Реприза: связующая партия.

      Примирения, увы, не произошло. Гермиона и Драко так толком и не примирились, избрав самую проигрышную тактику — молчать. Просто обходить случившуюся ссору стороной, не говорить о ней, не вспоминать о ней.       И это ощущалась острее, чем когда-либо.       «Дома» в привычном его понимании уже не существовало. Гермионе чудилось, будто стены собственной квартиры начинали давить на плечи, а новые правила, неизвестно кем выдуманные, не давали нормально вздохнуть.       Всё изменилось настолько, что казалось, в собственном доме ей ничего и не принадлежало.       Она старалась не шуметь.       Старалась просто раствориться в интерьере квартиры. Утренние распевки под радио сменились безмолвным прослушиванием музыки в наушниках плеера (впрочем, не самая сильная перемена, маленький гаджет просто вернулся в жизнь Грейнджер в очередной раз). После стольких лет он всё ещё продолжал спасать от тишины.              Изменились привычные ритуалы. Проще стало принять ванную, чтобы не шуметь водой в душе. Гермиона и в этом старалась находить плюсы и использовать время с пользой — посмотреть на стареньком ноутбуке фильм или посвятить время уходу за собой. Получается, так или иначе, к совету Фостера она всё-таки прислушалась. Но все скрабы, маски и кремы в совокупности до сих пор не смогли заменить такой необходимый отпуск в полной мере.       Зато Драко отметил, что Гермиона стала выглядеть «ещё чудеснее» и «ещё вкуснее пахнуть». Тоже неплохой результат.       Пришлось перестать заниматься на фортепиано дома. Его звуки в маленькой квартирке стали звучать слишком громко, чужеродно, они не вписывались в окружающее пространство. В галерее как раз стоял отличный рояль, который по большей части не использовался. Вот он — отличный шанс не дать хорошему инструменту одиноко прозябать в репетиционном зале.        Да, теперь Гермиона задерживалась и приходила домой гораздо позже. Да, заниматься в галерее оказалось не так удобно, но зато невозможно было отвлечься на ненужные разговоры или домашние дела.       Все важные вопросы теперь решались за пределами квартиры, чтобы не потревожить то тихое спокойствие, которое наконец-то воцарилось. Её хозяйка собственноручно погружала стены в безмолвие, словно пытаясь доказать Драко — это не ты теряешь слух, это я такая.       Тихая.       Несвойственная для самой себя.       Если бы кто-то с пару лет назад сказал Гермионе, что она решит жертвовать собственным комфортом ради мужчины — да она бы в лицо этому человеку рассмеялась.       Но времена менялись. Менялись взгляды. И Грейнджер — тоже.       Вот так ли проявлялось смирение? Вот так ли проявлялась любовь и самопожертвование во имя этой любви?       Она не знала.       И, сколько бы ни было отношений, никто не учил их с Драко любить и — самое важное — никто не учил их любить друг друга. Приходилось делать это самим.       Поэтому — вот так.       Словно прогрызая себе дорогу. Заново изучая букварь.       Правда, они благополучно упускали из виду тот факт, что первым делом стоило научиться адекватно взаимодействовать друг с другом, и благополучно откладывали обучение в долгий ящик, надеясь, что всё само собой решится. Откладывал Драко — будучи подбитым депрессией и своей болезнью. Откладывала Гермиона — потому что…       Просто потому что.       Потому что всю жизнь Гермионе твердили, что она что-то делала не так. Даже если Грейнджер идеально зубрила параграф — откуда-то с задних парт всё равно доносилось противное «всезнайка» (и неважно, что раздавалось оно чаще всего именно от Малфоя). Потому что когда она веселилась вместе со всеми — обычно обязательно находился кто-то, кто смотрел в ответ так недоуменно, что желание смеяться и шутить отпадало вовсе. Так любил поступать Рон и каждое, абсолютно каждое замечание по поводу зубной пасты в уголке губ, красивого платья, растрёпанных волос и Бог знает чего ещё заставляло смущаться. И — снова — больше никогда так не делать.       Гермиона всегда много злилась, и в основном — на саму себя. Натура перфекционистки не позволяла принимать собственные ошибки. В противном случае — за них приходилось расплачиваться долгими часами без сна и монотонным обдумыванием собственных поступков.       В сознательном возрасте, разумеется, стало легче. Нельзя было сделаться хорошим музыкантом, не ошибившись с миллион раз. Ошибаться пришлось.       Но злости-то не убавилось.       Ей всегда говорила мама: «Не злись».       И Гермиона всё равно злилась, ругалась с друзьями, когда задевали гордое нутро, потом мирилась, и думала, что вот сейчас-то точно познала настоящее смирение. Каждый раз обжигалась и думала так. А потом — снова и снова.       И только с прошествием лет, наконец-то, начала понимать, что всё ещё не научилась следовать совету матери.       И это снова злило — такой необходимый навык всё ещё не был освоен.       Так может, для того и настало время?       Настало время наступать собственной гордости на горло и перестать портить отношения?       Гермиона не знала.       И продолжала ходить по своему же собственному дому как по минному полю.       К концу двенадцатого дня режим тишины окончательно осточертел.       Драко молчал за завтраком, читая газеты. Она намазывала масло на бутерброд и следила за тем, как нож опускается в тарелку — не хотелось, чтобы он скрипел об керамику.       Драко молчал за обедом — приходил после каких-то своих дел, дописывал какие-то документы прямо за едой, отправлял какие-то сообщения в своем телефоне. Гермиона возвращалась после репетиций и даже не предупреждала, что скоро уйдет на выставку, концерт или другое ненужное мероприятие.       Драко молчал за ужином — наблюдая за ней, уставшей, ища в карих глазах впечатления о прошедшем дне. Гермиона кратко озвучивала сводку событий за день таким тоном, словно зачитывала новостную колонку из газеты. А после снова замолкала.       Уже к ночи, устраиваясь удобнее в постели, Малфой рассказывал как прошёл его день. В лучшем случае они занимались сексом — и Гермиона старалась вести себя тихо, не позволяла себе стонать, пока Драко вколачивал податливое тело в кровать. Спасибо, что она кончала, он всё ещё заботился об этом. Спасибо и на том.       За весь день они перебрасывались дай Бог парой сотен слов.       Честное слово, как два дурака, решившие поиграть в молчанку из-за собственной гордости. Глупо было рассчитывать, что идиллия возникнет сама собой между двумя настолько разными людьми, верно?       Недавно Гермиона получила письмо от Фостера с предложением обсудить последние идеи. Долго думать она не стала и просто прислала положительный ответ. За крайние дни недовольство внутри возросло настолько, что появляться дома не хотелось вовсе, и эта встреча могла бы стать небольшой отдушиной.       Возможно, в последнее время Гермиона действительно вела себя эгоистично… Не думала о том, что чувствует Драко, не считалась с его мнением и в целом была очень далека от его жизни и мировосприятия, что не могло не бросаться в глаза. В первую очередь — ей самой.       Возможно, Фостер был прав. Грейнджер стоило воспользоваться возможностями и сделать, наконец, шаг навстречу к человеку, от которого она всё сильнее и сильнее отдалялась.       В этот раз встреча была назначена в холдинге Фостера, в котором они встречались для подписания трудового договора. Однако, в этот раз секретарша повела гостью не в кабинет, а в противоположное крыло, через долгие коридоры и лестницы. Гермиона настолько запуталась в поворотах, что перестала пытаться запомнить дорогу обратно. Может быть, так работали отводящие взгляд чары, наложенные на это место?       После последнего разговора с начальником уже ничего не удивляло. Этот человек долгое время успешно скрывал свою причастность к магии.       Малфою эту новость, разумеется, рассказывать не стоило… Иначе его паранойя достигла бы апогея и мысли о том, что с Фостером что-то не так, было бы не остановить.       Девушка, ведущая Гермиону, остановилась прямо перед лифтом, но заходить в него не стала.       — Мистер Фостер ожидает вас, мисс Грейнджер, — рука секретарши указала на лифт. Гермиона вошла внутрь. Серые, неотделанные стены без кнопок окружили её. И как она должна была…       Вж-жух-х!       Тело затянуло в воронку перемещения. Гермиону только что телепортировали, и сделали это настолько бесцеремонно и небрежно, что её колени ударились прямо об кафельный пол.       Она зашипела от резкого удара.        — О, прошу меня простить, мисс Грейнджер. Я забыл вас предупредить, — послышался голос Фостера.       Желание проклясть мужчину с каждым днём возрастало в геометрической прогрессии. Складывалось ощущение, словно он специально создавал неловкие ситуации лишь затем, чтобы поглядеть, как Гермиона будет с ними справляться.       Она подняла взгляд.       Всё тот же Септимус. Только одежда в этот раз другая — рабочий халат, однако даже он выполнен из дорогой ткани и тщательно выглажен.       Руку он не подал.       Гермиона с трудом поднялась и отряхнула ноги, обтянутые колготками. А синяки ведь останутся…       — Да, было бы чудесно сделать это немного заранее, чтобы я успела подготовиться к перемещению, — холодно отозвалась она и, наконец, обратила взгляд на помещение.       — К сожалению, лаборатория засекречена. Иного доступа к ней нет, а мой секретарь… Так скажем, не в курсе некоторых магических подробностей, — Фостер указал рукой вглубь комнаты.       Гермиона не стала говорить, что ответственность за подобные детали лежала всё же на нем, потому что лаборатория увлекла сильнее, чем споры.       Конечно, Фостер не отказал себе в роскоши даже здесь — мебель из красного дерева красиво контрастировала со стенами, отделанными зелёным бархатным материалом. Но это не самым интересным. Большое количество стеллажей с разной литературой расположилось вдоль этих самых стен. Мельком Гермиона вчиталась в корешки книг и изумилась — редких экземпляров было более чем достаточно. Где-то внутри возникла злорадная ухмылка — зарабатывал ли Фостер на эти богатства собственным трудом, или же просто отмывал деньги и тщательно скрывал незаконно нажитое имущество здесь?       Какие-то бумаги с чертежами и рунными формулами валялись прямо на столах, приборы непонятного назначения вращались, светились, жужжали, трещали. Лаборатория была похожа на кабинет Грюма, заставленный разными артефактами.       — Вы собрали достаточно внушительную коллекцию редкостей, — подметила Гермиона, и Фостер, будто ожидавший подобного комплимента, смягчился.       — Я посвятил этому много времени. Каждая редкость так или иначе мне пригодилась.       Он провел Гермиону вглубь, к рабочему столу, за который сразу опустился и сцепил руки в замок. Излюбленный жест, как мило. Даже здесь Гермиона чувствовала себя подчинённой.       — Что ж… Понимаете ли, мне хочется, чтобы некоторые идеи обретали свою жизнь, а не пылились в ящиках. Поэтому я вызвался вам помочь.       «Как благодушно» — скептично подумала Гермиона, присев напротив.       — У меня имеются некоторые наработки для заклинания, — Септимус подвинул ближе листы с черновиками.       На них — выписанные руны, их сочетания, словесные формулы и латинская терминология. В целом все материалы были объединены одной темой — звук. Но разрозненные сведения о волнах, герцах и их магическом предназначении ничего в целом не объясняли. Гермиона с непониманием уставилась на Фостера в ответ.       — Ну, что скажете? — спросил он с некоторой гордостью, и Грейнджер еле удержалась от того чтобы закатить глаза.       — Весьма… Интересные наработки. Что вы хотите увидеть в итоге? — аккуратно уточнила она.       — Заклинание, разумеется. Которое поможет извлекать звук из тишины, понимаете? Условно говоря, если ваш Малфой всё-таки потеряет слух, он сможет воспользоваться этой формулой, и… — ответ будто бы предполагалось понять Гермионе самой, но складывалось чёткое ощущение, что Септимус сам не до конца осознавал, что хотел получить в итоге.       — И… Что?       И Фостер цокнул языком так, словно Гермиона была абсолютной дурой.       — Из этих данных предстоит собрать заклинание.       — И это вы предлагаете сделать мне? — не сдержалась она. Вопрос вышел слишком резким.       В самом деле, Фостер просто хотел… Использовать её?       — Я даю вам все возможности. Данные, литературу, необходимые материалы и приборы, — безапелляционно парировал мужчина.       Гермиона молчала, сжимая бумаги в пальцах.       Как… Глупо.       Она и сама при должных стараниях смогла бы достать нужные сведения и создать что-то… Подобное.       Правда, на это наверняка бы ушло слишком много времени.       А времени у Гермионы было не так много.       Фостер видел чужое сомнение. И, будто до последнего откладывая аргумент, наконец, добавил: «Разумеется, я буду вам помогать. У меня большие познания в области физики, акустики и прочих…»       Гермиона помолчала ещё, пропустив мимо ушей остаток фразы.       А после кивнула, решив, что выбирать было не из чего.       — Вы хотите извлечь звук из тишины. А мне нужно поместить звук в эту тишину, — задача была прямо противоположной тому, что изначально планировал Фостер. Но он лишь кивнул.       — Так тому и быть.       Тогда Гермиона взялась за тщательное изучение бумаг и книг, которые то и дело подносил начальник. То, чем она занималась сейчас, отчасти немного льстило. Исследования давались ей хорошо ещё со школы. Да, Грейнджер, безусловно, была талантливой ведьмой, но она не знала, получится ли справиться с чем-то подобным. Азарт внутри вскипал и заставлял проверить.       — Чисто теоретически… Ведь необязательно пытаться связать заклинание со звуком? Недавно Драко показал мне фразу с помощью жестового языка, и… Если он не сможет слышать, может, стоит поменять подход? Например, создать что-то, что поможет расшифровывать, переводить фразы… — задумчиво рассуждала Гермиона вслух.       — Это хорошая идея, — одобрил Септимус.       Время, проведённое за раздумьями, пролетело быстро. Но даже после обсуждения возможностей заклинания и его примерного назначения, Гермиона всё равно не понимала, что же им предостояло создать.       Она покинула холдинг в некотором разочаровании.              Да, Септимус вызвался помочь, но по факту он лишь хотел, чтобы Гермиона выполнила самую сложную часть работы за него.       Что ж…       Так тому и быть.

♬

      Спустя несколько поздних возвращений домой после работы, во взаимоотношениях Малфоя и Гермионы что-то всё же сдвинулось с мертвой точки.       — Ты ничего не хочешь рассказать? — вдруг спросил Драко, когда они уже лежали в кровати и готовились ко сну.       Гермиона отложила крем для рук и на мгновение даже растерялась.       — Эм… Что именно ты хочешь слышать?       Новостей было слишком много, и она попросту не знала, с чего начать, и не знала, что стоило рассказывать, а что нет.       — Ну… Например, почему ты в последнее время так сильно изменилась. Много времени проводишь в ванной, ухаживаешь за собой вдвое больше… Откуда синяки на коленях и почему ты задерживаешься? — голос был спокоен, но взгляд…       Драко не смотрел в её сторону — смотрел куда-то в стену, словно боясь услышать ответ и сорваться. Всё в нём сконцентрировалось на том чтобы сохранить спокойствие.       — Почему я… Ну, разве я не могу ухаживать за собой? — с недоумением спросила Гермиона, не понимая ещё, о чём шла речь.       — Не уклоняйся от ответа, — голос прозвучал зло и это заставило замолчать. — Может, нам пора перестать притворяться, что всё в порядке? Думаешь, я не замечаю? Думаешь, кроме глухоты я ещё и слепым стал? Я готов мириться с чем угодно, Гермиона, но не с изменами, я воспитан в совершенно других… — Боже, нет! — воскликнула она, схватив Драко за руку.       Шестеренки в голове лихорадочно вращались. Мысли вставали на законные места, и теперь каждая из озвученных претензий находила правильный смысл.       Драко молчал. Сжатые зубы сдерживали злые, колкие ответные фразы.       Гермиона развернулась навстречу и взяла его за руку. Мужские пальцы дрогнули от прикосновения, будто хотели отстраниться.       — Это не так. Драко… Это не так, — заверила она его.       И пришлось открыться.       Она долго рассказывала о том, как устала от репетиций и просила отпуск. Рассказывала, почему так тщательно ухаживает за собой (ведь именно Фостер посоветовал позаботиться о себе).       А после — замялась, ведь самая главная тайна звучала абсолютно сюрреалистично.       — Фостер… Маг, — пробормотала Гермиона.       Драко развернулся, будто в мгновение растеряв всю злость. На лице явно читалась растерянность.       — Шутишь? — с непониманием, с недоверием, потому что не могло быть так, слишком абсурдно.       — Нет. Он правда оказался магом. Когда я с ним встретилась и попросила отпуск, он сказал, что уж мне-то «не стоит волноваться о времени, которое я трачу на перемещения, ведь есть трансгрессия»… И после поделился, что занимается исследованиями в сфере аудиальной магии. Предложил свою помощь. В последние дни мы были заняты разработкой одного заклинания… Поэтому я возвращалась позже. Я просто хотела… Найти что-то, что поможет нам с тобой нормально коммуницировать, понимаешь? Ну, когда… Когда всё случится…       Тишина спальни поглотила последние слова.       Они сидели молча какое-то время, пока терпение Гермионы не закончилось.       — Скажи хоть что-нибудь, я прошу тебя… Я устала жить в молчании. Устала вести себя так, словно ничего не произошло. Мы молчим целыми днями. Я стараюсь не шуметь, но это тяжело, так чертовски тяжело… — она смахивала слёзы, продолжая говорить, потому что за последнее время это была единственная возможность всё обсудить. Гермиона цеплялась за неё, боясь, что, пройди ещё немного времени, Драко снова погрузится в себя.       — Зачем? — коротко спросил он и медленно, мягко взял лицо Гермионы в свои ладони.       И тогда она не сдержалась. Тяжёлые рыдания сотрясли плечи.       — Зачем ты старалась вести себя тише? — мягкие губы коснулись щеки, сцеловывая слёзы.       — Потому что так я не чувствовала себя виноватой за то, что ты плохо слышишь. Мне казалось, что если я не буду докучать тебе шумом, ты не будешь ощущать себя…       Глухим. Больным. Беспомощным.       Продолжить не получилось. Драко прижал кудрявую голову к своей груди, позволяя Гермионе успокоиться.       Гермиона была шумом.       Самым назойливым, который только мог существовать.       Раздражающим, постоянным, громким.              К которому он не сразу привык.              Потому что всё, к чему привык Малфой в вышколенных стенах мэнора — царственная тишина стен, выверенные касания вилок и тихие, элегантные шорохи юбок.       Но Гермиона была тем шумом, который тянул наверх через толщу тишины.       Глупо было отрицать, что она не вписывалась в привычную картину мира. Кто-то будто пририсовал ещё одну фигуру посреди величественного портрета семьи — и посреди классических мазков маслом добавилась яркая, импрессионистическая живопись из тысячи тысяч мазков, передающих собой свет.       И глупо было отрицать, что Малфой привык к этому свету.       Потому что когда всё вокруг тянет назад — туда, во тьму, пропитанную отчаянием и расстройством, — хоть кто-то должен был светить в ней маяком.       И Гермиона светила. Это Малфой понял сразу после того, как они съехались и первым же утром, подойдя к двери ванной, он услышал шум воды и глупые песни, пародирующие отрывки из опер.       Песни тащили наверх, и Драко не мог сопротивляться, не мог от них отказаться.       Когда Гермиона замолчала — ещё тогда, после ссоры, — он подумал, что ему вновь стало хуже.       Мельком следил за своей женщиной за завтраком, пытаясь понять, действительно ли она вела себя так аккуратно всегда, ведь даже лезвие ножа не звякало о посуду. Действительно ли он слышал из-за двери ванной комнаты целое… Ничего? Лишь изредка — всплеск воды, но никак не шум душа и прежние песни.       Перемены выводили из себя, заставляли злиться, Драко попросту не понимал, из-за чего они возникли. Было просто сбросить все проблемы на существование третьего человека в отношениях, чем признать, что настоящая причина кроется в тебе самом.       Гораздо сложнее — слышать, что всё это ради тебя. Каждое ограничение, каждое движение, каждый миг вынужденной тишины — поразительной, разбивающей, в которую не хотелось погружаться ещё сильнее ни за что в жизни.       Драко казалось, что он смирился с её наступлением, но он всё ещё ошибался.       Грейнджер словно новая переменная — ещё не вписана в общую систему уравнений, не поддаётся ни одному способу решения. За столько лет можно было смириться с чем угодно, но с ней, возможно, не получится никогда.       — Не молчи, — коротко выдохнул Драко. — Делай что угодно, но не молчи. Ори, кричи, скандаль, бей посуду, но не молчи. Мне слишком много молчания, и я не хочу лишаться последнего человека, который не оберегает меня от громких звуков. Это ни к чему. Их отсутствие не избавляет от глухоты, лишь знаменует неизбежное. Я хочу до самого конца слышать, как ты поешь в ванной, как роняешь камертон на пол, как шумишь в комнате, пока собираешься куда-то.       — Ты слышал как я пою… — смех пробивается сквозь слёзы. А Гермионе стыдно, до ужаса стыдно, ведь хорошей певицей она точно никогда не была.       — Слышал. Я специально подходил к двери каждый раз. А когда ты перестала это делать, тишина зазвучала громче любого пения.       Рыдания Гермионы, наконец, успокоились. Её голова покоилась на груди Драко и он пристроил руки на женской спине, оглаживая позвонки ладонями.       — Что за проект у вас с Септимусом? — аккуратно поинтересовался он, найдя нужный момент.       — Я хотела сделать сюрприз… Когда ты заговорил на жестовом языке, я поняла, что стою слишком далека от тебя. Септимус предложил помочь придумать какое-то… Средство связи в обмен на то чтобы я продолжила работать.       — То есть, из-за меня ты, мало того, что не можешь нормально отдохнуть, так ещё и остаешься сверхурочно вместе с этим придурком? — о, нет, он не был зол, разве что совсем чуть-чуть. И то не на неё, а на самого себя.       — Не называй его так, — но от просьбы Фостер меньше придурком не становился, что расстраивало, — нет, всё… Не совсем так. Я сама вызвалась. Мне просто хотелось сделать для тебя хоть что-то, вот и всё. Он показал мне свои наработки. Руны, формулы… Пришлось разбираться самой, потому что помимо сбора информации Септимус ничем не помог. Хотя, и за это стоит поблагодарить. Без него я потратила бы месяцы на одни только поиски…       — И как сейчас продвигается исследование? — рука Драко соскользнула ниже, на живот, пальцы зацепились за край ночной рубашки.       — М… Ну, пока что мы топчемся на месте. В целом, словесная формула уже готова, но не хватает пары рун. Наверное, мы сами не понимаем до конца, как должно выглядеть заклинание и что оно должно делать, понимаешь? Если не углубляться в рунологию и акустику… Как бы объяснить… Когда мы что-то говорим, звук сходит со связок в виде волны, физических колебаний. Чем они чаще, тем звук выше. Чем реже, тем звук ниже. И эти колебания, грубо говоря, должны перезаписаться на материальную основу, перевести звук в другой вид. Если бы ты знал, как работают магловские приборы, я бы сказала, что этот процесс работает как конвертация из аудио в картинку. А если бы я знала о рунах немного больше, а не просто школьный продвинутый курс… Я бы уже решила эту загадку.       Драко благоразумно промолчал. Разумеется, он знал, что такое «компьютер» благодаря совместному проживанию с Гермионой, но совершенно не понимал, о какой «конвертации» шла речь. Его познания были не настолько сильны.       — Так вот… Звук должен преобразоваться в другой вид. И, предположим, он смог бы стать текстом… Как субтитры над головой. Но проблема в том, что я не понимаю, каким образом воплотить эту задумку. Я пробовала переосмыслить магию патронуса, но она слишком эфемерная и зыбкая. Патронус не выдержит длительный разговор и, скорее всего, просто развеется через пять минут, особенно если почувствует присутствие… Кхм, так скажем, другой магии.       О. Вот как.       Драко прекрасно понял, о чем она.       О темной магии, разумеется, которая сделала бы патронус нестабильным. Он слишком хорошо знал, как работают механизмы подобных взаимодействий, ведь, даже спустя столько времени, призвать телесный патронус всё ещё оставалось задачей со звёздочкой.       Взгляд непроизвольно опустился на предплечье с навсегда замершей на нём магической татуировкой. Хоть чернила на коже и выцвели, а само тату теперь ничего не отличало магловской, его всё ещё невозможно было удалить, что не могло не раздражать.       Если только не отрубить себе руку, конечно же.       Драко поёжился. Гермиона ощутила чужую дрожь и подняла глаза, в которых читался немой вопрос.       — Ничего, я просто… Вспомнил о трудных временах.       Она развернулась в объятиях, коснувшись кончиками пальцев метки. Драко не смог сдержаться — он дрогнул снова, вспомнив, как от одного лишь прикосновения к движущейся змее чёрные вихри Пожирателей Смерти начинали собираться вокруг.       — Ты жалел об этом? — спросила Гермиона, задержав дыхание. Не страшно было вздохнуть. Страшно было услышать отрицательный ответ.       О том времени разговоров прежде не велось. Тема войны избегалась так, словно страницы биографии, на которой были выписаны все данные о ней, вовсе не существовало. Будто бы возвращаться назад нельзя было — иначе всё рухнет, разобьется по осколочкам, витражная яркая картинка посереет и больше никогда прежней не станет.       Как старательно они игнорировали прошлое. Как старательно делали вид, что являлись совершенно другими людьми. И как хотелось верить в собственную безгрешность и примерять на себя роли хороших любовников и партнёров.       — Каждый раз, — впервые кто-то поинтересовался у Драко о метке. Не самое приятное ощущение, словно кто-то проник в запретную секцию памяти. — Каждый раз, после того как принял знак. Волшебные чернила невозможно вывести после смерти того, кто наносил их на кожу. Она останется со мной навсегда.       — Маглы, если сделали неудачное тату, потом исправляют его у хорошего мастера… — в голосе Гермионы было много задумчивости. Кажется, будто мыслями она уже давно была не здесь.       Драко усмехнулся.       — Не уверен, что это помогло бы. Простые неудачные тату не призывают чёрную метку, стоит к ним прикоснуться…       — Она до сих пор наводит на меня ужас… Этот вид… — признание далось с трудом, но…       Что-то…       Мысль шевельнулась в голове.       Драко замер, постаравшись ухватить её за хвост и придержать, развернуть к себе и вглядеться, понять, что до него только что дошло.       — Гермиона, — видимо, в голосе мелькнула тревога, потому что девушка встрепенулась. — «Мортмордре» это ведь тоже заклинание?       — Не упоминай его… Конечно, — губы исказила брезгливость. Вспоминать события многолетней давности не хотелось. Прекрасный Чемпионат по квиддичу запомнился не игрой, а чёрным громадным черепом в воздухе.       — И у него тоже есть определенная руническая формула? — продолжил допытываться Драко, вдруг сев напротив.       Он додумался до чего-то, что привело в абсолютный восторг. А Гермиона только начала осознавать что-то, что совсем не хотелось осознавать.       — Так… — протянула она, не желая слышать продолжение.       — И после него в воздухе тоже появляется какая-то картинка… — словно прося Гермиону соображать быстрее, Драко сделал в воздухе неопределённый жест рукой.       Конечно, всё встало на свои места. Но пришедшее озарение оказалось настолько неуместным, что о нём даже размышлять не хотелось.       — Ты с ума сошел! Я не собираюсь даже думать о том, чтобы применять магию, подобную… Этой! Как ты вообще можешь?…       Темная магия. Опасная магия.       Гермиона была в ужасе.       Как Драко мог говорить о таком? Как мог задумываться об использовании тёмной магии, учитывая, что однажды тёмная магия изувечила его самого?       — Погоди, — Мерлин, как будто что-то могло улучшить положение! — Посмотри под другим углом. Не как на запретное заклинание. Посмотри на составляющие, на руны. Раньше ведь и свастика считалась исключительно солярным знаком, но так уж случилось, что её смысл исковеркали.       Где-то в ящике тумбочки лежал блокнот. Драко быстро открыл первую попавшуюся страницу и нарисовал два знака.       — Смотри. Это руна ансуз, дыхание. Это перевернутая альгиз, считающаяся теперь руной смерти. Понимаешь? Дыхание смерти, если дословно. Заклинание призывает тёмную метку в небо, картинку, дыхание самой смерти. Но при этом в рунах нет ничего связанного с текстом или изображением, такую ты просто не найдешь.       — Дыхание? — задумчиво переспросила она.       До этого Гермиона пыталась найти небанальное решение и использовала в качестве основы ведьмины руны, более современные. Почему-то сложилось впечатление, словно обратиться к ним будет проще — эта система интуитивно понятна, составить новые смыслы гораздо проще.       Драко сеял внутри сомнения, что раздражало, но вместе с тем… Может, имело смысл вернуться к истокам — к скандинавской системе?       — Дыхание, ансуз. И… О! Руна манназ, человек! Дыхание человека… И буквально, и в переносном смысле. Если немного поменять, получится… Драко, возможно, мы близки к успеху! — подтвердила Гермиона его догадку, а после резко подалась вперёд, расцеловывая в щеки.       Поцелуи обсыпали и всё лицо, и от толчка Драко завалился на спину.       — Сегодня ляжем позже, — безапелляционно констатировал он и притянул Гермиону к себе.       Достаточно было холода между ними и тишины.       Пусть в эту ночь спальню заполнят стоны.