза и ощущая, как горячие капли крови впитываются в кожу. Как он мог быть таким беспомощным? Как мог не суметь поддержать собственного сына? Он вспомнил лицо Паука — тот взгляд, полное мольбы и отчаяния. Парень буквально умолял его о помощи, а Куоритч, вместо того чтобы обнять его и успокоить, был вынужден прогнать его прочь. Это решение давалось ему тяжелее всего в жизни. Он спас Паука от неминуемой поимки, но разве этим он что-то улучшил? Теперь он знал, что его сын страдает больше, чем могло показаться. Он был в ловушке между страхом за Паука и невыносимым чувством вины. Я не могу вернуться. Эти слова эхом раздавались в его голове снова и снова. Он прогнал сына ради его же безопасности, но отправил его обратно в ад. Какой отец мог бы чувствовать себя спокойным после такого? Куоритч снова простонал, тяжело дыша. Он чувствовал себя… беспомощным. Раздавленным. Его жизнь превратилась в невыносимое испытание: постоянный выбор между тем, как причинить боль своему сыну. И это было пыткой. Невыносимой пыткой. Он вспомнил грядущий суд, грязную хижину, в которой был вынужден прятаться, и осознание, что ничего нельзя изменить. Каждый аспект его жизни сейчас был пропитан болью, настолько сильной, что даже он, привыкший к суровости, едва справлялся. Одна слеза медленно скатилась по его щеке, смешиваясь с кровью, капавшей с его рук. Он даже не помнил, когда в последний раз плакал. В этом новом теле, вероятно, никогда. Но сейчас, после всего, что произошло, нечто внутри него сломалось. Он беззвучно проклинал Салли, позволяя еще нескольким слезам выкатиться из глаз. Казалось, что это хоть как-то может изменить ситуацию, но в глубине души Куоритч знал — Салли выиграл. Через шесть дней Салли убьет его окончательно, и Паук останется один, беспомощный перед суровым миром, в котором его ждало только страдание. Куоритч судорожно искал хоть что-то, за что можно было бы ухватиться — какую-нибудь надежду, проблеск спасения, но его разум оставался пуст. Внутри него не осталось ничего, кроме горечи и осознания неизбежного. С тихим стоном он вновь опустился на пол, чувствуя, как медленно собирает остатки сил, чтобы хотя бы внешне не показывать свою слабость, когда придет Салли. Пусть видит его целеустремленным, сильным — но в душе… в душе он был разрушен. Салли победил.