Реприза: главная партия.

♬

      Если у Драко имелась шкала, обозначающая, сколько процентов слуха у него осталось — каждый день он отнимал бы от неё по одному.       Малфой разъезжал по рабочим делам, решал вопросы, связанные с семейным бизнесом, зарабатывал деньги, а яркость звуков с каждым днём словно всё больше и больше ускользала от него. Он проводил время с Нарциссой, но родной материнский голос звучал всё тише и тише, и как бы Драко ни просил матушку говорить громче — ничего не менялось.       Если бы у Гермионы имелась шкала, обозначающая рабочую нагрузку — она бы давно переполнилась, перелилась за край, потому что чем больше времени проходило, тем большее количество дел сваливалось на грейнджеровские плечи.       Фостер щёлкал пальцами — и Гермиона со всех ног летела на интервью для музыкального журнала. У неё спрашивали: «Как вам удалось начать сотрудничество с Септимусом?» Она читала между строк: «Вы спите с ним?» У неё спрашивали: «Как вам удается выглядеть так хорошо при таком количестве работы?» Она читала между строк: «Ты слишком хороша для этого». И ответ на каждый вопрос, адресованный журналистами Гермионе, облизывали в жалких газетёнках.       На одном из курсов удалось разобраться с Ритой Скитер, поймав её — незарегистрированного анимага — в банку. Но справиться с десятками таких Рит, перевирающих информацию, было попросту невозможно.       Фостер щёлкал пальцами снова — и Гермиона бежала на конкурс, занимала место в кресле жюри и с крайне профессиональным видом слушала одни и те же произведения по три, пять, десять часов. А после давала каждому участнику обратную связь, объясняя, почему она поставила оценку ниже, чем те ожидали.       И командировки в разные города, конечно, позволяли обрести определенный успех и славу, но вместе с тем всё больше отдаляли от настоящего творчества.       Фостер щёлкал пальцами — и зачем-то находил учеников, хотя Гермиона никогда не планировала становиться преподавателем. «Но ведь это знакомый знакомого моего знакомого» — убеждал Фостер, и ничего, кроме как натянуть на лицо вежливую улыбку и раз за разом объяснять очевидные ошибки этому знакомому, не оставалось. И всё лишь потому, что эти люди готовы были платить большие деньги за то, чем даже толком не планировали дальше заниматься.       Дело ведь было совсем не в деньгах.       А в том, что музыки-то в жизни Гермионы и не было.       Она приходила на репетиции и механически дирижировала оркестром, не понимая, что делать дальше. Работа стопорилась и нужен был отпуск. Желательно — длительный.       Она устала.       До жути устала.       — Мистер Фостер, мне нужно с вами поговорить, — Гермиона постаралась вытравить из голоса заискивающую интонацию, но всё равно фраза получилась неуверенной. После репетиции наконец-то появилось время обсудить условия работы.       Она готовилась к разговору около недели, тщательно обдумывая, стоит ли всё-таки распыляться по таким мелочам.       Ей казалось — ну, в общем-то, всё не так плохо. Нужно просто поспать подольше, выпить кофе, перестать читать газеты, в которых писали всякую чушь.       Не всё так плохо. И неважно, что репетиции превратились в однообразное повторение одного и того же. Не было в них работы над выразительностью, не было музыки, души не было.       Гермиона словно забыла о том, что музыка и была её душой.       Септимус, периодически посмеиваясь, разговаривал с кем-то по телефону. Он махнул рукой, позволив Гермионе пройти и сесть, и её внезапно захлестнул прилив раздражения.       Можно было пригласить войти попозже или сбросить звонок.       Но ей просто полагалось сидеть и молча слушать чужой разговор, чувствуя себя лишней… Лишней не только здесь, но и как будто во всей светской жизни.       Кто-то чувствовал себя абсолютно естественно в подобном бульоне из роскошных мероприятий и высокопарных разговоров, а Гермиона — так, словно из привычной тёмной комнаты её вытащили на свет. И глаза резало, и голова болела, и, по идее, надо бы привыкнуть, но почему-то не получалось.       — Мистер Фостер, — раздражённо подала Гермиона голос, устав ждать. Возможно, оно и к лучшему. Злость из-за ожидания помогла звучать увереннее и требовательнее.       Фостер бросил в её сторону удивлённый взгляд, и, бросив что-то на прощание в трубку, наконец, отключился.       — Это не очень вежливо, мисс Грейнджер, — подметил мужчина, складывая руки в замок.       — Согласна. Вы могли бы пригласить меня зайти попозже, — парировала она, намекнув, что невежлив здесь был именно Септимус. На мужских губах появилась усмешка.       — Мисс Грейнджер… Что вы хотели? — о, нет, эта подколка не останется без ответа. Люди вроде Фостера слишком злопамятны. Сначала они улыбаются тебе в лицо, услышав что-то неприятное, а после, когда совсем не ожидаешь, бьют в спину.       — Мне нужен отпуск.       Не «я хотела бы», не «можно?»       В лоб.       Гермиона работала на холдинг уже достаточно для того, чтобы позволить себе требовать. И уж тем более достаточно для того, чтобы отдохнуть.       Септимус оглядел Гермиону с головы до ног, будто пытаясь понять, в своём ли она уме.       — Отпуск? — переспросил он, отворачиваясь к окну. С этого ракурса Гермиона не могла отследить ответную реакцию.       — Последний месяц я много работала. Стабильные репетиции, интервью, мероприятия, конкурсы, ученики. Помимо того, что это само по себе утомительно, каждый из этих пунктов требует времени на подготовку. Каждый требует времени на дорогу.       Септимус снова бросил в воздух усмешку.       Пройдя в сторону стеллажа с виниловыми пластинками, он замер, выбирая подходящую. Каждый раз, когда Гермиона приходила в кабинет, одна из них обязательно доставалась и ставилась в проигрыватель. Весь кабинет в целом был сконструирован так, чтобы звук разносился наилучшим образом. Аккустическая система — конечно же, самой последней модели, чтобы качество звучания было наилучшим. Интерьер оформлен подобающе — колонны, дорогие шёлковые портьеры, картины с аукциона. Всё обставлено так вычурно чтобы наслаждаться шедеврами мировой классики в максимально подходящей для того обстановке. Фостер даже установил арфу в кабинете, и неясно было, для чего, кто на ней играл и играл ли вообще.       И чем чаще Гермиона появлялась в холдинге, тем больше понимала, что всё это — не более чем грамотно обставленный фарс. Разбирался ли Септимус в музыке? Нет, нет и ещё раз нет. Лишь делал вид, что может отличить произведения раннего романтизма от произведений позднего. Делал вид, что знает, что повлияло на авторский стиль Шумана, но на самом деле лишь сыпал поверхностными фактами из биографии композитора, приправляя их множественными отхождениями от темы.       Вместе с тем Фостер позволял себе иногда посещать репетиции, и это изматывало больше всего. Когда он входил в зал, казалось, что даже воздух становился гуще и тяжелее. Внимательный взгляд в спину через пару минут непременно начинал сопровождаться комментариями о том, что нужно играть иначе — оркестр разбирал (о, Боже!) всего третью часть цикла из четырёх, между прочим, можно было бы и быстрее! И обязательно о том, что Гермиона дирижирует в слишком медленном темпе и неважно, что она лично уточняла у композитора как именно стоит исполнять тот или иной отрывок. И, конечно, что настроение сегодня у коллектива слишком угрюмое — и надо веселее, веселее, живее, с энтузиазмом.       Гермиона с энтузиазмом высказалась бы о подобных методах подбадривания. Пока она держалась.       — Гермиона… Вам ли рассказывать о перемещениях? — мягкая улыбка Септимуса совершенно не выглядела мягкой, — с помощью порт-ключей и трансгрессии нынче возможно добраться до нужной точки всего за пару минут.       Бах!       Слышали?       Это упавшая от удивления челюсть Гермионы ударилась об пол.       — Что, простите? — пробормотала она, почувствовав, как начало пересыхать во рту. Захотелось прокашляться, притвориться, что ничего не произошло.       В кабинете зазвучал Шёнберг.       Гермиона поморщилась, услышав седьмую часть цикла «Лунный Пьеро». Не самый лучший выбор для подобного разговора.

Shoenberg’s Pierrot Lunaire, op. 21 — «SICK MOON»

Септимус неотрывно следил за чужими движениями, и в окружении диссонансной музыки это начинало выглядеть устрашающе.

An unstillbarem Liebesleid

Stirbst du, an Sehnsucht, tief erstickt,

      — Я говорю, что волшебница, подчинившая оркестр, явно может себе позволить тратить на дорогу минимум времени. Путём коротких математических подсчётов мы можем прийти к выводу, что без использования различных ухищрений вы бы вряд ли успевали всегда и везде. Разве сэкономленных часов недостаточно для того, чтобы прийти в себя?              Вкрадчивый негромкий голос соединялся в дуэте с певицей с пластинки. Тембры переплетались, совместным звучанием угнетая ещё сильнее — диссонансные, неприятные, незвучные, намеренно давящие на психику.       Септимус знал.       Он знал всё с самого начала, как минимум с того момента, когда первые новости о музыкальной карьере Гермионы просочились в магическую прессу. Это прозвище… Присвоили ей именно тогда.       Как он вообще мог рассуждать, на что Гермиона должна была тратить своё время? Не слишком ли много он брал на себя?       — Нет, недостаточно, — весьма резко ответила Гермиона.

Du nächtig todeskranker Mond

Dort auf des Himmels schwarzem Pfühl

      — Мне казалось, мы изначально обсудили условия нашего сотрудничества. Пресс-тур должен состояться и должен состояться с вашим участием. Как я могу отпустить виновницу торжества в отпуск? Прекрасная луна должна светить путникам, ищущим в ночи её приюта, — пойдя ближе к Гермионе, мужчина коснулся её плеча, — сходите в спа. Сделайте маникюр. Развейтесь. Поверьте, жить становится гораздо легче, если периодически думать о красе ногтей.       Гермиона мельком бросила взгляд на пальцы с ухоженной кутикулой, опустившиеся на шёлковую блузку. Нахмурилась.       — Красота ногтей не отменяет усталости. А ваше утверждение звучит весьма… Сексистским, знаете ли. Дирижёру-мужчине вы бы тоже посоветовали сходить в спа? — уточнила она, но желаемого эффекта не получила. Фостер и глазом не повел.       — Да, посоветовал бы. Я и сам периодически провожу там время. Чудесно снимает напряжение. Поэтому я считаю, что вам нужно просто уделить себе немного больше времени, но для этого совершенно необязательно уходить в отпуск.       Фостер прекрасно знал, что дополнительные гонорары в совокупности с зарплатой прекрасно покрывали стоимость подобных прихотей. Но наличие денег не решало проблемы.

Den Liebsten, der im Sinnenrausch

Gedankenlos zur Liebsten schleicht,

Belustigt deiner Strahlen Spiel —

      — В конце концов, у вас есть мужчина. Разве он не помогает вам? — Гермиона вспыхнула гневом, считывая подтекст, которого, возможно, даже не предполагалось во фразе.       — Не понимаю, о чем вы, Септимус, — елейным тоном ответила она.

Dein bleiches, qualgebornes Blut, Du nächtig todeskranker Mond.

      Голос с пластинки завывал. Гермиона взглянула на иглу, с усердием проходящейся по её поверхности. Чёртов Шёнберг. Ещё никогда он не раздражал так, как сейчас.       — Ничего такого. Всего лишь о том, что вам следует проводить с ним больше времени, — таким же тоном ответил Фостер.       И Гермиона решила надавить на жалость. Нагло, нарочно, желая тоже заставить смутиться.       — Драко болен. Он теряет слух… Как вы вообще можете говорить об этом, не зная ситуации, — взгляд наполнен укором.       Замолкла, наконец, пластинка, погружая кабинет в тишину. Начали успокаиваться нервы. И Гермиона пожалела, что сказала это.       Она не лгала, но… Использовать Малфоя для того чтобы выпросить отпуск было… Неправильно. Особенно учитывая, что вот уже пару недель между ними происходило что-то совершенно непонятное.       Но его имя всё равно прозвучало бы сегодня. Если бы его не произнес Септимус — это сделала бы Гермиона.

♬

      Они провели чудесные выходные в Крови и даже ни разу не поссорились. Но стоило им вернуться в Лондон — и хрупкое равновесие начало рушиться. Эти отношения начались так спокойно, так ярко и романтично, что Гермионе даже показалось, что так будет всегда. Что они с Драко переросли юношеский максимализм, поменялись, научились решать взрослые вопросы с помощью взрослых разговоров. Что вся ненависть друг к другу пропала, улетучилась и оставила после себя лишь чувство глубокой привязанности.       И она оказалась не права.       Всё изменилось, когда мозг, подчинённый гормонам, наконец-то нормализировал их выработку. Уже не казалось, что возможно преодолеть всё с помощью одной лишь силы любви. Хоть Гермиона была взрослой девочкой и имела определённый опыт — вера в романтичную сказку всё равно жила где-то внутри. И в начале её было достаточно.       Было. Но сейчас этого мало.       Над отношениями нужно было работать вместе, но пока Гермиона работала в одиночку и то не над ними.       Через пару недель после тех выходных она планировала отправиться в Вустершир на фестиваль трёх хоров. Традиционно он проводился поочерёдно в кафедральных соборах трёх графств — Херефордшире, Глостершире и Вустершире. В этот раз выбор пал на последнее графство, что даже радовало — оно было знакомо Гермионе. В детстве она с родителями отправилась туда в большое путешествие, и эта местность просто покорила семью Грейнджер своими холмами, заповедниками и реками.       Она планировала отправиться одна.             Только лишь потому, что днём ранее, обсуждая предстоящую поездку, Гермиона рискнула заикнуться про инцидент в галерее.       Она варила кофе, придерживая турку одной рукой, а второй перечитывая приглашения в который раз. Приглашение было ровно на две персоны.       — Надеюсь, однажды я поучаствую в фестивале в качестве дирижёра. Вроде я даже достигла нужного уровня, но постоянно что-то шло не так, представляешь? Либо программу уже утвердили, либо репертуар неподходящий… Я на несколько лет забросила попытки туда пробиться. Хорошо, что есть возможность хотя бы просто его посетить.       Драко даже улыбнулся и продержал эту улыбку до тех пор, пока Гермиона не продолжила.        — … Разве что я боюсь, как бы тебе не стало хуже — она упомянула состояние Малфоя впервые за последнее время.       И это предложение словно вскрыло гнойник.       Драко молча подошел к Гермионе, схватил за руку и резко отдёрнул в сторону. Она едва ли не вскрикнула, и — чёрт, — испугалась.       Кофе, выкипающий из турки, полился на поверхность плиты и зашипел, испаряясь с газовой конфоры и гася её. Грейнджер тут же охнула и опустилась к тумблерам, выключая газ.       — Спасибо, — бросила она, отходя к раковине.       А потом Гермиона взглянула на посерьёзневшее лицо.       Челюсть сместилась вбок от недовольства. Драко молчал, глядя на залитую плиту, параллельно подхватывая тряпку.       — Что-то не так? — поинтересовалась Гермиона, до сих пор не подозревая подвоха.       Тряпка внезапно оказалась отброшенной в сторону. Малфой не глядел в ответ.       — Может, хватит?       — О чем ты? — уточнила Гермиона снова. И Малфою даже в какой-то момент показалось, что она просто прикидывается дурой.       — Об этом. О… Ты правда не понимаешь? — в голосе будто трещало отчаяние, — ты ведь меня не слышишь.       А ведь он уже говорил об этом.       Проблемы со слухом имелись только у одного человека на этой кухне. И этим человеком была не Гермиона. Но почему тогда после всех разговоров она снова и снова возвращалась к этой теме?       — Сколько ещё раз ты напомнишь мне об этом? Я прекрасно помню, что у меня не всё гладко. Знаешь, у меня иногда складывается ощущение, что я какой-то щенок и меня раз за разом тыкают в одну и ту же лужу.       Гермиона так и застыла на месте с несчастной туркой в руке. Кофе медленно, но верно умирал, пока мозг пытался переварить сказанное.       — Подожди…. Я не имела в виду ничего такого. Я просто хотела сказать, что волнуюсь за тебя. И не хочу, чтобы подобное случилось снова. Тебе нужно поберечьс…       Она не договорила — Драко прервал.       — Если хочешь сказать, что волнуешься за меня, значит нужно сказать, что волнуешься. А не эти предостережения и бог знает что ещё. Мне ничего не нужно. Этого хочешь ты, Гермиона. Помочь мне хочешь ты. Не допустить приступа ещё раз хочешь ты. Не я.       Всю жизнь он делал то, чего хотели другие.       Его воспитывали родители и он исправно делал то, чего хотели родители. Будь на их месте кто-нибудь ещё — наверное, ничего не изменилось бы.        Да, они, безусловно, любили сына, но это не убирало из числа прочих переменных чистокровное происхождение, которое налагало на ребенка определенные обязательства. С самого детства Драко был обязан соблюдать этикет, грамотно говорить, иметь определенные навыки. Лишь малая часть его обязательств только лишь по факту рождения в определённой семье.       Он делал в школе то, чего хотели учителя — с чем он в целом даже смирился, ведь через школу проходили все и этот этап обучения являлся неотъемлемым для каждого.       Он делал на старших курсах то, чего хотел Темный Лорд и Люциус, что было страшнее всего. И оправдания этому Драко до сих пор не нашёл.       Мозг всё ещё не смог забыть момент, в который всё изменилось. В который всё началось.       Первый раз Драко включил пластинку, когда отец решил ввести его в курс дел.       Люциус официально раскрыл свою личину Пожирателя смерти.       И Драко не хотел это слышать.       Он не хотел.       Выйдя из кабинета отца, Драко отправился в библиотеку, где, схватив первую попавшуюся пластинку, кинул её под иглу проигрывателя.       «Ты должен продолжить моё дело» — и чёрта с два, чёрта с три и так далее по счету. Отцовский голос не выходил из головы. Стены тихой библиотеки сдавливали, опускался вниз всей своей мощью потолок.       И тогда зазвучал Бизе.       Музыка, вдохновлённая горячим духом Испании.       Драко остановился у стола, положив на него руки, и усмехнулся.       Смешно.       Пожиратели и кастаньеты вместе, в его голове. Поразительный, сводящий с ума контраст.       Он засмеялся, и голос, перекрываемый звуком музыки, рос в своей мощи, начиная перекрикивать её.       Драко знал.       Конечно, с самого детства знал. Он не дурак.       Он слышал слухи на Косой Аллее, когда его семья проходила мимо людей. Видел татуировку на предплечье отца. Знал, кто выступил во главе поджога во время Чемпионата по квиддичу — он сам видел, как отец облачался в чёрные одеяния.       Но хуже всего было, спустя столько лет громких бравад о собственном отце, в какой-то момент с ужасом осознать, что идти его стопами не очень-то и хотелось.       Он мог хвалиться статусом Люциуса сколько угодно, разбрасываться речами о том, что займёт его место. Но занимать его на самом деле — не хотелось.       Мог страшать однокурсников угрозами, ощущая мнимую власть, но действительно становиться копией отца…       Не хотелось.       А вдвойне хуже было осознать это сразу после того, как отец напрямую подтвердил все догадки и опасения.       Драко должен был стать Пожирателем. И он надеялся — до последнего, твою мать — что этого всё-таки не случится.       Драко не мог стать Пожирателем, просто не мог, потому что всё, чем он был на самом деле — самонадеянный хвастливый мальчишка, никогда не думавший всерьёз о том, что за свои слова стоит отвечать.       Пластинка услужливо глушила внутренний голос, сопротивляющийся действительности.       Музыка, прежде существовавшая лишь как формальность, — записанная ли на бумаге, пластинке, или играемая руками матери, — обретала новые смыслы.       Кармен, отбросившая привычное кокетство и игривость, стояла напротив Драко, тасуя карты.

«Я хорошо вижу…. Мне первой…. Затем тебе.

Для нас обоих смерть!»

      И Драко из прошлого зарыдал.

♬

      Драко из настоящего молча поднял руку.       Указал пальцем на себя.       Я.       Он сжал руку, выпрямил большой палец вверх.       Упер костяшки кулака в центр груди и сделал резкое движение вниз и наружу, словно запястье тянуло вниз. Кулак застыл на уровне живота.       Устал.       И снова бросил кулак вниз, будто поставив точку.       Очень.       Гермиона с недоумением посмотрела в ответ, не поняв истинного значения жестов.       — Вот видишь, — констатировал Драко, — а я учил жестовый язык на протяжении нескольких лет. Просто потому что рано или поздно… Он может мне понадобиться. Когда-нибудь позже, когда я забуду, как приводить в движение свои голосовые связки, разучусь нормально говорить.Ты не знаешь, каково это. Ты не знаешь, каково раз за разом слышать «мы не можем вам помочь» и раз за разом терять надежду. Ты не знаешь каково обретать её снова, разочаровываться, обретать, и ходить по кругу в этой петле.       Драко устал, так устал от собственной болезни, что Грейнджер не имела права его осуждать. Чем дольше они встречались, тем сильнее с каждым разом была реакция на любые примечания, касающиеся слуха.       — Тебе страшно, — и это был не вопрос.       Драко кивнул.       — Чертовски. Более того, мне с каждым днем становится всё хуже и всё страшнее, потому что… Потому что однажды этот мир станет для меня другим. Я больше не услышу голос матери. Я не услышу, как она играет. Я не услышу музыку в каком-либо виде. Но знаешь, что самое страшное?       Она догадывалась, хоть и не могла произнести вслух.       То, о чём уже было сказано однажды.       — Я перестану слышать тебя.       Но в тот раз, кажется, даже сотая часть смысла этих слов не дошла до Гермионы. Зато дошла сейчас, и она судорожно вздохнула, чувствуя, как подступают слёзы к уголкам глаз.       — …Ситуация становится хуже. Думаешь, мне не страшно осознавать, что теперь мои уши не в силах вытерпеть даже концерт в галерее? Думаешь, я не хотел бы остаться и послушать то, над чем ты работала столько времени? Хотел. Думаешь, я не был бы рад понаблюдать за репетицией? Был бы, Гермиона! И я боюсь представить, что будет дальше… Боль от обычных звуков? Что, если мне будет больно слушать даже то, как ты разговариваешь со мной? Как мы будем существовать в этом? Сможем ли мы вообще…       И внезапно всё встало на свои места. Гермиона осознала, в чём крылась причина ссор.       Страх. Страх всё потерять тогда, когда всё, казалось бы, наладилось.       Гермиона шагнула вперёд и коснулась рукава Драко, так и не сумев поднять на него взгляд.       — Я не знаю.       Она могла бы соврать.       Сказать, что всё непременно получится. Немного приукрасить и представить счастливое будущее.       Но ведь не получалось.       Все смыслы для Гермионы крутились вокруг звуков. Вся её жизнь была из них создана — из звука шелестящей на ветру травы у дома, из звука палочки, рассекающей воздух, из мурлыкания Живоглота. И, конечно, из тембра высокой плачущей скрипки, хлопков литавр и протяжных арий певиц.       Это не отделить, не вытравить. Не придумать замену.       У Гермионы не было музыкантов в семье. Более того — родители даже особо не слушали хорошую музыку, перебивались случайными волнами радио и популярными треками.       Грейнджер не представляла, что свяжет жизнь с чем-то подобным до тех пор, пока не оказалась первый раз в филармонии.       Она, пятилетняя, тогда сильно сопротивлялась. Казалось странным, что её одели в самое нарядное платье и долго, упорно собирали волосы.       Гермиона не знала, что такое филармония. Мама лишь сказала, что это большое красивое здание, в котором играют музыку.       В тот день звучали «Колокола».       Русская классика была в почёте по всему миру, но разве знала Гермиона об этом?       Нет.       Как и не знала, почему выключается свет в зале. Она испугалась, прижавшись к руке матери, но та лишь улыбнулась и ответила: «Слушай».       И Гермиона слушала.       Слушала, как тоненькие колокольчики, колышащиеся на упряжке саней, переливались в воздухе серебристым звоном. Хотелось смеяться от ощущения радости, наполняющей нутро, звуки оркестра резонировали в детском теле, заставляя его откликаться.       Слушала, как торжественный свадебный колокол возвещал скорую свадьбу, а певица на сцене, обратив взгляд вглубь зала, с волнением пела о своём замужестве. И Гермиона знала, о чём та поет, сочувствовала разлуке невесты с семьей, делила с ней тревоги и томительное ожидание.       Слушала, как грозный набат кричал о пожаре, охватывал алым маревом людей, сидящих в креслах, сцену и сам воздух. Огня не было, но Гермионе казалось, что красные всполохи подбирались и к ней, лизали огненными языками руки, подбирались ближе.       Слушала, как похоронный звон говорил о смерти. Она не понимала ещё толком, что такое смерть, не видала её воочию. Но слёзы чинно, соблюдая темп погребального шествия, спускались по щекам, и всё внутри дрожало, тряслось, и скорбь, не знакомая Гермионе ранее, опускалась внутрь грудной клетки.       Гермиона понятия не имела, на каком языке пел хор. Слова были незнакомы маленькому ребенку, но знать и не нужно было, потому что сама музыка становилась тем самым универсальным языком, который воспринимался интуитивно, без лишних подсказок. Он придавал нотам смысл, переводил фразы, складывал картинку воедино.       После концерта маленькая Гермиона молчала.       А ещё через день попросила купить кассету с теми «песнями», которые звучали тогда на концерте. Кассета крутилась в маленьком домашнем проигрывателе почти каждый вечер перед сном.       Родители начали дарить кассеты на дни Рождения и прочие праздники. Чуть позже крёстная сделала ещё более значимый подарок — первую в жизни Гермионы музыкальную энциклопедию — и девочка узнала о том, кто такие «классики», что такое партитура, как устроено фортепиано и многое другое. Пытливый детский ум поглощал информацию залпом.       На четырнадцатилетие Гермионе вручили плеер.       Магловские устройства не работали в магическом мире, сбои в воспроизведении музыки случались даже если просто колдовать рядом с прибором. Поэтому на карманные деньги Грейнджер обратилась к мастеру, который помог с зачарованием плеера. И, когда тот начал стабильно работать в Хогвартсе, музыка превратилась для Гермионы в отдушину.       Она читала исследования о том, что музыка помогает работе мозга. Долгое время приходилось оправдывать любовь постоянно находиться в наушниках тем, что так лучше думалось — лучше учились заклинания, писались конспекты, запоминались параграфы.       А в последний год обучения, когда Золотое Трио искало крестражи, Гермионе казалось, что она сойдет с ума. Мысли роились в голове пчелиным ульем. Но классические произведения (всё равно что музыкальная математика — упорядоченные, обоснованные, алгоритмичные) всё ещё сопровождали в те моменты, когда нужно было успокоиться.       Это работало.       А на всё остальное было плевать.       Гермиона могла бы получить работу в министерстве Магии. Правда ведь? Стала бы каким-нибудь невыразимцем, или работала бы в отделе Тайн, или даже пошла бы в мракоборцы.       Её бы взяли, сомнений не было.       Только это не её место.       После сдачи СОВ Гермиона посетила министерство в компании мистера Уизли, устроившего для неё и её друзей своеобразную профориентационную экскурсию. И вопросы отпали.       Она не смогла бы работать здесь — в месте, которое помнило крики маглорождённых волшебников, тяжесть позорной каменной статуи и безносый облик.       Лицо Воландеморта помнилось Гермионе слишком явно.       В тот день она лишь натянула наушники, выходя из министерства, и поняла, что заниматься всё же стоило тем, чему хотелось бы посвятить всю жизнь.       И она знала, чему хочет посвятить свою.

♬

      Ответный вопрос грубо выдернул из воспоминаний.       — Так о чём тогда может идти речь? — с горечью спросил Драко.       — Никто не знает. Именно поэтому мы и строим отношения, разве нет? Разве можно быть уверенным в том, что завтра в нашем доме не взорвётся газ? В том, что ты завтра не потеряешь слух? В том, что завтра не воскреснет Воландеморт и не разрушит остатки этого мира к чертям?       — Не вспоминай его.       — Нельзя, — проигнорировала просьбу Гермиона и продолжила, — ничего нельзя знать наверняка.       Но Драко знал.       Знал, что рано или поздно в любой истории наступает развязка и каждый день, проведённый рядом с Гермионой, её приближал.       — Посети фестиваль одна, — внезапно посоветовал Малфой, всё же начав стирать с плиты разлитый кофе.       — Что? Слушай, если ты злишься из-за разговора, это не повод отказываться от такого мероприятия. Ссоры случаются всегда, и нет ничего плохого в том, чтобы…       — Нет, — он прервал речь, погружаясь в свои мысли, — я не злюсь. Просто мне и впрямь нужно поберечь уши. Ты права. Если очередной приступ случится прямо на фестивале, это будет ужасно.       Гермиона глядела на Драко в ответ, не веря своим ушам. Не получалось прочитать его эмоции — опущенная на лицо маска спокойствия не давала это сделать. Кто знал — была ли она лживой?       Столько времени прошло, а понять Малфоя до конца Гермионе до сих пор не удавалось.       Чья-то невидимая рука стирала с партитуры ноты и расставляла вместо них тяжелые паузы молчания.       Их совместная жизнь погружалась в тишину и Гермиона, привыкшая к тутти, не имела ни малейшего понятия, что с этим делать.

♬

      Септимус мерно прохаживался между полок со своей драгоценной коллекцией так, будто намеренно испытывал чужое терпение.       — Мне очень жаль, что с вашим мужчиной приключилась такая беда… — он ответил на удивление серьёзно, что дало Гермионе подостыть. Было приятно ощутить хотя бы каплю человечности. Всё это время толком не получалось с кем-то поделиться подробностями жизни с Малфоем.       А она была нелёгкой.       И сейчас, когда Гермиона озвучила хоть каплю того, что так долго не давало покоя, тугое напряжение внутри ослабило свои тиски.       — Я понимаю, почему вы так напряжены и почему так устаете. Нам, людям искусства, тяжело существовать в компании тех, кто по какой-то причине нас не понимает, — Гермиона прикусила язык, чтобы не уточнять, что Септимус не являлся человеком искусства, — даже если эта причина болезнь. Ваши уши это ваш инструмент, ваша жизнь. Конечно, мистер Малфой будет относиться к вам и вашей работе более ревностно, чем кто-либо другой. Ведь он чувствует несправедливое лишение.       Сказать в ответ что-то возражающее не получилось. Слышать подобное было неприятно — казалось, словно Драко обвиняли в том, чего он не делал.       Но что-то внутри твердило — отчасти Септимус был прав.       — Быть может, я могу вам помочь? — спросил он, прежде чем Гермиона успела опомниться.       — Я не думаю, что это возможно. Потеря слуха неизбежна. Все говорят об одном. Все целители. Мы даже посетили русскую старушку, но она тоже не сказала ничего вразумительного.       — Предположим. Но никто не говорил, что мы не можем бороться с последствиями. Например, облегчить ваше взаимодействие с мистером Малфоем. Вы уже подумали, как будете общаться с ним, когда потеря слуха настанет? Уже учите язык жестов?       Вопрос был важным. И Гермиона к своему стыду осознала, что даже не задумывалась об его изучении. Септимус увидел замешательство и распрямил плечи, возвращаясь в свой самодовольный образ. Минута его понимания закончилась.       — Полагаю, что нет. Что ж… Я весьма известен в научной среде благодаря своим работам в области акустической магии. У меня есть некоторые идеи по этому поводу, и они наверняка смогут облегчить вам жизнь. Советую прислушаться, это ваш шанс.       — Вы волшебник? — изумилась Гермиона, даже не поверив сначала. Она до последнего надеялась, что Фостер просто был в курсе существования магического мира, но не касался его… Настолько тесно.       — Ещё какой, — заверил он, — учитесь пользоваться возможностями, мисс Грейнджер, пока они имеются. Моя секретарша пришлёт вам письмо, когда отыщет свободное время для вашего визита.       Что-то внутри радостно колыхнулось. Если всё действительно так, как говорил Фостер… Возможно, Гермиона нашла бы способ сохранить свои отношения и избавить их от ссор.       И это звучало прекрасно.       Не просто способ коммуницировать с Драко. Способ показать ему, что ей не всё равно. Показать свою вовлеченность.       — Благодарю вас, мистер Фостер, — шокированно поблагодарила Гермиона.       — А сейчас идите, мисс Грейнджер. Отдохните, наберитесь сил.       Облегчённый выдох сорвался с женских губ.       Она отошла к двери, предвкушая как минимум неделю выходных.       Но, прежде чем Гермиона успела попрощаться, в спину прилетела фраза.       — Ах, да. В отпуске вам отказано.