Глава XXIII

Из забытия её выдернули самым доброжелательным образом. Ушат ледяной воды обрушился на неё, повергая неготовое к этому тело в шок. Дыхание перехватило. Сердце зашлось, забарабанило быстрым стуком. Дрожь мелкими судорогами пронзала мышцы. Агнес часто заморгала, несмотря на слипшиеся ресницы. Чувствовала, как с неё ручьем течет студеная вода, заставляя трястись ещё больше, подобно мокрому побитому щеночку. Побитому не метафорически — потрясение отступало, и пришла на его место боль в ребрах, в прессе, в лице: саднили висок и скула. Окончательно приходя в себя и осознавая реальность, Агнес обнаружила себя в вертикальном положении. Под ступнями — пол, руки вытянуты над головой, закованные в цепи. Не двинуться. На удивление, не болели подрезанные колени. Залечили? Наверное, в открытые раны попала грязь, решили перестраховаться и не допустить заражений, а то утеряют главную составляющую пыток — сознательность. Ну, Агнес поступала с Беллой именно так. Кто-то заговорил. Уже знакомый голос и, очевидно, на французском языке. Агнес не разобрала. — Говорите по-английски, — пробормотала она. — Мне лень думать. За столько времени ей французский стал уже почти родным, но сейчас у неё вместо мозга была разваренная каша. Казалось, она и английские слова не факт что поймет. Разумеется, тогда этот некто решил заговорить на языке межнациональном. — Круцио. Боль взорвалась в груди, куда ударил красный луч, и волной Адского пламени прокатилась по туловищу, отдавая в конечности, дробя в крошево каждый хрящ, выжигая всю плоть на пути. Нырнула в самую глубину, гнездилась в костях, венах, мышцах, как будто разрывающихся по шву и сжимающихся в бесконтрольных спазмах. И даже никакой возможности согнуться, клубком свернуться, чтобы это всё преодолеть. Не будь Агнес прикована, рухнула бы на колени. Она не знала, кричала ли. Грудную клетку драло, но это могло быть одним из пластов многослойного функционала Непростительного. Зато, пока тело мучилось агонией, голова пуста. Выключена. Боль ослепляла, и эти агонические секунды были ей блаженством, потому что оттесняли реальность. Ничего за толщей этой выламывающей наизнанку боли не существовало. Агнес готова была закутаться в эту муку, спрятаться в ней, как в одеяло. А оно закончилось. Оставило после себя жуткую ломоту в мышцах, как будто Агнес тренировалась несколько суток подряд без продыху. Подрагивание в конечностях и особенно пальцах. Звон в ушах. И всё. Её колотило. Лёгкие тяжело качали воздух, как потрепанные мехи, челюсть сжималась так, что сводило скулы, голова низко опущена, и все ещё мокрые пряди свисали, закрывая частично лицо и капая холодной водой на пол. — Что ты делала возле базы? — донесся из полумрака все тот же голос их лидера, её в лесу избившего. По-французски, надо же, какой упрямый. Агнес с неменьшим упрямством отвечала по-английски: — Гуляла. — Откуда вам известно местоположение? — Да сдались вы мне… Агнес ожидала ещё одной порции Круциатуса, но вместо этого он просто вышел из полумрака, подошел ближе. Этакий любитель тактильности — за дерзость она получила не Круцио, а ещё один удар по лицу. Мозг как будто ударился о стенку черепа. Губу изнутри надорвало зубами, рот напился металлическим вкусом. Агнес сплюнула кровь на пол. — Включайте голову, — прошипела она, перейдя все же на французский, чтобы до него точно дошло. — Вы думаете, я полезла одна, без подкрепления, на вашу базу… чтобы что? — Стать приманкой, проникнуть внутрь и… — но Агнес его перебила, фыркнула: — Да брось. Не находишь, что я личность слишком значимая, чтобы кидать меня расходным материалом куда-то в помойную яму, ещё и к таким болванам? Мужчина подошёл ещё ближе. Коснулся её разбитой губы, оттягивая, чтобы с силой надавить точно на оставленную её же зубами рану. Ту мерзко защипало, а от понимания, кто её касается своими грязными мозолистыми пальцами, её еще и передёрнуло. Агнес брыкнулась, отвела голову назад, подальше от его рук. На одной из которых блеснуло кольцо, на безымянном пальце. Такие уроды ещё и женятся? — Я уже говорила: не хочешь остаться без своих лапищ — хватит меня трогать, — напомнила она, не скрывая отвращения. Он осклабился. — По-моему, ты не до конца понимаешь, в каком ты положении. Агнес отлично понимала. Ее изобьют ещё не один раз, запытают, может быть, изнасилуют и расчленят. Но это не значило, что она будет терпеть все молча. Если она и может что-то сделать, закованная в цепи, то хоть вынести им мозг. — В каком? — поинтересовалась она, наклонив голову набок. — Уязвимом? Безнадежном? Заведомо проигрышном, бедственном, тяжелом, невыгодном?.. — Более чем. Да. — …унизительном, незавидном, дрянном, критическом, катастрофическом, смешном… — Да захлопнись ты уже, — отшатнулся он, кривя неприязненно рот, а её монотонно озвучиваемый запас французских эпитетов всё не заканчивался: — …чудовищном, абсурдном, плачевном, отчасти справедливом, отчасти не справедливом, а ещё… — Силенцио. Утерявшая голос, Агнес беззвучно посмеялась, растягивая саднящие губы в улыбке. И каким же, интересно, образом он теперь будет выпытывать из неё информацию, если на ней чары немоты? Мужчина тем временем прошелся по помещению, провел рукой по волосам. Выждал немного, наверное, предполагая, что за это время она уймется, даже закурил: достал пачку из кармана, зажал зубами сигарету, подпалил палочкой кончик. А затем, втягивая глубоко дым, будто тот был способом выносить её болтовню, махнул снова палочкой, и Агнес почувствовала, как магия, блокирующая связки, отпустила. — Так или иначе, положении, которым вы упиваетесь… — продолжила она тут же, будто её тираду только поставили на паузу. — Загнали числом одну-единственную девушку в кольцо, обезоружили, связали и уже после этого избили. Заковали и снова избили. Какая прелесть. — Она криво усмехнулась. Её всё ещё немного трясло от холода, как будто той водой плеснули прямо под кожу. — Наверное, вы все очень гордитесь собой? Праздновали уже эту победу или отпразднуете, когда на мне живого места не останется? Он уже даже не пытался заткнуть её, просто курил и смотрел, ожидая, пока из неё выплеснется весь поток слов. Не лучшая стратегия, потому что эта емкость бездонна. — Ну, ничего. Я понимаю. Маленьким победам тоже нужно радоваться. Только не переусердствуйте… завышенное чувство собственной важности очень сложно лечить. — Всё сказала? — Нет. Знаешь, я ведь серьезно… я бы посоветовала обратиться к колдопсихологу, если твой единственный способ самоутвердиться — это связанная женщина, неспособная дать отпор. Я слышала, французское общество очень толерантное, так что наверняка здесь специалисты на каждом шагу, ты бы попроб… Удар. На этот раз настолько сильный, что ей даже не пришлось сплевывать кровь: она хлынула с губ сама, обильная, густая, пачкающая подбородок и стекающая ниже, на без того мокрую одежду. Перед глазами замельтешили точки, и вся челюсть онемела, глухой болью отдавая в виски. Это забавно. И увлекательно, практически весело — выводить других на агрессию, которую они не могут выплеснуть никак иначе, кроме как насилием. Агнес уже слишком привыкла к Реддлу, который парировал все её словесные выпады такими же выпадами, а если и заставлял по итогу заткнуться, то одним только взглядом — не болью. А тут… Одна его рука взяла её за подбородок, поднимая голову, чтобы Агнес смотрела в глаза, а после он перехватил поудобнее за шею, выдавливая из неё хрип. Второй вытащил сигарету изо рта, выдохнул терпкий дым прямо ей в лицо. От табачного смрада защипало слизистую глаз. Агнес часто заморгала, он же тем временем приблизился к ней, чтобы заявить: — Можешь болтать сколько хочешь, твоего положения это не изменит. Ухмылка оголила ровный ряд её окровавленных зубов. Заладил же. — Положения? — переспросила она, театрально хмуря брови. Его рука сжимала не так сильно, чтобы воздух не проталкивался через глотку совсем, и все же говорить давалось нелегко, онемевший рот размывал вялые слова. Агнес через силу и через боль выговаривала, повторяя уже упомянутое: — Это ты о том паршивом, абсурдном, тяжелом, смешном, незавид… Агнес со смешком замолчала, когда он грубо отпустил её шею. Качнул головой, смотря на неё немигающим взглядом, как будто не понимал, как вообще с ней разговаривать. — Больная на голову сука. Да, иногда бывает. Он сделал затяжку, последнюю, а затем неожиданно взялся за ворот плотно прилегающей к её телу черной кофты. Оттянул и прижал сигарету, почти дотлевшую, к открывшемуся куску кожи над ключицей. Агнес дернулась от жара, точечно прожегшего кожу, попыталась отпрянуть — не выходило. А он ещё, скотина, не убирал. Вминал сигарету с упоением, крутил её, медленно размазывая по крошечному ожогу пепел. Скованные руки непроизвольно сжались в кулаки, будто впившиеся в ладонь ногти помогали переключиться с одной боли на другую. Только когда тлеющий кончик окурка окончательно погас, мужчина отнял сигарету, но разницы никакой. Горячий пепел ведь так и остался на ране. Ворот вернулся на место, и, холодный, ещё мокрый после ледяного пробуждения, он притушил остаток жара, однако не боль. Все еще, черт возьми, больно. Даже ещё хуже от соприкосновения влажной ткани с ожогом. Агнес не сдавалась: — Если у тебя ещё и фетиш такой, тушить сигареты о девушек, я бы тем более настоятельно порекомендовала обратиться к… Голос внезапно пропал: резко вставший в горле ком не дал звуку выбраться из легких. Силенцио. Да Мерлин. Опять её заткнул! Не только заткнул, ещё и развернулся, и ушел. Металлические двери громыхнули так, что ударило по ушам. Оставшись одна, Агнес рассмеялась ему вслед, насколько позволяло каменеющее лицо, но смех этот сходил на нет все больше по мере того, как сгущалась эта неестественная, горькая тишина в её персональной клетке. И вот уже Агнес окончательно стихла — подвешенная на цепях, с окрашенным собственной кровью лицом, с болью в челюсти и над ключицей. Лучше бы её продолжали пытать, чем оставили одну наедине со своими мыслями. Не определить даже, к какой ветви размышлений ей не хотелось приближаться больше — к Уизли или к Реддлу. Обе колючие, уколоться можно на каждой мысли, запутаться и не выпутаться. Вместо этого она подняла тяжелую голову. В глазах рябило, но Агнес вгляделась через эту рябь: пусть кандалы окольцовывают запястья раздельно, соединены цепи вделанным в потолок крюком. Одной рукой до другой не дотянуться. До крюка — тоже. Высоко. Комнату немного крутило, удары давали о себе знать, и все же Агнес, насобирав силы, приподнялась, накручивая звенья на запястья до тех пор, пока ноги не перестали касаться пола вообще и она не повисла в воздухе. Отбитые чужим ботинком ребра заныли от нагрузки. Агнес стиснула зубы и заставила свое тело слушаться. Её тело — инструмент, наточенный под ремесло Жнеца, и гибкие, достаточно сильные мышцы позволили ей перенести вес так, чтобы перевернуться в воздухе. В первую же секунду от такого перемещения накрыло резкое чувство тошноты, пространство закрутилось колесом, и ей пришлось на миг вернуться в исходное положение. Перевести дух. Затем — попробовать снова. Головой вниз, ногами к цепям. Мокрые пряди тянули вниз, кровь неприятно прилила к черепу, и Агнес не тратила времени — саданула ногой по крюку. Ничего. Ещё раз. Ещё, и ещё, и ещё. Била, вкладывая всю свою силу, которой, увы, было не слишком много. То ли их просто не хватало, то ли был неправильный угол удара, то ли цепь прикована магически. Гадство. Отчаявшись, Агнес расслабила мышцы, и её с неприятным лязгом цепей перевернуло обратно, ноги ударились о пол. Ладно… Взгляд — снова к оковам на запястьях. Плотно прилегали к рукам, к счастью, поверх рукавов кофты: железо хотя бы не будет натирать. Будь руки ближе друг к другу, будь у неё возможность свести их, Агнес попыталась бы вывихнуть себе палец, чтобы вытащить кисть, но нет. Не получится. Как выбралась Беллатриса? Даже если случится чудо, и Агнес удастся воспользоваться беспалочковой магией, как ей?.. Прежде чем она сдалась, она изучила темное пространство — было бы что изучать, тут ничего нет, кроме голых стен: никакой мебели и никаких окон, — еще несколько раз осмотрела цепи, накидывая самые фантастические способы… а затем решила дать телу немного отдохнуть. А оно, предатель, просто выключилось. Когда в следующий раз её привели в чувства, отвлекаться больше на болтовню не стали. Сразу к делу. Их было несколько, задавали вопросы: где Темный Лорд, где его базы, где в данный момент сосредоточены слуги. Его планы. Как он сотворил барьер. Как его убрать. Как проникнуть в Министерство. На каждое её «у него спросите» — по Круциатусу. На каждое молчание — тоже. Круцио — Круцио — Круцио. Этот оттенок Непростительного, ослепительно-красный, жег сетчатку так, что всё виделось через красноватую пелену, даже когда действие проклятий угасало. Каждый раз Агнес, претерпевая последствия этой выкручивающей, как на дыбе, и расщепляющей кислотой муки, не ощущая тела в сплошном коконе боли и пытаясь дышать… думала: вот бы всё здесь залило красным не от алых вспышек, а от крови. Их крови. Чтобы захлебывались. Хрипели. Тонули в горячем красном море. Ублюдки. И это они ещё даже не подключали фантазию. Обитавшая всегда в гуще страшнейших отморозков, Агнес не могла не признать, что ей ещё повезло. Она ожидала большей извращенности. Ей вспоминалось, как однажды она в военные годы изучала участок леса с Краучем, и во время этой непринужденной прогулки их беседа привела именно к пыткам, и он накидывал от скуки на ходу варианты, как можно пытать людей. Спилить зубы до оголения нервных окончаний, заставить жевать битое стекло, зашить губы, а затем принудить раскрыть рот; подрезать суставы в локтях, коленях и якобы отпустить — «все равно далеко не уползет»; открытые раны плюс соль, ожоги плюс кислота; живых насекомых под кожу или в глотку… и так далее, пока её не замутило. Агнес не знала, пробовал ли он это всё или это только безобидный полет его фантазии, не осмелилась тогда спросить, однако в голову впечаталось. Во время пыток Беллы некстати забылось, но теперь, когда она сама оказалась в роли жертвы, разумеется, по закону подлости всплыло во всех красках. К счастью, французским мятежникам до Крауча далеко. Дилетанты, неуверенные, где грань между весомым причинением боли и доведением жертвы до помутнения рассудка, которое для них невыгодно. Их пытки потому были топорными, примитивными, направленными на наименьшую энергозатратность, а не на изуверскую креативность. Зачем тратить время и усилие на вырывание ногтей, порезы, протыкание гвоздями, если универсальный Круциатус это всё заменяет и возводит в абсолют? Ещё и нет риска заражения крови, которое стало бы проблемой. Они не палачи, они не знают тонкостей. В прошлом они ведь могли быть обычными министерскими работниками, или торгашами, или деятелями культуры даже — кем угодно, в любом случае, всего лишь волшебниками, в чей дом вторглись, и они делали все, чтобы отвоевать его себе обратно. Это не отменяло, очевидно, что от процесса они получали удовольствие, и крики-хрипы-стоны боли из уст «лордовской суки», от которых она сама едва не глохла, для них были сладкой песней. Её оскорбляли без конца, с энтузиазмом оттачивали навык словесных унижений. Агнес поначалу старалась отвечать — со всем упрямством осуществляла свою цель довести их до нервного тика, и у неё получалось, они бесились, да только вскоре от боли стало сводить зубы, челюсть едва размыкалась, слова проталкивались через глотку невнятные и неубедительные. И она замолчала. А пока лежала в постагонических судорогах на полу, они болтали без умолку на любые темы, смеялись, и звук их смеха въедался в голову, преследуя впоследствии даже в тишине. Хотя бы не калечили, не считая ударов и редких окурков, пропаливающих кожу. Агнес насчитала ещё два, помимо того, самого первого, но в этом смысле она себе не доверяла — не знала, сколько ещё о нее могли потушить, пока она отключалась или пребывала в лихорадочном полубреду. А по ожогам не определить — все тело уже стало сплошным куском боли, на оттенки и волокна не разобрать. Агнес по сути ничего не мешало выдать им все, что знает. Облегчить себе мучения, помочь бунтовщикам — у них ведь общий враг. Но из принципа… Из принципа не хотела. Говорила им в лесу, что она на их стороне, а в ответ получила подрезанные колени и пинки ногами по животу. Пусть страдают от тирании Темного Лорда дальше. Они попутно прибегали к легилименции, вторгались в её разум, однако легилимент у них был слабенький, и когда они поняли, что это не работает, стали подключать Круциатус в процессе. Отчаявшиеся. Им все равно не везло. Это было стандартным методом обучения окклюменции у некоторых из её наставников, мозг уже натренирован отключаться в таких случаях. Переключаться на состояние тела, и тогда каждый, кто лезет в этот момент ей в голову, просто окунается в кипяток причиняемых ей страданий и сам же обжигается. Помимо всего прочего её душили до пятен перед глазами, окунали головой в ледяную воду и держали, и Агнес в такие моменты невольно вспоминала о тех же ощущениях в хижине. О ритуале, о крестраже… и думала, что все было зря. Все в любом случае было зря. Даже если она это все вынесет, выживет, выберется… У неё появилось много времени на то, чтобы решить — она устала. Она изначально замахнулась на масштабы, которые ей не по силам. Особенно теперь, когда она фактически осталась одна. Агнес пришла к выводу, что вся история с Уизли была ошибкой. До встречи с ним она одиночеством не тяготилась, не представляла ведь, что может быть иначе. Была независимее, а соответственно — сильнее. А теперь? Как ей быть? Так она ведь ещё и погубила его. Жил себе в Румынии, подальше от всего этого дурдома, Агнес же втянула его в смертельную игру, где исход был один, и не стоило обманываться иными надеждами. И этот исчезательный шкаф… Уизли был отсечен от основных событий, был в безопасности, а Агнес… ну зачем, зачем он полез в эту Британию? Зачем был таким тошнотворно участливым? Был бы он к ней холоден, как и все, был бы справедливо груб — не было бы этого всего сейчас, этой слякоти в груди, этого ощущения, будто выдрали из жизни кусок с мясом и рана кровила, гноилась, без шанса затянуться. Здесь, в плену, единственное, на что можно отвлечься — на пытки. Так себе терапия. Агнес почти физически могла ощутить, как крошится в ней какой-то стержень. Подбитый случившимся в лабораториях, разламывался под Круциатусами — даже не столь сильными, какими пытают обычно маглов Пожиратели Смерти, но все равно стирающими её дух в ничто. «В одиночку не потянешь», — просыпался раз за разом в подсознании чужой голос, напоминая и о её безнадежном положении, и о том, что обладателя этого голоса больше нет. Обладателя, который, как бы это ни бесило, всегда был прав. Не потянет. Агнес одна не справится. Если её вытащит отсюда какое-то чудо, ей все равно не останется ничего, кроме как оставить свое неблагодарное дело. С неё достаточно. Пусть Реддл доживает свою гребаную вечность со своими гребаными крестражами, глупо вообще было верить, что Агнес сможет уничтожить его. Думала об этом всем она в редкие моменты ясности ума. Её сознание пропадало чересчур часто — тело не выдерживало, а когда все же цеплялось за реальность, Агнес все равно пребывала в аморфном состоянии. Мрак расступался изредка, окуная её в новую порцию невыносимого существования, и всегда приносил только боль. Ничего, кроме мук Круциатуса, уже практически не существовало. Агнес дышала болью, глотала боль, впускала боль в вены. Иногда ей не удавалось даже понять, в каком положении она находится — вертикальном или горизонтальном. Её отцепляли изредка от крюка под потолком, чтобы разнообразить мучения водно-ледяной процедурой, а затем оставляли трястись, сжимаясь в комок, на полу, и едва ли это было лучше подвешения на цепях. Гадостно предусмотрительные, они всегда связывали ей руки так, чтобы она даже на полу при всем желании не смогла вывернуться и коснуться Черной Метки. Та жгла беспрестанно первое время приказом объявиться, затем просыпалась лишь периодами, словно проверяя исключительно на всякий случай, а после просто окончательно стихла. Агнес никогда ещё так не жаждала увидеть вновь это свое клеймо. Ненавидящая его до желания срезать вместе с кожей, всегда прячущая дальше с глаз долой, теперь мечтала закатать рукав, увидеть эту проклятую змею, провести невесомо пальцами и тронуть с нажимом череп, зная, что Реддл почувствует. Придет. Заберет её. Ищет ли он её вообще? Сможет ли найти? Без Метки — вряд ли, а при всех обстоятельствах Агнес не могла быть на верхушке его приоритетов, чтобы перераспределять ресурсы на её поиски. И время всё шло, ползло бесформенной субстанцией, ничего так и не менялось. У этого прозябания в муках не было дна, не было краев, граней и отправных точек, по которым можно вести счет дней. Может, минула всего жалкая горстка суток. А может, целых недель. Вечная темнота дезориентировала. Рушилась она редко, тусклым искусственным освещением, которое становилось ярче, когда открывалась дверь, впуская свет из коридора, но и это никак не помогало определить течение времени. Агнес не представляла даже примерно, сколько уже здесь провела. Изводила себя бесконтрольно вопросами. Как Реддл отреагировал на пропажу? Счел ли, что сбежала? Стал бы при встрече винить — за удар, за то, как глупо попалась?.. Агнес начала ловить себя на ощущении, насколько же… его не хватает. Чудовищное ощущение. Как бы она к нему ни относилась, невозможно отрицать, что он — воплощение силы. И закономерно это её крошево морального духа тянулось к этому образу, унизительно молясь, чтобы защитил. Как защищал прежде. Притом, что в то же время использовал годами как солдата, подвергал постоянному риску… где было возможно, опекал. Под крылом Темного Лорда цвело ядовито-шипастыми кустарниками чувство надежности. Беседы с ним не щадят нервы, он пугает, он озадачивает до сумасшествия и выводит из себя, но это лишь когда стоишь против него лицом к лицу. Когда стоишь за ним, за его спиной, будь впереди хоть целая армия, его присутствие дарит спокойствие. Уверенность — и в нем, и в себе, знаешь ведь, что, пока он рядом, никто чужой тебе не навредит. Агнес такая лицемерка. Желала Реддлу смерти и надеялась на блага его покровительства. Но она ничего не могла поделать с этим клубком противоречий внутри себя, это было выше её сил, вне любого понимания, просто было и мешало ей существовать. На кого ещё ей надеяться? Уизли больше нет. Брахман слишком отрешен от этого мира, чтобы взаправду о ком-либо волноваться. Ещё был… — Альфи, — прошептала она однажды сухими губами, когда её наконец оставили одну без Силенцио — редкая щедрость. У неё в поместье были и другие эльфы — Агнес не помнила их имен. Из неё паршивая хозяйка, она это понимала, но многие ли вовсе обращают на эльфов внимание? Прислуга и прислуга… Альфи же с ней был с самого её детства, растил её, и хоть Агнес не проявляла взамен должного участия… Её зов — приказ. Неважно, где она, неважно, наложены ли на базу антитрансгрессионные чары. Домовой эльф не может ослушаться, но она ждала, считала секунды, а никакого хлопка все так и не было. Никакого Альфи. У эльфийской магии могут быть ограничения в расстоянии?.. Агнес не знала, зато отчетливо понимала… как ни посмотреть, спасение может прийти только со стороны того, кого она так яро мечтала сокрушить. *** Французы решили, видимо, что надо бы менять тактику. Пока не убили её, так ничего полезного и не вытащив. Пытки приостановились. Ей дали время восстановиться, даже смилостивились на парочку зелий поверх того пойла, что вливали в неё всё это время: то блокировало все естественные нужды. Звучало фантастически удобно как для палача, так и для жертвы, только вот действие у него не вечное, и если однажды Агнес вернется все же в обычное свое существование, все эти дни — без еды, воды, нормального сна — просто ударят по организму так, что ей для реабилитации понадобится помощь по меньшей мере половины колдомедиков Святого Мунго. Сколько бы ни длился тот сплошной поток страданий, перерыв в них — на пару с зельями — помог почувствовать себя снова человеком. Не жалким ошметком мяса. Брахман наставлял ей однажды, что во время физических истязаний стоит «отслоить» душу, небренное от бренного, покинуть плоть, наблюдать извне, и Агнес не уверена, что у неё это получалось, но эта внезапная передышка взаправду ощущалась так, будто душа, прежде скомкавшаяся глубоко в ней клочком, расправилась и вернулась в тело. Удавалось даже твердо стоять на ногах, а не свисать мешком костей на цепи, что уже из разряда нонсенса. Мышцы — особенно мышцы рук, плеч, спины — от такого положения к этому времени уже окаменели напрочь, но, если не пытаться ими шевелить, не так уж невыносимо больно. С этими неудобствами Агнес практически сроднилась. К чему она всё ещё не могла до конца привыкнуть, это к необходимости безропотно повиноваться, когда ей вливают что-то в горло. Не брыкаться, смириться, глотать всё, что дают. Для её же блага, по сути, и ей наоборот радоваться бы, но это всё как-то добавляло… беспомощности. Все функции её тела были в их руках. К счастью, поили её зельями не мужчины. Девушка. Кудрявая блондинка с челкой, всегда убирающая передние пряди в пучок, в то время как в распущенной копне прятались тоненькие косички. Глаза большие, светлые. С этой, наверное, даже ангельской внешностью контрастировали руки, увитые татуировками, как и одно её плечо: какое-то замысловатое переплетение растений. Не двигающихся. Агнес знала, что некоторые волшебники делают себе тату сродни колдографиям, но эта француженка… вполне возможно, что грязнокровка. Или просто нравится статика. Чем только ни займешь голову, чтобы отвлечься, каждый раз, когда эта француженка возилась с ней, убирая с её лица последствия чужих забав. Смывала небрежно кровь, подзаживляла совсем серьезные повреждения, мешающие говорить. Мелочные оставляла — ссадины, синяки… жутко представить, как Агнес выглядела, и, может быть, оно и к лучшему, что в этой комнатке ничего толком нет и это исключало любые отражающие поверхности. Блондинка всегда делала свою работу молча: их лидер велел ей не ввязываться в диалог. Но в какой-то момент то ли у блондинки закончилось терпение, то ли её нарочно подослали Агнес разговорить… Прозвучало вдруг: — Ты ведь кажешься… такой хорошенькой. И прозвучало оно неловко, неуверенно, со странным отзвуком печали в голосе, как будто блондинка не верила, что такое вообще может быть. Уже отнявшая флакон от губ пленницы, опустила низко голову, пока закручивала склянку. Агнес смотрела на неё немного отрешенно. Хоть зелья и вытащили её из беспросветной топи, реальность всё ещё воспринималась как через пленку. Такой эпитет — «хорошенькая» — в этих стенах уже звучал. Может быть, не единожды. Далеко не таким тоном и в совершенно другом контексте, сопровожденный липкими взглядами и комментариями, которые, к счастью, дальше грязных слов не пошли. Блондинка же произносила это скорее в непонимании: — Как ты можешь быть?.. — но так и не закончила фразу, как будто сама не решив, чем именно Агнес прозвать. — Хорошенькие девушки притягивают нехороших мужчин, любящих портить хорошеньким девушкам жизнь, — потянуло Агнес пофилософствовать, раз выдалась наконец возможность поговорить. Использовать подранные криками голосовые связки по назначению. Вспомнить, как складываются слова вслух. Голос у неё был уже куда лучше, чем тот сиплый и еле различимый, когда ей только-только дали восстанавливающее зелье, и все равно пакостно-болезненный. — Но не мне об этом тебе говорить, не так ли? — хмыкнула она, уголок губ еле приподнялся. — Как тебе живется с мыслью, что твой милый муж на досуге отлучается, чтобы поизбивать женщин? Француженка сдвинула к переносице брови. — Откуда ты… Уставший взгляд Агнес многозначительно упал на худую руку, держащую пустой флакон. Обручальное кольцо на пальце практически идентично кольцу на пальце лидера всей этой мятежной шайки, которого Агнес, в общем-то, за глаза прозвала Упырем. Хотела Троллем, но тролли объективно страшнее. А упыри на них достаточно похожи, только сравнительно более малорослые и все время рычат при контакте с людьми… этот не рычит, этот бьет, но ладно уж. Мысленные клички Агнес раздала всем — нужно же как-то различать безымянные фигуры. В плане наименований ей далеко до былого творческого гения Уизли, поэтому у неё всё весьма примитивно. Был тут ещё Бородач, чьи Круциатусы самые болючие, потому что он умел их концентрировать в нужных местах, а не распылять по всему телу. Была Душиловка, названная так и из-за любви к лишению воздуха, и из-за нудного характера. Был Плескарь, и он ничем особо не отличился, назван исключительно по внешнему признаку — плескари, как Агнес помнила из курса Ухода за Магическими существами, напоминают обычных рыб, но только с длинными тоненькими ногами, а этот паренек как раз был худощавым, длинноногим и немного пучеглазым. Был Дварф, тоже нареченный по внешности — из-за роста, очевидно, — и он каждый раз вскипал, когда Агнес говорила ему, что они товарищи по несчастью. Все же мужчин низкий рост уязвляет больше… Ещё были Тюлень, Лимонноволосый, Жестянка… Лиц в её пыточных покоях мелькало немало, перечислять долго, а блондинка — которую Агнес, не желая никак оскорблять, уныло прозвала Благодетельницей, — уже вернулась к теме разговора. Немного нервно покрутила кольцо. — Ты не женщина… ты вражеский солдат и прислужник узурпатора. — Часто себе это повторяешь, чтобы успокоить совесть? — Мне не нужно успокаивать совесть, — твердо выделила она, высекая холодом слова. — Мой муж не делает ничего категорически предосудительного. Агнес ничего отвечать не стала, насмешливый взгляд был куда красноречивее, и этого было достаточно, чтобы Благодетельница переметнула стрелки: — Сама-то как спишь по ночам, зная, на какого нелюдя работаешь? Крепко? — Да. Очень безмятежно. — Агнес равнодушно опустила уголки губ. — Сны, где он ест на завтрак французских младенцев, слаще всего, хочу сказать. А уж где он умывается кровью девственниц для сохранения молодого лика… — Тебе смешно? До безумия. Ладно бы это правда было просто чьими-то воспаленными снами, но некоторыми же правда верят в самые бредовые теории о Темном Лорде. Волшебники бывают крайне суеверны, эти мятежники — не исключение. Спрашивали у неё, что он такое. Не раз. Оно и понятно, иностранцам мало что известно о том, кто такой Том Реддл вообще, откуда он взялся и почему у него красные глаза — да и британцы не то чтобы в курсе нюансов чудотворного воскрешения, — однако иногда домыслы доходят до абсурда. А Агнес, в таком случае, кто? Есть, интересно, версии о такой же сверхъестественной сущности девочки на побегушках этого дьявола или так и быть ей всего-навсего sa pute? — Мне с вас смешно. Может, даже немного жаль. Столько усилий уже вложили… столько вы меня тут уже держите, и все никакого прогресса. Агнес надеялась выведать таким образом аккуратно сроки её здешнего времяпровождения, но выведала неожиданно совсем не это. Благодетельница поджала губы, высокомерно приподняла подбородок. — Даже если ты так и продолжишь отмалчиваться, твой плен — все равно наше преимущество. — Неужели? Если она о том, что они, выбив одно звено, подкосили внутреннее устройство политики Реддла, придется её разочаровать — у Темного Лорда незаменимых людей нет. Агнес ему просто удобна. В одном человеке совмещались и боевые умения, и полиглотство, но первое компенсируется другими бойцами, а второе целой кучкой переводчиков, где каждый знает по одному-два языка. Благодетельница её удивила. — Ты можешь быть неплохой разменной монетой. Агнес сощурила глаза. Эти гении… обмен задумали? Что ж, Реддл тогда хотя бы будет знать, что она не сбежала. И их великодушие с восстанавливающими зельями может быть этим же и продиктовано: чтобы точно дожила до обмена. Во всяком случае, это логичнее предыдущего наивного варианта, что они просто решили сменить курс и после пыток выманить у нее информацию более дипломатически, и все равно… — Вы умом тронулись? Любое соглашение об обмене подразумевает изначально ведение переговоров, и даже если слать Реддлу письма анонимно — наверняка он найдет способ выйти через них к источнику. Как можно поверить, что он просто пойдет у мятежников на поводу, станет выполнять чьи-то условия, вместо того чтобы отыскать их и стереть в пыль? Прежде чем Благодетельница успела бы что-то ответить, Упырь — болтавший с другими в коридоре, как Агнес могла увидеть через открытую дверь, оставленную, чтобы другие контролировали ситуацию, пока их Благодетельница тут благодеятельничает, — заметил наконец, что его женушка слишком уж разговорилась с пленницей. — Достаточно, — встрял он, заходя внутрь. Благодетельница мотнула головой, прогоняя мысли, и отошла от Агнес, приблизилась к мужу. Он наклонился к ней, что-то негромко сказать, и слышен был только тон — недовольный, конечно же. Благодетельница же смотрела в одну точку, тоже что-то ему раздраженно выговаривая. Вечность можно смотреть, как супруги бранятся. Особенно если объект обсуждения — Агнес. По итогу Благодетельница ушла, Упырь же бросил на Агнес злобный взгляд, на который та ответила слабой ухмылкой, и покинул следом комнату, закрыв за ними дверь. *** «Ты не женщина…» — такая мелочь, а застряла в голове неприятной занозой. Скребущей, саднящей щепкой. Наверное, оно как раз и к лучшему, что, вопреки всем нелестным комментариям, вопреки всем её собственным опасениям, как женщину её здесь не воспринимали. Просто пленник, и без разницы, какого пола. До какого-то времени. То ли Агнес сглазила, то ли Фортуна продолжала отыгрываться на ней в свое удовольствие… То ли один из мучителей решил, что, раз пленницу могут скоро забрать, возможности больше не предоставится. Агнес очнулась от чьих-то наглых, щупающих её тело прикосновений. Ей спать приходилось подвешенной, и стоило продраться через зыбкий сон, стоило ощутить чьи-то руки на теле, она дернулась тут же. Цепи громко звякнули. — Тш-ш, просто не дергайся, ладно? — шепот прямо на ухо, поднимающий целую волну мерзопакостных мурашек, от которой всю крупно передернуло. Реальность происходящего доползала до неё с запозданием. Агнес отпрянула немного, чтобы вглядеться сквозь густой полумрак, рассмотреть рост… рассмотреть черные кудри, вытянутый овал лица, округлую форму глаз… Плескарь? От кого угодно она ожидала. От кого угодно. Но этот паренек один из всех, когда прочие шутили похабно, отмалчивался. Не смеялся даже. Практически не мучил её, пока другие его не заставляли, и делал это неохотно. А по итогу именно он?.. От слов — к действиям? Он? Плескарь казался ей слабовольным, и в этом, может, было её спасение: Агнес открыла было рот, чтобы что-то сказать, как-то выкрутиться… и не смогла. На голосовых связках — невидимые путы. Силенцио? О, нет-нет, только не это. Пожалуйста. Если Агнес не могла говорить, она не могла поставить его на место. Не могла запугать угрозами, не могла умаслить, обольстить, заболтать. Болтливость всегда была её верным орудием, но и это у неё забрали. Забрали палочку, забрали голос. Вот теперь уже начала просыпаться по-настоящему паника. Которая отразилась наверняка в глазах, потому что Плескарь защебетал: — Все хорошо, все хорошо… я тебя не обижу, просто расслабься, я… Это «не обижу» остро контрастировало с руками, которыми он уже лез ей под кофту, вытащенную из-за пояса. Оглаживал холодными дрожащими пальцами горячую кожу талии, и столько нерешительности было в его действиях, столько волнения… он будто сам не вполне понимал, что творит. Просто шел на поводу у желаний, движимый животной прихотью. К ней часто приставали. Её внешность — её проклятье, но обычно у неё есть возможность мудака осадить. Эта же беспомощность окунула её куда-то в девяносто третий год. В свой день рождения, в библиотеку собственного поместья, в руки Торфинна Роули, лишившего её голоса. Агнес могла бы пнуть его посильнее, оттолкнуть его от себя ногами — теперь уже, напичканная зельями и относительно ожившая, могла. Но оттолкнет она, разозлит, а дальше? У него оружие, он может просто парализовать её и все равно сделать с ней всё, что захочет. — Ты не подумай, я не плохой человек, я просто… — шепотом продолжал он зачем-то оправдываться, пока Агнес начинало ощутимо потряхивать. — Я помню день, когда вы захватили Министерство… ты стояла там, такая… надменная… в форме… — Его голос сорвался на хрипотцу, он зажмурился на секунду, будто вспоминал во всех красках. — Я думаю, у каждого здравого мужчины возникли тогда мысли о том, чтобы… Озвучить он не смог. Трогать её — мог, а давать определения своим действиям — нет. Это всё так унизительно. Он такой жалкий, и нет, нет, это не значило, что Агнес предпочла бы, чтобы это был кто-то другой, чтобы это вообще происходило, но мысль, что этот даже не осознает свое ублюдство… Агнес не представляла, что ей делать. Абстрагироваться? Смириться? Это было изначально неизбежно, сама ведь предполагала такой исход. Бывает и страшнее — когда не один, не одно трясущееся ничтожество, а толпой… избивая, истязая, оскверняя каждую часть тела… может быть, если не сопротивляться, это даже не будет настолько физически-травматично, насколько могло бы быть. Просто еще один вид пыток, и всё. Просто ещё один Круциатус, только не для тела, а для рассудка. Просто отключиться. Не думать. Не ощущать. Выбраться сознанием из собственной шкуры. Кому она врет? Как вообще можно заставить себя это вынести? Как можно себя к такому морально подготовить? Не атрофировалось бы у нее умение плакать, уже слезились бы глаза от бессилия. Но было только опустошение. Дрожь, особенно сильная, когда исследующие руки задели грудь, лапая, сминая изгибы. Агнес закрыла глаза, как будто желая спрятаться. Вдохнула, выдохнула — не поддаваться панике. Может, на домогательствах все и закончится?.. Таким вот жалким извращенцам же многого не надо… Нет. Нет, Агнес не могла. Не хотела проверять. Вопреки всякой логике, она нерешительно прижалась к худому телу, теснее, отвечая на его сальные касания, прильнула к нему вплотную. Плескарь шумно выдохнул, едва не задрожал от возбуждения. Её замутило, тошнота взвилась в груди, но Агнес не отстранялась — неотвязно, откровенно ластилась. Плескарь оттого смелел, сжал её бедра, и она сильно надеялась, что он не слышал, как скрипнули её стиснувшиеся зубы. Её спина немного прогнулась, чтобы ещё ближе… Салазар, отмыться бы потом от этой грязи. Вытерпев несколько мгновений этого зажимания, Агнес немного отстранилась, заглянула Плескарю в глаза самым невинным взглядом, на какой вообще была способна. У него самого зрачки уже блестели. Мутный, стеклянный от желания взгляд. Агнес же посмотрела наверх, указывая на цепи. Плескарь проследил за ней. Взглянул снова на неё. Снова на цепи. Нервно сглотнул. Ну же? Что сможет сделать безоружная женщина? Зачем вообще нужны эти кандалы, правда? Тебе же самому будет удобнее… сученыш. Плескарь облизнул губы, заметно колебаясь. У Агнес в этот миг ожидания сердце колотило так, что отдавало и в сомкнутое немотой горло, и в рану на губе, так и не зажившую от ударов Упыря. Давай же… Он покачал головой. Паскуда. Ладно… Агнес не выдала досады, просто приникла к нему снова телом, и он млел. Терся об неё. А ей оставалось лишь терпеть, терпеть… Многое в жизни перетерпела, а с этим не справится? Его рука нашла ширинку её штанов, и запаниковать бы, но так близко Плескарь к ней уже стал, что её нога оказалась ровно между его собственных. Струна терпения в ней лопнула. Агнес согнула колено и резким движением вверх — ударила. Его подкосило так, что он, скрючившись, столкнулся подбородком с её плечом, выругался невнятно, замычал от боли в паху… но боль стихнет, и Агнес придется хуже в разы, поэтому, не тратя времени, пользуясь его временной слабостью, она следующим ударом сбила его с ног напрочь. Не вперед, не назад — вправо, так, чтобы он завалился набок. Так, чтобы верхняя часть его тела осталась близко с ней. Сразу же он попытался подняться, но заторможенный, потерянный… Агнес саданула его по голове, припечатывая обратно к полу. Ещё раз. Апатию сместило бешенство, грохочущее в груди, щекочущее вены бегом адреналина во вскипевшей крови. Застелила рассудок красная пелена. Плененность все равно давала о себе знать, сколько бы зелий в неё ни влили, её мышцы её предавали, поэтому Агнес полагалась не на силу ударов, а на количество: била, била и била. Ногой, по голове, вкладывая весь свой вес. Выплескивала на него не только тошнотворные минуты пережитого сейчас бессилия, но и целые дни отчаяния, унижения, агонии. Копившейся, зревшей в ней злобы. Он перевернулся уже невольно на спину, уже не пытался подняться или закрыть голову руками, те упали безвольно на пол рядом с ним. Лицо под её ботинком обращалось в месиво. Агнес более чем уверена, что сломала ему нос, могла выбить челюсть, но за слоями красно-бордовой каши не поймешь. Кудри слиплись от крови, на полу под его головой собиралась темная лужа. Её остановила лишь собственная усталость. Когда грудь сдавило нехваткой воздуха, выжженного из легких утомлением, когда тело стало совсем выматываться, прекратила — повисла на цепях, стараясь отдышаться. Нагрузка на только одну ногу выжала из её уже отвыкших мышц силы до последней капли. Сердце продолжало молотить о ребра, но постепенно — с каждым прерывистым вдохом — унималось. Плескарь хрипел. Его носоглотка издавала мокрые, свистящие от сдавленных вдохов звуки, и грудная клетка всё ещё вздымалась, хотя тело оставалось неподвижным. Если Агнес проломила ему череп, судя по крови под затылком, это только вопрос времени, когда он скончается. Но ей не хотелось оставлять ему никакого шанса. Её ботинок опустился на его шею. Надавил на гортань. Понадобилось опять перенести весь свой вес, прежде чем хрип стал громче, а за ним последовал хруст костей. Агнес отняла ногу и, чтобы наверняка, опустила её пяткой ботинка обратно с силой — ровно по кадыку. Умолкли окончательно все звуки из его легких. Остался лишь хруст раздробленного кадыка, перекатывающийся под подошвой, которую она медленно смещала с пятки на носок и обратно. Наслаждалась. Ничто так не лечит нанесенные психике увечья, как справедливая кара. Даже если после этого кару понесет она, когда труп обнаружат. Агнес ни о чем жалеть не будет. Сами допустили ошибку, когда дали ей восстановиться. И думать не хотелось, что было бы, останься Агнес в том полуживом состоянии, которое было совсем недавно. Или будь вместо Плескаря кто похуже, кто сильнее и тяжелее. Ей пришлось провести после этого с его телом, кажется, целые часы, но, привыкшей к лицезрению всевозможного тлена, ей этот растянутый подле её ног труп был не более чем элементом декора в без того угрюмом интерьере. Чего нельзя сказать о Благодетельнице, которой не посчастливилось обнаружить эту картину первой. Агнес почти уже задремала, когда металлическая дверь открылась. Благодетельница не глядя зашла внутрь, успела сделать несколько шагов, в руках у неё — склянка с очередным зельем. Пальцы на которой сжались сильнее, когда взгляд остановился на том, что лежало на полу у ног пленницы. Лужа крови — и, вероятно, спинномозговой жидкости — за это время натекла уже изрядная. На лицо, от которого мало что осталось, и смотреть-то тошно. Но Благодетельница смотрела. Застывшим от ужаса и неверия взглядом: её онемение длилось, кажется, половину вечности, а Агнес наблюдала за ней, с интересом наклонив голову набок. Что-нибудь скажет? Нет. Благодетельница попятилась к двери. Развернулась и выбежала, залепетав уже в коридоре что-то остальным: сама осталась вне поля зрения, но в помещение вихрем влетели Душиловка с Дварфом. Оценив мигом ситуацию, подорвались к телу. Её вниманием поначалу обделили. В отличие от Упыря, что тоже вскоре появился, приведенный испуганной женушкой. — Что произошло? — прогремел он, пересекая пространство. Обращаться, очевидно, он мог только к ней, но Агнес молчала — и даже в кои-то веки не по своей вине. Тело оттащили от неё, и он смог к ней приблизиться, ступая в кровь своего приятеля, схватил её грубо за волосы одной рукой, за челюсть — другой, как будто нарочно задевая пальцами все оставленные им же синяки и царапины. — Отвечай. Агнес смотрела на него спокойным, безразличным взглядом. Его пальцы сильнее вдавились в багровую синеву — или кровоподтеки уже пожелтели? — на её лице. Больно, чтоб его. «Пошел к черту» — одними только губами, без единого звука из-за паралича связок. Упырь нахмурился, не понимая сперва. Через мгновение додумался, скривил раздраженно рот, достал палочку и снял с неё Силенцио. Агнес прокашлялась, проверяя исправность голоса. — А что могло произойти? — полюбопытствовала она тут же. — Взгляни на меня, что я могла сделать? — Не строй из себя дуру. — О, да ладно… я была связана и безоружна… он — нет. Как ты себе это все представляешь? Пальцы сильнее потянули за волосы, будто желая скальп с неё содрать. — Хочешь сказать, он пришел и сам начал биться головой о пол? — цедил он, едва не срываясь на рычание от бурлящей в нем злости. — Выходит, что так. — Линию её губ изломала ядовитая улыбка. — Не тебе одному, похоже, стоило бы вовремя обратиться к мозгоправу. Агнес видела в его болотистых глазах желание изорвать её на клочки и предположила уже было, что её ждёт самая мучительная из всех предыдущих сессий пыток вместе взятых… но он отпрянул от неё резко, точно себя же осекая. Провел рукой по лицу. Как будто абсолютно не понимал, что с ней делать. Не конкретно сейчас. А вообще. Потому что даже когда уже выволокли мертвое тело — наказания так и не последовало. Агнес явно заслужила на этот раз больше, чем просто Круциатус, но этой кучке бедолаг не удавалось определиться, единогласно прийти к решению о том, что они могут, а что не могут себе позволить с учетом планов обменять пленницу на их условиях. К ней банально даже просто не заходили больше в её уютную обитель. Может ли быть, что внезапная смерть товарища их так подкосила? Выбила из колеи. И навела жути, ведь они так и не выяснили всех обстоятельств его смерти: вариант, что его забила до смерти закованная в цепи пленница казался для их умов, видимо, чересчур неправдоподобным. Не на коленях же убитый перед ней ползал, а иначе до него не дотянуться. Они считали её сильным дуэлянтом, это очевидно, по-другому так высоко в армии Темного Лорда не забраться, однако одно дело — орудовать волшебной палочкой, а другое… Агнес очень надеялась, что теперь и ей накинут каких-нибудь увлекательных мистических версий. Что она какая-нибудь проклятая, что убивать умеет не касаясь, а ещё лучше — сводить с ума и принуждать к самоубийству. Правда, если разбитый череп ещё можно притянуто списать на самоповреждение в приступе безумия, то раскрошенный кадык ещё нужно постараться объяснить. Наведались к ней единожды, разбавив однообразную тоску существования в одиночестве, темноте и тишине. Благодетельница. Пришла, чтобы влить в неё все-таки зелье, которое так и не дала в день смерти Плескаря. Её глаза были красными, припухшими, будто плакала часто и долго. — У него была семья, — сухо сообщила она к сведению Агнес, закручивая уже опустевший флакон, когда горькое варево было проглочено до последней капли. — Младшие братья, сестры. Он был единственный, кто мог их прокормить, кто заботился, он был… — Извращенцем и несостоявшимся насильником. Благодетельница повернула резко к ней голову, смотря на неё оторопело. Моргнула. В глазах — вопрос, на который Агнес с удовольствием ответила: — Что, как ты думаешь, он мог делать здесь, втайне от остальных, с пленницей, которую лишил голоса? Всё тот же прямой, немного отчужденный взгляд. Сейчас Благодетельница станет отрицать, разумеется, оправдывать этого… — Даже если бы он это правда сделал… — со все той же надменностью, но более ломким тоном, начала она. — После всего, что делали с француженками ваши выродки, это было бы по меньшей мере справедливо. Меньшее, чего ты заслуживаешь. Вот ей и Благодетельница. Вот ей и женская солидарность. Агнес усмехнулась, качая головой. Тему можно бы продолжить, сообщить, что этих «выродков» она и сама не переносит, не говоря уж о том, чтобы расплачиваться за их грехи… Но как же всё осточертело. Это бессмысленно. Пусть эта Благодетельница идет и живет себе дальше со своими очень сомнительными моральными принципами, как хочет. А та будто, наоборот, взаправду ждала, что Агнес станет выгораживать себя, переубеждать. Или вспылит, или просто скажет что угодно еще. Благодетельница всё смотрела на нее, но ничего не дождалась. Ушла, а за ней ещё двое, стоявшие всё это время у стены и следившие за её безопасностью. Потому что по одному к Агнес больше никто не заходит. *** Эта неопределенность гложила. Их намерения могли перемениться как угодно и когда угодно. Когда угодно они могут сорваться, обрушить на неё копящийся в них праведный гнев, наплевать на обмен и отомстить худшими способами за павшего бедолагу. И если сперва они своим молчанием дали ей самой вволю нафантазировать, что с ней сделают, то затем Упырь решил подтвердить её опасения. — Итак… — начал он и практически-приятельски опустил свою лапу ей на голову. — Руку убери. Он проигнорировал и её слова, и её злющий взгляд, непривычно спокойным голосом разглагольствовал: — Мы до этого не так уж сильно по тебе проходились, за что, в общем-то, тебе бы быть благодарной, но ладно. — Он усмехнулся и небрежно чуть толкнул её голову назад, как будто дурачился с другом, отчего затекшие шейные позвонки ответили болью. Агнес стиснула челюсть. Но хотя бы руку убрал. — Неблагодарность — явно не худший твой порок. Агнес фыркнула. Что за очередная клоунада… Упырь отошел, прохаживаясь по помещению, в то время как ещё трое находились немного поодаль. Тюлень клевал носом на табуретке, Лимонноволосый медленно поедал яблоко, отрезая ножиком по кусочку и сочно пережевывая. Как назло. У Агнес желудок скручивало: уже давно она ничего не ела по-человечески, вместо еды у неё горечь зелий, въевшаяся в язык, на завтрак-обед-ужин, даруемый без какой-либо регулярности. Так или иначе, Упыря мало кто слушал со всем вниманием, а он всё распинался: — Старались тебя не кромсать, учитывая, что надо же еще будет вернуть… в относительной целостности. А особо продвинутые целители были в отлучке. Но они вернулись. — Он недобро улыбнулся. — А это значит, можно повырезать у тебя все, что душе угодно, а потом залечить как было, и если твой Лорд пойдет на соглашение, вернем тебя в лучшем виде. Можем хоть ленточку повязать, хочешь? — Откуда вдруг такая страсть к заунывным монологам? Упырь даже не обозлился на неё. Ни за привычную язвительность, ни за то, что она не воспринимала его слова всерьез. — Я просто веду к тому, что у тебя еще есть шанс уменьшить будущий ущерб. Допустим, каждый ответ на вопрос — каждый сохраненный палец руки. Что скажешь? Великолепно. Когда это всё закончится? Агнес прислонила голову к своей же вытянутой цепями вверх руке: ей хотелось спать. Ей давно не давали зелий. Она истощена. Если Упырь к ней приблизится, у неё даже не осталось сил пнуть его как следует. — Очень благородно, — заметила она безучастно. — По-джентльменски, я бы сказала. — Взглядом она поискала Благодетельницу, как оказалось, липнущую неловко к стене. — Тебе так повезло с мужем… даже завидно. На простую издевку Благодетельница отреагировала неожиданным образом. Не проигнорировала, не закатила глаза, а поджала губы, на Агнес не посмотрела, зато вместо этого не сводила взгляда с Упыря. И, наконец, будто набравшись смелости: — Слушай… — обратилась Благодетельница к нему. — Может, не надо этого всего? Мне тоже Пьера не хватает, но если она просто защищалась… — Это ещё что за новости? — ошарашенно повернулся он к жене. Агнес тоже слабо приподняла брови. — Жалеешь её? — Нет, просто… — Какое ещё «просто»? Речь ведь и не о Пьере вообще. Ты домой вернуться хочешь? Свободную Францию хочешь? — Но она ведь все равно ничего не скажет… — Это её проблемы. А если ты такая сердобольная — тебя тут быть не заставляют. — Он указал рукой на дверь. — Иди займись чем-то полезным. Такой тон. Мерзотный, прямо-таки до желания врезать ему хорошенько. Агнес не стала себе отказывать в том, чтобы встрять: — Не мне об этом говорить, но, если честно, походит на нездоровые отношения. Оба повернули к ней голову, и Агнес ответила на их взгляды абсолютной невозмутимостью. Её сегодня будут пытать или как? Благодетельница устало вздохнула, шумно выдохнула, решила, видимо, что не желает устраивать сцен перед пленницей и другими. Действительно направилась к дверям. Но неожиданно Упырь сменил свой настрой. Подорвался с места, ловя её за руку, которую она раздраженно попыталась из его пальцев вырвать: — Ну что еще? — Тихо, — шикнул он и замер сам, хмурясь. Обменялся взглядами с Лимонноволосым и Тюленем. — Вы слышали? Судя по их лицам — нет. Агнес тоже не понимала, о чем он, но у неё уже многие системы тела, отвечающие за восприятие окружающего, могли сбоить. Звук, о котором он говорил, повторился, и на этот раз громче, так, что даже она различила. Все равно неопределимый, однако очевидный. Какой-то шум на этаже. — Идите гляньте, что там, — приказал Упырь, и им повторять дважды было не нужно, направились на источник звуков быстрым напряженным шагом. Неужели?.. Нет. Агнес запрещала себя рано обманываться ложными надеждами, практически насильно заткнула всколыхнувшийся поток мыслей. В тускло освещенном пространстве остались трое. Агнес, Благодетельница и Упырь. Который, недовольно выругавшись и покачав головой, успел сделать к пленнице только шаг. Грохот в коридоре, пока ещё далекий, заставил его остановиться. Всех заставил замереть. А последовавшие за этим крики — всполошиться, впрыскивая в без того напряженный воздух обострившуюся тревогу. Упырь глянул нерешительно на жену, чтобы затем, не колеблясь больше ни секунды, поменять маршрут и двинуться не к Агнес, а от неё, к дверям. — Стой здесь, — велел он Благодетельнице на ходу. Махнул в сторону Агнес: — И к этой близко не подходи. И скрылся в коридоре. Агнес, окончательно приходящая в себя, уже не могла не понимать, что там за звуки. Как могла она не узнать сразу старую-добрую, практически родную, в её жизнь намертво вшитую бойню? Растрескавшиеся, саднящие губы изогнулись в улыбку. Агнес опустила голову, беззвучно посмеиваясь. Черт возьми, наконец-то. Смерть пришла по души её незадачливых палачей. — Из чисто человеческой симпатии скажу… — заговорила она, краем глаза кося на тревожно переминающуюся с ноги на ногу Благодетельницу. — Бежала бы ты отсюда. Светлые глаза Благодетельницы — блюдца, до краев полные страха. Ни к какому сражению она явно не готова. К сражению с ним не готов никто по умолчанию. Тем не менее на побег она не решалась, мерила пространство шагами. То ли не смела ослушаться мужа, то ли всего-навсего боялась покинуть пределы комнатки. Её дело. Агнес не настаивала. Агнес вслушивалась. Лязг металлической двери резанул по слуху, когда ту вскоре распахнул вновь появившийся на пороге Упырь. Ещё живой, что досадно. Тяжело дышащий, в глазах — безумный отчаянный блеск, что Агнес был бальзамом на сердце. На щеке оставлена мазками чья-то кровь. — Ви, — издал он на сорванном выдохе, и Агнес не сразу поняла, что это имя или, вернее, сокращение. Имя Благодетельницы. Последнее, что он сказал. Крупно содрогнулся, когда ему в спину попало заклятье. На мгновение даже показалось, что ничего не произошло: Упырь не упал навзничь, не закричал даже. Поначалу. Закричал, завопил, только когда темная магия щупальцами стала оплетать тело, заползала под кожу чернильными линиями, изрывая и изнутри, и снаружи. Пожирала его живьем, как будто полчищем невидимых паразитов, червей, лакомящихся падалью. Агнес не могла и не хотела отвести от этой мерзкой картины глаз, как завороженная, впитывала каждую деталь, испытывая невероятный душевный подъем. На пол упало уже тело, заживо сгнившее от проклятья за мгновение. Ещё пару секунд подергивающееся из-за погрызанных нервных окончаний, изуродованное, лишенное слоев плоти до самых костей, местами проглядывающихся через потемневшее мясо. Было что-то болезненно-приятное в понимании, что знаешь человека настолько давно, что легко угадывается в убийстве его почерк. Оцепеневшая от ужаса Благодетельница всё так и стояла в нерушимом оцепенении, когда в дверном проеме уже появилась темная фигура. Рассеянный свет в коридоре, эту фигуру обрамляющий, мерцал, то появляясь, то исчезая, и это было, пожалуй, очередным штрихом во всеобщий антураж кошмара наяву. Не для Агнес. Для Благодетельницы, что и палочку вскинуть не успела. Умерла она быстро, без мольб, слез, криков — только хруст переломившейся шеи, за которым последовал глухой звук упавшего на пол тела. Светлые кудри раскинулись облаком вокруг головы, глаза застыли, бессмысленно глядя в стену. У неё могла быть, наверное, какая-нибудь душещипательная история. Сложная судьба. Как и у всех мятежников, возможно, но остальные практически не снисходили до около-человеческих разговоров с пленницей, поэтому на них ей было особенно плевать. В любом случае, Агнес смотрела на мертвую девушку и не могла сказать, что ей жаль. Хоть сколько-нибудь. Что она вовсе что-то чувствует. Агнес просто увела от неё взгляд к тому, кто к этому моменту уже заходил глубже в помещение, равнодушно переступая мужское тело на пороге. — Долго же ты, — вырвалось у неё. И как приятно, как правильно звучит английская речь на языке… Ещё приятнее не издавать её, а поглощать, впитывать, слышать: — Имела бы совесть, Агнесса. — Упрек без упрека. Просто его обычный, не выдающий ни толики эмоций голос. — Перевернуть половину Магической Франции — не самый быстрый процесс. Как же Агнес по нему истосковалась. По сильному голосу, по дьявольски-красным глазам, по высокому силуэту, от которого за милю веет ледяным спокойствием. Выдержанность в каждом движении и каждом шаге. До плена Агнес жаловалась в мыслях на его идеальность, на отсутствие в нем жизни, но после стольких дней, проведенных на этой базе, где все уродства души в той или иной мере отражались во внешности… безупречность его черт — даже после бойни! — была как глоток свежего воздуха. Притом, что сама Агнес тем же похвастаться не могла. Страшно было представить, какой её видит сейчас Реддл. Её пряди свалялись, потому что едва ли даже продолжительное окунание головы в студеную воду можно счесть за должную помывку. Кожа наверняка серая, если не зеленоватая, и разрисована разноцветными пятнами гематом: одну Агнес точно помнила на подбородке, другую на скуле, вроде должна быть еще чуть ниже глаза, но сложно сказать точно. Благо хотя бы отеки уже сошли, раны не опухшие. И все равно ноющие — на губе, на виске, на лбу сбоку… Может, он побудет джентльменом и не будет смотреть на неё вообще? Но он смотрел, и в его взгляде не было отторжения, не было ничего, более того — когда он неторопливо приблизился к ней, возвышаясь, смотря сверху, коснулся её. Кончиками пальцев, мягко оглаживая контур лица. Практически невесомо, чтобы не надавить на кровоподтеки, не причинить случайно боль. Осторожно и, пожалуй, ласково. У неё свело что-то внутри тоской, скрутило сердце до мучительной рези из-за этой аккуратности касания — первого за все эти дни, которое не несло бы страданий. Агнес тихо и прерывисто выдохнула, прикрыла глаза. Сама же чуть прильнула к его ладони, слегка потерлась, как котенок. — Кто из них? — задал он закономерный вопрос, абстрактный, но не требующий пояснений. — Ты его уже убил. Ей понравилась беглая мысль, что Агнес сдержала обещание. Скормила руки Упыря червям — и руки, и ноги, и всё тело. Пусть червям невидимым, пусть не своей палочкой, не лично, но… Когда Агнес заставила себя все же открыть обратно глаза, увидела реддловский профиль: он взирал на обглоданного тьмой трупа. Если бы знал, если бы знал об Упыре заранее, тому досталось бы больше? — Пожалуйста, просто забери меня отсюда, — прошептала она на выдохе. Реддл вернул к ней взгляд, рассматривая её внимательно, отчасти задумчиво, и ничего не сказал, не стал возражать. Попробовал на её оковах сперва обычные отпирающие чары, но металл не поддался, и тогда вокруг кандалов, под властью его палочки, замерцала магическая проекция, показывающая внутреннее устройство замка. Для привыкших к полумраку глаз Агнес это было слишком ярко, она зажмурилась, опустила голову, пока Реддл принялся возиться с одним из кандалов. Неужели всё правда закончилось? Всё позади. Больше никаких Круциатусов, никаких ударов и оскорблений, угроз, гадких лиц. Совсем скоро Агнес будет дома. Увидит солнечный свет, насытится кислородом в чистом зимнем воздухе, размочит затекшие мышцы в горячей ванне и ляжет в мягкую постель. То ли Реддл разбирался с кандалами вечность, то ли она совсем выбилась из сил — вероятно, второе, — но её уже чуть было не заволокло беспамятство, когда один железный обруч на руке наконец щелкнул, высвобождая её из капкана. Дикая боль прострелила и плечо, и лопатку, и отдала почти по всей спине от движения мышц, находившихся так долго в неподвижности. Агнес стиснула зубы, чтобы не взвыть, колени подкосило, и её держала вертикально теперь одна только цепь, всё ещё сковывающая вторую руку. — Ничего… — утешающе говорил Реддл, и его голос хотелось слушать. Внимать. Ей действительно будто становилось легче. — Обопрись на меня. Вот так, всё в порядке. — Он взял её освободившуюся руку, помог разместить на его плече, чтобы перенести весь её вес на него. Агнес старалась все равно хоть как-то да стоять, не заваливаться на него полностью, но колени дрожали, и его рука легла на её талию, помогая, пока он продолжал успокаивать: — Всё в порядке. Я тебя держу. Кажется, она даже глухо всхлипнула ему в плечо против воли, но ей было не до чувства унижения. Её одеревеневшие мышцы полыхали, как будто, недвижимые, вобрали в себя остатки Круциатусов, хранили, а от движения — выпустили скопившееся наружу. Реддл не тратил времени, взялся за вскрытие второй кандалы. На фоне в коридоре продолжался шум: слуги Темного Лорда зачищали базу. Настоящая услада для слуха. Уткнувшаяся Реддлу в сгиб шеи, Агнес чувствовала, как постепенно унимается боль, потихоньку расслаблялась. Кто бы подумал, что после всего именно в его руках ей может стать так неестественно и неправильно спокойно… — По правде, я думала ты вовсе не придешь, — призналась она зачем-то. — Особенно после того как я… Агнес замялась, не смогла дать этому приличного названия, поминать вслух. — Что, ударила меня? — усмехнулся он, тронув дыханием её макушку. Надо же, просто усмехнулся… Агнес выдумала за это время куда более страшные сценарии. Реддл же был поразительно беспечен: — Если так посудить, это сущая мелочь… Мелочь? Ударить своего повелителя ногой по лицу — мелочь? — В сравнении с тем, что ты делала последние полгода. Что? Столько всего загружало её мозг одновременно, что Агнес не была уверена, правильно ли услышала. Ужалила, конечно, мгновенно тревога, но пока не паника. Агнес только приподняла голову с его плеча, смотря в одну точку, в жесткую черную ткань его одеяния, и переваривая его слова. Объяснения не находилось, и пересохшие губы сложили вопрос, царапнувший горло: — О чем ты? Реддл всё ещё был сосредоточен на вскрытии магического замка, и его перечисление было отвлеченным, немыслимо будничным: — Об убийстве моих людей… О поразительно целеустремленном старании подорвать мой авторитет… О регулярной лжи. Какого черта… Это уже не было похоже на обвинения, исходящие из паранойи. Он знал, о чем говорит, он знал… как он может знать? Бессмыслица. Какая-то глупая и несуразная бессмыслица. Агнес спала, и это всё очередной кошмар, галлюцинации на почве изнуренности, не более того. Он же был бы в таком случае зол? Взбешен, растерзать бы её хотел. А Агнес вглядывалась в профиль его лица и не видела ни намека на ярость. Методичное распутывание магических нитей, составляющих замок, занимало его сейчас значительно больше, чем тема обсуждения. Щелкнул снова металл, пронзило освобожденную конечность всё той же болью, но даже она ушла в этот момент на второй план. Цепи её больше не держали совсем, и Агнес рухнула бы, если бы не рука Реддла, крепче обхватившая её талию. Её онемевшие пальцы цеплялись неосознанно за него, одна за плечо, другая чуть повыше локтя. Отпустить бы. Отпрянуть, чтобы не быть так близко. Агнес не могла. Их взгляды снова пересеклись. Её — заморенный и растерянный. Его — непостижимый. Рубины его глаз всегда холодно-пустые, по ним никогда ничего не прочитать, уж тем более сейчас. Никак. Не найти ответы. — Я не понимаю… — Ты прекрасно понимаешь, Агнесса. — Он провел нежно костяшками по её щеке, однако теперь уже его прикосновение не приносило утешение. — Или мне стоит называть тебя по имени, которым ты сама себя нарекла? Нет. Нет, нет и нет. Это не может быть правдой. Это не может… Откуда ему знать? Не различить даже, что заработало быстрее: разум, мечущийся по стенкам черепа в поисках ответа, или застучавшее дробью паникующее сердце, оба будто устроили гонку за первенство. Что из них первым откажет. А может, откажет весь её без того треснутый мирок, складывающийся окончательно карточным домиком. Всё, что она делала. Всё, ради чего страдала. Неслось перед глазами сплошной лентой, обрываясь на конце. Значит… получается… Уизли все-таки был жив? Или, если Реддл переворошил «половину Магической Франции»… брахман?.. Хижина ведь в том же лесу, что и база… Или?.. Как он?.. — Том… — голос её подвел, надломившись, она качнула головой и слабо попыталась отпрянуть, чтобы хотя бы не быть в его руках. Разумеется, тело было не на её стороне. Мышцы ватные, уронили бы её на пол, если бы Реддл, даже и не думающий её отпускать, не усилил бы хватку на её талии, удерживая её на ногах. — Тише… не бойся, я не убью тебя. — То ли он забыл переключиться с одной роли на другую, то ли просто издевался, игрался, пользуясь своим превосходством, но его тон оставался успокаивающим. Оттого ещё хуже. Ужас трещал внутри неё льдом. — Точно не в ближайшее время. Нам ведь ещё столько всего нужно обсудить, не так ли? «Обсудить» — вряд ли же обойдется одними только его стандартными «профилактическими беседами»? Агнес и этого не выдержит. Она не выдержит ни одного больше Круциатуса, особенно от его рук. Пусть лучше убьет её на месте, Мерлин, почему вообще… за что всё это?.. Это должно было быть не так. Всё не так. Всё должно было быть по-другому, это просто… это невозможно. Нечестно. Неправильно и жалко. Так не должно быть. Не после всего, пожалуйста, не после всего… Из-за того, каким покореженным был рассудок, как притупленно всё воспринималось, Агнес всё ещё даже не могла в полной мере осознать масштабы катастрофы. Как будто всё это не с ней. Как будто она превратилась в сито, и реальность просачивалась через прорехи, ускользая мимо неё. — А пока отдохни, — продолжал Реддл её добивать обманчивым бархатом своего тона. Кончик его палочки коснулся её виска, и обдало кожу теплом, растекающимся дальше, по периметру головы. Реддл использовал почему-то не Оглушающее, а Усыпляющее, что действует аккуратнее, щадяще, постепенно затапливает сознание, всю черепную коробку целиком и спускается ниже, сползает к телу и обволакивает, расслабляя мышцы. Ему пришлось чуть наклониться — подхватить её под ослабшими, согнувшимися коленями, беря её полностью на руки. Её налившаяся тяжестью голова опустилась обратно ему на плечо. Даже тогда Агнес, неспособная даже пошевелиться, продолжала напрасную попытку сопротивляться снотворной магии, не закрывать глаза, цепляться за реальность и не поддаваться забытью, не стать ещё уязвимее, чем была сейчас, хотя куда уж… — Засыпай… — И этот будто убаюкивающий голос прямо над её головой, и собственная усталость, и чары Реддла — всё было сильнее неё. Тысячекратно. Агнес неизбежно сдавалась, но перед тем, как окончательно пропасть в его руках, расслышала. Его тихое, полунасмешливое и в то же время щемяще мягкое: — Мой прелестный Жнец.