Глава XXIV

Агнес уже настолько привыкла к боли, неудобствам, одному положению застывающего в камень тела, что оказаться вдруг окруженной чем-то категорически противоположным… Ей показалось, что она умерла. Правда. Агнес не понимала. Где она, что она… почему утопала в какой-то мягкости: мягко под ней и вокруг. Агнес поежилась, сонно и нерешительно — опасалась, что мышцы вновь прострелит боль от любого шевеления. Нет. Боли не было. Ничего её не сковывало — ни болезненные ощущения, ни какие-нибудь кандалы, — кроме пухового, воздушного одеяла, придавливающего приятной тяжестью. Под головой — такая же пышная подушка, и пахло дурманяще чистым постельным бельем, и всё настолько удобное, что даже под угрозой новых пыток выбираться из этой постели не было никакого желания. В контрасте с блаженством тела её разуму было… некомфортно. От непонимания и потерянности, от ноющих блеклых воспоминаний, которые Агнес не знала, как интерпретировать. Ей приснилось? Агнес чувствовала себя слишком хорошо, чтобы целые дни или недели пыток оказались правдой. Агнес чувствовала себя слишком свободно, чтобы правдой оказался крайний разговор с Реддлом. Разве не должна она быть в камере? Как бы ни хотелось раствориться в этой зыбучести неестественного комфорта, соблазняющего остаться в постели навсегда, Агнес не могла оставаться в этом неведении. Приподнялась в сидячее положение. Одеяло соскользнуло с плеч, сложившись на её коленях, и Агнес обнаружила себя в атласной ночной сорочке. Без рукавов, поэтому тонкая ткань держалась на теле лишь узкими лямками на плечах. Тело не воспротивилось даже сейчас. Не болело вообще, и это было так уже непривычно, что даже пугающе. Во рту — травяной привкус зелий. Кожа рук бледноватая, но не такая страшно прозрачная от изнурения, как стоило бы опасаться. Чистая абсолютно, без следов грязи и крови, и волосы тоже: Агнес провела по ним, пропуская сквозь пальцы волнистые пряди, такие легкие и шелковые, что даже не верилось… после всех тех дней, проведенных в той конуре. На ключицах, плечах и шее — никаких ожогов от сигарет. Агнес всё касалась отрешенно кожи кончиками пальцев, не веря, что не осталось даже никакой шероховатости. Тронула и лицо, которое, как и предположила, уже успело лишиться ссадин и, вероятно, синяков. Её точно пытали? Моргнув растерянно, она наконец осмотрелась. Это не её квартира, даже не её поместье. Сложно определить, чья это комната, потому что царил густой мрак: фитили в канделябрах не зажжены, только свет от фонарей и луны заглядывал через окна. Поднявшись осторожно с постели, она прошла к ним босыми ногами, чтобы лучше рассмотреть пейзаж за стеклами. Несмотря на отсутствие боли, стоять было не так просто, тело слабое, как будто забывшее, каково это вообще, использовать по назначению мышцы и свободно передвигаться. Реальность воспринималась мутно. Но окрестности Агнес, разумеется, всё равно запросто узнала. Резиденция Темного Лорда. Но спальня не его — немного меньше в масштабах, хотя и все равно просторная, с громадной постелью и избытком дорогой мебели. Гостевая, наверное? Не так Агнес себе представляла свою клетку после того, как всё вскроется. Клетка… Ей нужно выбираться. Если всё это не было сном — страшнейшим из кошмаров, — нужно бежать. Шкаф, где она по своей наивности надеялась отыскать хоть какую-то одежду, оказался накрепко заперт. Единственное, на спинке кресла отыскался невесомый струящийся пеньюар в пол, который Агнес и накинула, перевязав поясом, чтобы не быть в одной только ночнушке, едва ли достигающей половину бедер. Появляться вне комнаты даже в таком виде, все равно что в исподнем, непристойно, но едва ли её это волновало. Её волновало, что ручки, конечно, не поддались. Как бы она ни дергала, как бы ни крутила — тщетно. Агнес заперта. Размеренный вдох, такой же выдох. Это ещё ничего. Всё не так плохо. Нужно… нужно посмотреть ещё варианты. Агнес прислонилась ухом к двери, надеясь расслышать любые звуки, однако за пределами комнаты — мертвенная тишина. Тогда она осмотрела несколько раз спальню, затем прошла через ещё одну дверь, в ванную комнату, где благодаря зеркалу убедилась — на её лице не осталось ни крови, ни ссадин, ни гематом. Ни намека. Сколько же усилий пришлось вложить? В неё. В Жнеца. Зачем ему?.. Бессмыслие какое-то, черт возьми, необъяснимое. Отыскать же ответы одновременно и хотелось, и не хотелось — это ведь значило бы встречу с Реддлом. Её пробрало холодом от одной только мысли. «Нам ведь еще столько всего нужно обсудить». Ей лично не нужно. Пусть обсуждает себе, сколько хочет, но без Агнес. Гостевая спальня находилась на третьем этаже, как Агнес могла понять по виду из окна, и в принципе… в фасаде здания были выступы… оледенелые, безусловно, и скользкие… к тому же, в одном только пеньюаре зимней ночью она окоченеет в первые же минуты. Но, правда, — лучше замерзнуть насмерть или свалиться с третьего этажа, переломив себе шею, чем встретиться с Реддлом. Если бы только ещё окна были не заперты. Мерлин, ну, конечно же. Створки окон не уступали дверной ручке — такие же непреклонные, как долго Агнес ни мучилась бы с ними, напитываясь отчаянием. Вместе с тем начинала просыпаться злость, только чтобы не проснулся ужас — одно замещало другое, и Агнес не хотела отдаваться страху, предпочла иной подход. В спальне был письменный стол, а у стола — очевидно, стул. Его Агнес и взяла, подхватила за спинку, пронесла через комнату, но остановилась за ярд до оконных стекол. Набрала в легкие воздух. Колебалась, может быть, секунду, опасаясь, что это будет слишком шумно и её побег обнаружат сразу же, но все же… что ещё делать? Агнес швырнула со всей силы стул в окно. Готовилась к грохоту битого стекла, но его не последовало. Зато последовал стул — отрикошетивший от окна с той же силой, что был кинут, и Агнес пришлось отскочить в сторону, чтобы не прилетело этим куском мебели по ней же. На оконном стекле — ни царапины. Реддл смеется над ней? Это что вообще… От внезапного громкого хлопка в комнате Агнес дернулась и не успела даже обернуться на звук, как услышала тонкий скрипучий голосок: — Мисс не должна громить комнату, — заявила пожилая домашняя эльфийка. — Мисс все равно ничто не поможет. Очень жизнеутверждающе. Длинные, свисающие вниз уши выглядывали из-под чепчика, прикрывающего лысую голову, чепчика той же ткани, что и длинный кусок, наверное, какой-то шторы, кутающий тельце аж до тоненьких щиколоток. Эта худая и вытянутая, как палка, эльфийская старушка могла бы показаться даже милой, если бы не удивительно черствые глаза. — Где твой хозяин? — сухо спросила Агнес. Эльфийка смерила её надменным взглядом. И рябью растворилась в воздухе, ничего не ответив. Правильно говорят, домашние эльфы похожи на своих хозяев. Придушила бы, подумала Агнес и шумно вздохнула, не без труда поддерживая в себе силы, чтобы не паниковать. Зато появление эльфийки напомнило ей об очевидном. — Альфи, — прошептала она, выждав некоторое время, убедиться, что эльфийка не появится снова. Ничего. — Альфи. Уже не шепотом: — Альфи. Глухие завывания ветра за окном, служащие единственным звуком, казались издевательством. Никто так и не появился. Проклятый эльф. Если Агнес выберется отсюда — найдет его и прибьет своими руками, это ведь немыслимо. Это его единственная задача, все, что он обязан делать — служить ей. Всегда быть под рукой при любых обстоятельствах. Где его носит? Какой-то частью разума Агнес осознавала, что этим раздражением просто вытесняет тревогу, которую так сильно ненавидит. Тревога при неведении. При невозможности что-то сделать, на что-то повлиять, понять, как… Потому что это ненормально. Потому что это противоречило природе домовиков. Альфи должен был появиться. Что во Франции, что сейчас. Её одиночество же никто так и не нарушил, и ей пришлось провести в нем непонятно сколько ещё времени, прежде чем не начало рассветать, а на столике не появился сам по себе поднос с едой. Агнес даже не услышала, не заметила бы, но почувствовала. Запах, распространившийся по комнате, запах, от которого сжался желудок. До этого момента она и не осознавала, как голодна. Но к еде она не притронулась, не взглянула даже. Ни есть, ни пить в реддловской обители не станет. Тогда прозвучал хлопок. На секунду Агнес наивно подумала об Альфи — бездеятельно растянувшаяся на постели, она тут же поднялась, бросила взгляд на звук. Нет. Всё та же черствоглазая эльфийка. — Мисс должна поесть. Еда стынет, будет холодная. Знала бы она, как Агнес плевать. Агнес фыркнула и просто улеглась обратно на кровать, спиной повернувшись и к эльфийке, и к подносу — чтобы не было соблазна всё-таки закинуть хоть что-нибудь в пустой желудок. — Хозяину не понравится, что мисс себя изводит, — прозвучало вдруг, и взгляд Агнес, направленный в стену, дрогнул. — Хозяин столько времени потратил, чтобы привести мисс в порядок… — Времени? — Насмешка изломила и тон, и линию губ. — Лично своими руками меня в порядок приводил? А не скинул на домашних эльфов, целителей, кого угодно ещё и пошел по своим делам. Тираны — люди занятые. Мир же сам себя не завоюет. Эльфийка иронии не уловила, ответила спокойно: — Нет, не руками. — Удивительно. — Комната полнилась целителями, однако хозяин за целителями тщательно следил. И после ухода целителей постоянно мисс проверял. — Она повторила: — Хозяину не понравится, что после этого мисс продолжает себя изводить. Наверное, эльфийка считала эти аргументы достаточно убедительными, чтобы Агнес тут же послушалась, таким твердым был её скрипучий тон. Но насколько Реддла вообще устроило бы то, какими словами разбрасывается его прислуга? Не понравится, что она себя изводит. Как будто сам он изводить не планирует. Постоянно проверял. Проверял. Её. Заходил сюда, пока она спала, и наблюдал. Окрестить бы его извращенцем, чтобы уйти снова в спасительную язвительность, но вместо этого засаднило что-то в груди. Он действительно беспокоился или в этом запрятано двойное дно? Так много целителей согнать в кучку, чтобы вытаскивали её из послепыточного состояния… для чего? Обновить её тело, которое ни одного удара больше не выдержало бы, и заняться пытками самому? Истязать вдоволь, сколько угодно, с нуля. Нет, тогда это всё было бы иначе. Совсем иначе. У Агнес ведь сейчас райские условия, если сравнивать с тем, что могло бы быть, будь он правда полон намерений её физически уничтожить по куску. Точно ли она не галлюцинировала там, у мятежников? Если всё это было следствием истерзанного рассудка, это объяснило бы ту неестественную мягкость голоса и касаний, то абсолютное его спокойствие. Может быть, её подсознание думает о Реддле лучше, чем он есть. Может быть, в глубине души она, наивная дура, надеется, что он бы отреагировал именно так: без желания снять с неё кожу, и скормить её змеям или акромантулам, и что ещё там Беллатриса наболтала… Но если этого всего не было, зачем держать её взаперти? Ничего не связывалось. Ничего не объяснялось, сколько бы Агнес ни шерстила собственные воспоминания, прокручивая разговор во Франции. — Мисс. Эльфийка оставалась настойчива. Агнес моргнула, приходя в себя, посмотрела на домовика, сверлящего её взглядом. Чтобы поела, очевидно. Агнес вместо этого поинтересовалась: — Сколько я здесь нахожусь? — Идут третьи сутки, мисс. То есть в отключке она провела два дня. Искусственной, судя по всему. Агнес не очнулась даже от многочисленных манипуляций с её телом, пока с ней возились эльфы и целители, но непонятно, для чего было в принципе оставлять её принудительно без сознания. Чтобы не пыталась сбежать? Не пыталась причинить вред бедным колдомедикам? Видимо, именно так, потому что через время эльфийка исчезла, а появилась не одна — с целителем. И Агнес даже удивиться не успела, как угодно отреагировать, что угодно спросить и сделать, он первостепенно заявил своим обычным бесцветным тоном: — Мне следует вас заранее предупредить, чтобы вы воздержались от действий насильственного характера. В ином случае я буду вынужден парализовать вас. «Действия насильственного характера»! Это был целитель Сметвик, целитель, что не раз латал её же, после пожирательских вылазок. Пусть их отношения были сугубо профессиональные, даже не приятельские, все равно с чего бы ему ожидать от неё насилия? Что Реддл ему сказал? Поведал ли, кого Сметвик все это время лечил, или приберег тайну о Жнеце лично для себя? Второе было бы весьма в его духе. В будущем все равно придется раскрыть её всему обществу, когда настанет день казни, а пока… Наверное, он мог выдумать любую ложь. Как минимум, сказать, что после пыток её психика нарушена и влекла бесконтрольную агрессию. Но для чего это всё вообще? Что, как он думает, она стала бы делать? Напала бы на бедного целителя, чтобы что? Забрать его палочку? В общем-то, да. Именно это она и могла бы сделать. Но целитель был внимателен, пока диагностировал её состояние чарами. Многоцветной палитрой магической проекции, в которой Агнес ничего не смыслила, поэтому даже не смотрела. Косила взгляд на стоящую чуть поодаль эльфийку. Не сводящую с Агнес глаз, явно готовую в любой момент, если только выцепит даже мелкое подозрительное движение, моментально трансгрессировать и доложить Реддлу. Побег был бы заведомо провален. Провальны были и любые попытки вытянуть у целителя информацию. Стоило только вскользь затронуть тему лабораторий, последовало: — Извините, мисс Розье. Я не могу отвечать на ваши вопросы. Так и поговорили. Гребаный Реддл… Когда эльфийка сопроводила трансгрессией целителя из комнаты и вернулась с новым подносом, чтобы оставить теплую еду и забрать остывшую, Агнес решила пойти иным путем: — Я поем, если дашь мне наконец ответы. Условие эльфийке было, конечно же, не по нраву. Черствые глаза гневно блеснули, но высказываться эльфийка не смела, только деловито сложила худющие ручонки перед собой и осведомилась: — Какие вопросы интересуют мисс? Сразу бы так. Агнес опустилась в кресло перед столиком, на котором расставлена еда. Старалась пока в сторону подноса не смотреть, чтобы не сбиться с мысли, смотрела исключительно на эльфийку, начиная допрос: — Когда твой хозяин планирует снизойти до меня лично? — Одному хозяину известно, мисс. — И до тех пор я буду сидеть здесь? — Именно так. — Зачем он вообще держит меня здесь? — Чтобы мисс не ушла. — Он объяснял вам, зачем? — Нет, хозяин не объяснял. То есть просто притащил свою подопечную без сознания, оставил в одной из комнат и велел следить, кормить, приводить колдомедиков. А уж для чего — даже если для всего-навсего передержки перед казнью, — эльфам глубоко безразлично. Агнес вздохнула, без сил откинулась на спинку кресла, размещая свободно руки на подлокотниках. — Знаешь что-нибудь о случившемся в лабораториях? — Домашним эльфам такие подробности неизвестны, мисс. О, да ладно. Как будто прислуга никогда не подслушивает болтовню своих хозяев с приходящими и уходящими волшебниками. Или Реддл деловые вопросы у себя дома решает только с Агнес? Не это важно. Про лаборатории ей точно не ответят, очевидно, даже если каждого из его прислуги лично опросить. — Ты можешь выяснить что-нибудь об Альфи, моем домовике? Он в моем поместье? — Это не входит в круг обязанностей домашних эльфов, мисс. То ли поднос в неё кинуть, то ли просто рукой вцепиться в худую шею, переломить было бы запросто… Не только ведь на вопросы не отвечала, еще имела наглость напомнить: — Мисс обещала поесть. И после этого демонстративно щелкнула костлявыми пальцами. Исчезла. Агнес прикрыла веки, преувеличенно медленно, как будто желая настроить этим то, что видит — то есть не видеть эту комнату вообще. Открыть глаза и обнаружить себя где угодно ещё. Лукавством было бы сказать, что она предпочла бы вернуться на базу к мятежникам — тот период вовсе кажется грязным мутным пятном на памяти, — и все-таки… там у неё хотя бы была надежда на что-то. Надежда, что придет Реддл и заберет. А теперь? Кто её заберет от Реддла? Чего ей ждать? Только конца всего. Разговора, который расставит все по своим местам и который неизвестно когда вообще будет. Может, уже этим днем, а может — она пробудет здесь неделями. Пытка неведением иногда хуже физической, и Реддл прекрасно об этом знает. Агнес все же заставила себя поесть. Завтрак простой, без излишеств, практически диетический — наверное, ей тяжелая пища после голодовки ни к чему, — какая-то каша с фруктами и ягодами, тосты с маслом да тыквенный сок. Лучше бы кофе. Или огневиски… Тем не менее даже это было блаженством: просто пережевывать еду, смаковать вкус, любой, кроме горечи зелий и крови от ран во рту, постепенно насыщаться чувством сытости. Такие ничтожные прелести жизни, которые она не ценила, пока не лишилась. Опустевший поднос исчез, а когда появился снова примерно в обеденный час — Агнес уже не упрямилась. Ей по сути и нечем здесь больше заняться. Есть еду, ходить туда-сюда, смотреть в окно. Агнес вглядывалась в окрестности, будто выискивала фигуру Реддла, но окна, увы, выходили на внутренний двор, а не к парадным дверям. Всё, что она видела, это омертвевший зимний сад. Унылый монохром снега. Деревья, деревья, деревья… Общипанные морозом до голых сухих веток, иногда царапающих стекла и что-то в грудной клетке — нескончаемым беспокойством. Это напоминало ей юность. Как она запиралась в своей комнате и высматривала через стекло окна чужаков, снующих по её поместью. Высматривала его. Или ещё хуже — год, когда она залезла случайно в его память… ровно так же сидела взаперти, одна, без палочки, не представляющая, что грядет, но готовящаяся к худшему. Агнес ожидала, что Реддл появится к ночи, но темень уже успела сгуститься, домовики зажгли в спальне свет, а никого так и не было. Ужинала Агнес во все том же тревожном одиночестве, а после ужина… задумала очередную дурость. Нужно же как-то отсюда выбираться. Дождавшись, когда поднос с тарелками исчезнет, потянув ещё немного времени, она сдернула с одного из окон льняной слой штор, устлала им подоконник, поплотнее к деревянным створкам, чтобы затем взять свечу из канделябра… Подпалить ткань. В нескольких местах — чтобы охватило пламенем как можно больше. Агнес не верила, что получится, ей просто было любопытно. Удостовериться. Огонь стремительно поглотил ткань и уже переползал на деревянные створки, поднимаясь выше, и выше, и выше… через несколько секунд уже полыхало всё окно. Аж до пятен в глазах, прорезавших сетчатку яркостью. Жар обдавал изрядный, Агнес стояла в трех шагах и ощущала, как припекает тепло кожу. Но это ничего ей не давало. Как она и предположила, створки горели и не сгорали. Не чернели, не истончались, не ломались под натиском пламени, сохраняли свой первозданный вид. Всё предусмотрел. Реакция домашних эльфов не заставила себя ждать, огонь вскоре был погашен, всё вернулось, как было, без единого намека на поджог. А один из домовиков, что встречал её чаще всего на пороге резиденции, во всю недовольно причитал: — К сведению гостьи, хозяин дал разрешение гостью привязать к кровати, если гостья не уймется… Это «гостья», утроенное из-за нелюбви эльфов к местоимениям, укололо. По иголке в рассудок на каждое. Агнес могла живо представить, как оно звучало из уст Реддла, когда он раздавал поручения. Хлестко-ироническое. Ещё и «дал разрешение привязать»… сам пусть сначала явится и сам привязывает, если так того хочет, вместо того чтобы скидывать всё на этих невыносимо раздражающих существ. — А сам хозяин не хочет почтить гостью наконец своим присутствием? Агнес спросила так твердо, удивительно требовательно, хотя ни на йоту не была уверена в том, что ей правда хотелось бы знать ответ. Не была уверена ни в чем. Её к Реддлу отношение швыряло от «не видеть бы вообще» до «увидеть, чтобы наконец понять». Узнать, действительно ли ей конец. Внести хотя бы немного определенности во всю эту сплошную несуразицу. Но домовик ничего ей не ответил. Исчез. Немного, ещё совсем немного, и Агнес свихнется. Еле держалась, чтобы не пнуть бедную мебель, уже просто закипала. К чему это всё? Оглушить её на базе своим долбанным всеведением и оставить страдать в недоумении. Заснуть этой ночью удалось не сразу. Изначально не могла себя заставить даже просто лечь в постель. Расслабляться, выключаться начисто, терять бдительность… но когда стали беспощадно слипаться глаза, она залезла под пленяще-мягкое одеяло. А сон как назло исчез. Агнес смотрела в темноту и размышляла. Реддл сейчас в принципе здесь? В своем особняке? Где-то… сидит, может быть. Или спит. В нескольких стенах или этажах от неё. Думает о ней? Что у него в голове? Знает ли, что и крестраж — её рук дело? Как, как он может знать всё остальное? Как давно? Где она просчиталась? Больше всего она склонялась к варианту с брахманом. Его запросто могли найти, пока обыскивали окрестности, а ему хранить её тайны незачем. Он никогда ей ничего не обещал, ничего ей не должен. Дарить себе надежду на то, что оказался жив Уизли, она не намеревалась. Во-первых, это значило бы, что ему сейчас хуже, чем быть мертвым. Во-вторых, все равно встретиться им больше не суждено. Жизнь любезно раскидала бы их по разным уголкам: его — в лаборатории, её — на эшафот. На этих оптимистичных картинах, ярко стоящих перед глазами, Агнес и провалилась все же в бессознательность. А на утро всё то же. Тишина комнаты, завтрак. Целитель, на этот раз принесший ещё и лечебные снадобья — Реддл всё делал, чтобы Агнес шла на поправку. Но почему? Разве не разумнее было бы держать её ослабевшей и ни на что не способной? Уж Реддлу, конечно, смешно было бы опасаться какой-то безоружной Агнес, и все же… Безоружной. Какая же это все-таки гадость, быть без палочки вообще. Реддл же вряд ли забрал её у мятежников? Осталась где-нибудь на базе. Или вовсе — в лесу. За время пользования другими палочками привязанность Агнес к собственной поугасла, не было уже того душевного родства, каким обладают обычно маги, орудующие одним и тем же инструментом всю жизнь, и все равно осадок от утери мучил явно не только из-за того, что ей нечем больше колдовать. Какая-никакая связь с безоблачным детством, когда впервые выбирала древко в Косом переулке… Так или иначе — у Агнес ни палочки, ни острых предметов, ничего. Даже развлечь себя в ожидании нечем, никаких книг. Давным-давно она покинула ряды любителей засесть в кресле с книжечкой для досужего чтения — у нее на такое просто не было времени, — но сейчас, не имея возможности отвлечься вообще ни на что, она была бы рада даже любой бесполезной брошюрке, только бы занять голову. Даже на боль теперь не отвлечься. Ей все так и оставалось, что смотреть в окно, смотреть в стену, думать, думать… Второй день её сознательного пребывания в этой спальне уже клонился к ночи, когда Агнес вдруг заметила, что третьего подноса за сегодня так и не было. Желудок начинало потягивать от голода, а ужином её так и не удостоили. Почему? У неё практически сразу стало закрадываться смутное и очень дурное подозрение, которое она не хотела развивать. Но которое оказалось по итогу верным. Поднос с едой в её комнате так и не появился. Зато появилось платье. Кроваво-красного цвета, аккуратно разложенное на постели поверх покрывала. На полу рядом — туфли к нему. Агнес смотрела на это отрешенно, уже прекрасно осознавая, к чему это, но не желая оформлять ни одну из расплывчатых, вяло текущих мыслей в нечто конкретное. Всё та же эльфийка — чьих ручонок и было всё дело — угодливо ей в этом помогла, констатируя неизбежное вслух: — Хозяин ждет мисс на ужин. Учитывая не всегда понятный диалект эльфов, Агнес, желая прояснить, есть ли у неё время морально настроиться, уточнила: — Уже ждет или?.. — Уже ждет, — осекла её эльфийка. То есть уже одеваться и идти. Прямо сейчас. К нему. Наверное, можно бы в качестве протеста спуститься в ночнушке — ей не нравилась мысль, что она настолько в его власти, буквально даже в вопросе одежды, — но, если она планирует отрицать всё до последнего, такое поведение было бы неуместным. У неё нет видимых причин бунтовать. Пока вина не доказана. Как бы ей это ни претило, лишний раз лучше его не злить, выяснить бы сперва, что происходит и насколько всё плохо. Агнес переодевалась почти механически, не решаясь включать голову: стянула с себя пеньюар, сорочку, натянула платье, обулась в каблуки и направилась к зеркалу, чтобы взглянуть. Юбка платья длинная, спускалась прямым кроем практически до самого пола. От пояса ткань тянулась вверх и смыкалась за шеей, открывая таким образом спину полностью. Открыта спина, открыты плечи, открыты руки… Агнес бы ничего не смущало, стандартное вечернее платье, — если бы не Черная Метка на предплечье, которая чаще всего пряталась под рукавом. Ничем не скрываемая сейчас, татуировка ярко контрастировала с фарфоровой кожей и кровавым цветом ткани. Агнес думала что-то в плену о том, как хочется коснуться снова Метки? Готова забрать все свои мысли назад. Ещё вечность бы её не видеть. Эльфийки в спальне уже не было, поэтому Агнес предположила, что выйти ей нужно самостоятельно — и дверь действительно на этот раз поддалась. Отворилась без каких-либо трудностей. Так Агнес об этом грезила последние сутки… а облегчения никакого не испытала. Пока не увидела, что коридор совершенно пуст. Ни эльфов, ни портретов, ни кого-либо ещё. Её не станут сопровождать? Никакого конвоя? Так это же совсем меняет дело. Агнес фыркнула и направилась в противоположную от лестницы сторону. Должен быть наверняка какой-нибудь подвох, в этом она не сомневалась, но было бы упущением не воспользоваться открывшейся возможностью исследовать дом. Может быть, она найдет незапертые комнаты, а в них — что-нибудь острое, что можно было бы спрятать под подол. Или того лучше — окна? Реддл допустил бы мысль, что Агнес может в одном лишь платье выбраться наружу? Если наложил чары на окна в гостевой, где она тоже была едва ли одета… вероятно, очень даже допустил бы. И все равно не повредит хотя бы проверить, раз уж Реддл великодушно пустил её в свободное перемещение по его дому. Так Агнес думала до первого же поворота за угол. Потому что стоило ей завернуть, и она увидела не новый коридор, а тот же, по которому шла только что. Возможно, ей просто показалось. Зная реддловскую склонность к прагматизму… ему незачем было извращаться в проектировании и наполнении внутреннего убранства. К тому же полумрак слегка дезориентировал. Пустые стены по обе стороны от неё — без окон и картин — были увешаны настенными канделябрами из серебра, но пламя это колыхалось, омывая пространство лишь тусклым светом, в остальном залитое темнотой. Конечно, легко запутаться. Но Агнес справедливо рассудила обернуться и, к удивлению, обнаружила в этом же коридоре лестницу. Ту же, от которой шла прочь. И это уже ни в какую специфическую проекцию дома или огрехи освещения не укладывалось. Этот тот же коридор. С дверью в её гостевую комнату. Агнес нахмурилась. Вполне вероятно, что её психика в плену пошатнулась больше, чем можно было предположить. До противоположного конца коридора, по другую сторону от лестницы, Агнес шла сперва нарочито медленным, неуверенным шагом, а затем быстрее, напряженнее, желая поскорее выяснить. На последней секунде перед поворотом замерло буквально сердце, затаилось… чтобы рухнуть, когда Агнес завернула и оказалась там же. Коридор с лестницей и дверью в гостевую комнату. Агнес всё больше начинала терять доверие к своей вменяемости. Паника подкрадывалась всё больше, уже подбиралась совсем близко, но рано. Не всё потеряно, в коридоре — не только лестница и не только дверь в гостевую. Ещё другие двери. К ним Агнес и направилась. Особняк истекал нагнетающей, совершенно неестественной тишиной, и стук каблуков от торопливых шагов и треск фитилей это безмолвие будто не рушили, а наоборот — аккомпанировали ему. Чтобы свести её с ума, не иначе. Агнес опустила ладонь на ручку первой попавшейся двери, уверенная, практически знающая, что она не провернется. Провернулась. Дверь с ужасным протяжным скрипом отворилась. За ней — чернота. С порога ничего не разглядеть, непонятно, кабинет ли это, или другая гостевая, или отдельная ванная… Напоследок проверив, нет ли никого в коридоре, Агнес шагнула в эту черноту. Шла вслепую, надеясь, что чем дальше она пройдет, тем яснее станут очертания мебели, понятнее станет, где окна или чем зажечь свет. Но шаг, и еще один, и ещё… шаг за шагом — в бесконечную темень, как будто комната была десятком ярдов в длину. Агнес, совершенно не понимающая, что происходит, подумывала уже пойти обратно, как тьма все же стала расступаться. Вдали её разрезал свет канделябров, и Агнес немного ускорила шаг. Стоило же ступить в освещенный участок пространства… Всё тот же. Гребаный. Коридор. Агнес обернулась, так резко, что хлестнули по щеке её же пряди, обернулась в хрупкой надежде, что за спиной должна же быть дверь, через которую она вошла во всю эту чернь. Но двери не было. Её просто вышвырнуло обратно в середину коридора. Пройти чуть направо — будет гостевая комната. Ещё дальше — лестница. — Мерлин, — вырвалось у неё потрясенным шепотом, когда она в отчаянии, каком-то безнадежном отрицании смотрела перед собой. У неё было два варианта, один другого не лучше. Либо она спит, заперта в самом обычном кошмаре, где не работают законы логики. Либо — куда более вероятное, но куда менее желательное объяснение — отводящие чары. Какой-нибудь замудренный их подвид. Реддл же любит нетривиальный подход к магии. От первого варианта хотя бы можно проснуться. А от второго… Веки прикрылись, пряча её на секунду от этого дурдома. Вдох. Такой же медленный, немного сорванный от безнадеги выдох. Если дом ведет её к лестнице — Агнес пойдет к лестнице. Отправилась по ступеням вниз, держась рукой за отполированные до блеска перила. Зал, где предполагался ужин, находился на первом этаже. Агнес сошла на втором. Здесь так же ни души: она сперва в этом убедилась, прежде чем направилась вдоль по коридору. Та же тишина. Те же фитили и каблуки, служащие тишине зловещим сопровождением. И те же отводящие чары. — Да твою же мать, — полураздраженная, полуотчаявшаяся, выдохнула она, когда ни один из проходов коридора не вывел её к другому крылу. Все возвращали обратно. Иди и иди, сколько хочешь, все равно выйдешь к лестнице. Как ни ускоряйся, ни замедляйся, ни оборачивайся, ни крутись вокруг себя в панике, ни открывай все попадающиеся на пути двери… Всё одно. Напрасно. Реддл, какого черта? Ему мало было продержать её взаперти и в неведении двое суток. Грех не отыграться на её рассудке ещё больше, да? Она и так чувствовала себя пойманным в ловушку мотыльком, ничтожным и до отвращения хрупким после ритуала, лабораторий, пыток. Реддл лишь расширил пространство, по которому она может метаться, беспомощно ища выход. А выхода же никакого. Только играть по реддловским правилам, делать, что он велит. И ведь он мог бы просто приказать любому из эльфов перенести её прямиком в столовый зал. Но так неинтересно. Скучно! Подарить крупицу надежды, иллюзию свободы и отнимать последнюю здравость ума с каждым её шагом, тщетно пытающимся отступить от маршрута, куда веселее. Единственной каплей меда в море дегтя была мысль, что, избрав такую стратегию, Реддл сам был вынужден сейчас сидеть и ждать, пока Агнес не наиграется и не удостоверится в абсолютном отсутствии лазеек. Но увы. Когда Агнес всё же сдалась — перед этим, кажется, целую минуту смотрящая в одну точку попыткой смириться и собраться с духом, — и спустилась по лестнице, выведшей прямиком к залу, Реддл не выглядел утомленным от ожидания. Реддл выглядел всего-навсего задумчивым, если судить по скульптурному профилю лица. Сидел за длинным дубовым столом, погруженный в свои мысли. Её сердце при виде него закоротило. Сбилось на неровный, поломанный ритм. Агнес появилась на пороге зала бесшумно, насколько это возможно на каблуках, попросту выплыла из темноты призраком, преувеличенно медленной поступью. Зал просторный, но из освещения — лишь канделябры на столе между блюдами. Из-за этого все оттенки интерьера казались ещё темнее. А её платье на их фоне, соответственно, ещё ярче. Как кровавый штрих на сумрачном антураже. Реддл её заметил, разумеется. То ли увидел краем глаза, то ли всё же услышал — повернул к ней голову, и их взгляды пересеклись. Напряжение в зале густело. Обволакивало, практически как этот угнетающий полумрак. Вопреки этому, Агнес смотрела на Реддла прямо и мнимо-спокойно, не шелохнувшись, хотя под прицелом его внимания тянуло не то содрогнуться, не то съежиться. А лучше — бежать. — Красный тебе к лицу, — заявил он непринужденно, со сдержанным интересом изучая её внешний вид, будто не он приложил к этому руку. «Мой прелестный Жнец», всплыло неуместно в памяти от одного только звука его голоса. Пожалуйста, пусть вся та сцена окажется плодом её искаженного разума… — Благодарю. Насколько бы она ни старалась держаться, тон её выдавал. Натянутый, сухой, с потрохами сдавал всё её волнение, клокочущее в груди и отдающее холодом в руки, пальцы которые едва не немели. Агнес не помнила, когда последний раз была в таком ужасе, который приходилось ещё и отчаянно прятать. По самым дальним уголкам внутри себя распихивать и держать при этом лицо. Внутренний голос тем временем стенал, призывая к каким-нибудь действиям, любым, к сопротивлению, побегу, даже если тот будет напрасен, сделать хоть что-то. Что угодно, только бы не смотреть так беспечно на того, кто уничтожить её может. И уничтожит. Физически, или психически, или морально. Окончательно сотрет её рассудок в пыль за всё, что она сделала. Но прежде они поужинают. Легким жестом руки Реддл указал на место за столом напротив него, приглашая, и Агнес ничего не оставалось, кроме как послушаться. Неспешно пройти к пустому стулу, опуститься, оправив юбку. Не без труда поднять глаза на Реддла, взирающего на неё всё так же без какой-либо злости, разочарования, презрения… ничего из того, чем пристало бы одаривать Жнеца. Как будто они снова в поместье Розье, проводили свободный вечер вместе. Обычно, правда, стол не настолько щедр. Всегда он полнится разнообразием блюд, однако сегодня, сейчас… Агнес вдруг посетила мысль, что весь этот фарс — с заставленным явствами столом, с её вечерним платьем, — может быть продиктован не одним только желанием поговорить с ней, в первый раз после неожиданного заточения, в первый раз после прозвучавшего «Жнец» в её сторону. — Какое сегодня число? — не сдержалась она, выдала неожиданно сильно гложущий вопрос. Прежде она им не задавалась. С трагедии в лабораториях слишком многое в принципе перестало иметь значение. Мир перевернулся. Стандартная разлиновка дней уже не вмещала в себя весь масштаб событий, существование превратилось в одну сплошную черную линию. — Тридцать первое. Вряд ли Агнес провела в плену больше месяца… и всё же уточнила: — Декабря? Реддл кивнул. Значит, у мятежников она пробыла только лишь восемь дней, хоть те и были насыщены так, будто каждый умножали на десять. Также это значит, что он нашел её всего за восемь дней. Обыскал половину Магической Франции почти за неделю. А ещё это значит… — С днем рождения, — не могла она не сказать, со всей небрежностью, на которую была способна. Реддл приподнял уголок губ, кажется, попросту позабавленный её непосредственностью. — Извини, что без подарка. — Твое присутствие — уже подарок. Подневольное. Есть в этом что-то привычно реддловское — зачем ему подарки, если он сам всегда берет все, что пожелает? В какой-то мере это… забавно. Если отбросить пятьдесят лет жизни Тома Реддла до воскрешения и представить, что им столько же, насколько они выглядят, Агнес даже старше. На полгода. Ей-то двадцать семь исполнилось в августе. О какой только чуши ни задумаешься, лишь бы отсрочить неминуемое. Агнес не представляла, как подойти к теме. Почему-то она была уверена, что это будет не на ней. Что сходу её просто швырнет в необходимость выворачиваться, юлить, оправдываться, но кто же знал, что для этого нужно сперва самой же подвести? Или не нужно… что будет, если она решит просто игнорировать услышанное во Франции? Будет всё то же напряжение, плотное, душащее, бесконечное. Напряжение неопределенности, которое проткнуть бы уже… Ужин есть ужин. Раз Реддл не начинал разговор первым, Агнес рассудила уважить эльфийский труд — и выкрасть себе этим немного времени, как уже делала однажды, — щипцами подцепила тарталетку с подноса, опустила на свою посуду, взяла ложку, надломила тесто, чтобы затем отправить в рот… Реддл и сам тоже приступил к трапезе. Агнес надеялась, что это хотя бы значило отсутствие в еде яда или сыворотки правды. Какое-то время молчание нарушалось только легким звоном посуды, едва слышным и все равно бьющим по нервам. Вот уж точно Агнес не думала, что после того, как слетит маска Жнеца, она может оказаться в такой ситуации. Сидеть и ужинать с Темным Лордом. Единственное, что говорило о её бедственном положении — это, неожиданно, деталь сервировки, посеявшая в ней ещё большую тревогу. Агнес решила пока не заострять на этом внимание. Вместе с тем Реддл, очевидно, посматривал на неё. Наблюдал, вскользь, но в то же время так внимательно — глаза привычно холодные, нечитаемые, и все же крупица интереса проскальзывала очевидная. Словно ему было искренне любопытно, как она станет себя вести. Агнес и самой интересно. Голод она немного утолила, чтобы хотя бы не так дрожали руки, чтобы обмануть тело сытостью и расслабиться, но всё так и не нарушала неловкое, попросту невыносимое молчание. Терпела, надеясь, что для Реддла оно хотя бы в половину такое же дискомфортное. Ещё больше дискомфорта Агнес добавляла искусственно, якобы задумчиво вырисовывая круги вилкой по фарфору уже пустой тарелки, что издавало характерный звук. Реддл и тогда ничего не сказал. Только смотрел на неё с какой-то неопределимой эмоцией в глазах. Упрямства им обоим не занимать. Явно же ждал, чтобы она задала вопрос, мучил нарочно, хотел заставить её переступить эту черту, начать первой. Что ж, она начнет. — Из гостевой открывается прекрасный вид, — заметила она в лучших традициях светских бесед. — Спасибо за такой выбор. — Всегда пожалуйста. — Жаль, не было книг. Совсем нечем себя занять. Реддл поднес бокал к губам, растянувшимся усмешкой, качнул головой, отвечая: — Да, пожалуй. Мое упущение. — Оттого ещё досаднее, что двери оказались почему-то закрыты. Даже не погулять по особняку… — Зато была возможность погулять сейчас. Агнес поджала губы. Какая же он сволочь, это уму непостижимо. Ничего. Она просидела взаперти двое суток, её терпения должно хватить ещё немного. Наверное. — Так почему, говоришь, двери были закрыты?.. — проигнорировала она крайнюю его реплику, возвращая к сути. — Не пойми меня превратно, я ценю твое гостеприимство, но всё же запирать «гостью» в какой-то мере… грубо. — Ну что же ты, Агнесса… ты была в таком тяжелом состоянии. По рекомендации целителей тебе следовало ближайшие дни избегать лишней нагрузки. Нет, объем своего терпения она сильно переоценила. С ним можно миллион лет ходить вокруг да около. Если она просто поблагодарит его за ужин, встанет и пойдет обратно к себе в клетку, он и тогда ничего не скажет? Агнес была на грани того, чтобы действительно проверить. Её от этого останавливала лишь ничтожная щепотка хоть какого-то здравомыслия. — К слову о моем состоянии, — немного прокашлялась она. — Когда ты пришел за мной, я могла быть немного не в себе… возможно, мне показалось или… ты назвал меня Жнецом? — Не показалось. И он так спокойно об этом говорил. Ещё бы. У него-то всё под контролем. Он в заведомо выигрышном положении, а Агнес… Агнес пришлось сделать крохотный глоток вина, чтобы унять горечью этот почти-физически дерущий грудную клетку мандраж. Отставив бокал, Агнес невинно полюбопытствовала: — Чем-то это аргументируешь или это снова твои вечные подозрения? Не наглела ли она? Наверное, да. Более чем. Но хотя бы без упоминаний его паранойи напрямую. Получается ведь, когда она обвиняла его в паранойе, он уже всё знал?.. Поэтому тогда так взбесился? Сейчас он только отложил приборы, откинулся на спинку стула, взглянул снова на неё. — Ты все еще намерена отрицать? — Разумеется, намерена. Ты обвиняешь меня в самых громких преступлениях последних лет. — Ох, как звучит… — Мне, конечно, льстит, что ты считаешь, будто я на них способна, но я бы не хотела расплачиваться за них из-за каких-нибудь… я не знаю… абсурдных совпадений… — «Совпадений»? — осадил он одним лишь тоном — как Режущим проклятьем. — Агнесса. Я мог бы поверить в одно совпадение, может быть, в два. Но ты была не то чтобы сильно осторожна в своих действиях. — Например? Агнес вызывающе приподняла брови, не представляя, что это за целая, оказывается, череда действий, которая могла бы привести к этому безумию. Не к подозрительности и не к сомнениям. К титанической уверенности. — Хорошо, — вздохнул Реддл. — Можем посчитать. И он опустил локоть на стол, собирая пальцы в расслабленный кулак, чтобы разгибать их при счете. О, Мерлин… — Жнец появился в одно время с твоим возвращением. Разогнулся большой палец, но Агнес возмутилась тут же: — Жнец появился раньше. — На несколько недель. Ты бы хотя бы выдержала больший промежуток времени ради приличия. Агнес сжала челюсть, сверля взглядом стол перед собой, не желая на Реддла даже смотреть, пока он разгибал следующий палец: — Твое продолжительное отсутствие на приеме. Надеюсь, не стоит пояснять? — Я говорила тебе, что беседовала с миссис Хиггс. — Дальше, — проигнорировал он, разогнул третий палец: — Хогвартс. — Что с Хогвартсом? — На теле Амикуса Кэрроу были обнаружены следы побоев. И? — Как и на твоем, — добавил он, и в этот момент в груди ощутимо похолодело. Агнес вскинула на Реддла удивленный взгляд. Так и замерла, окаменела. Он не мог не заметить её настороженное замешательство, пояснил: — Когда я посетил твою квартиру тем же утром. Свежие гематомы на ногах и руке… Не припомню, чтобы накануне я отправлял тебя на задания, где ты могла бы их заработать. Да ну… нет?.. Не могла же она?.. Не заметить? Агнес отчетливо помнила, как вернулась в квартиру измотанная, как будто через кучу лезвий пропущенная и морально, и физически. Как тщательно избавлялась от капель крови, на которых зациклилась… но, видимо, не от синяков. Не исключено, что они на тот момент еще не налились в полной мере. А за то время, что Агнес спала — уже могли. Но это же не значит ничего, синяки как угодно можно получить, это смешно, это… Агнес уже было вздохнула, чтобы на ходу выдумать любую ложь, но Реддла её оправдания не волновали. Он продолжил, разгибая безымянный: — Твои загадочные исчезновения в Париже. Агнес сощурилась. Это ещё что?.. — Ты покидала Министерство после своих смен и не трансгрессировала, а буквально растворялась в воздухе. Я подозреваю, старое-доброе дезиллюминационное? — Как ты… — начала она, но осеклась. — Ты приставил людей следить там за мной? — Очевидно. Может быть, этого стоило ожидать, и Агнес правда ожидала, допускала, что её могут контролировать, слишком уж много власти сосредотачивалось в её руках во время отсутствия Реддла, поэтому старалась перестраховываться… и всё же это было размытым домыслом. Не слишком дотошно соблюдаемой мерой предосторожности. А он правда?.. — Далее… Мне крайне тяжело представить, кто ещё мог бы вырезать на теле Беллатрисы символ сердца. — Да кто угодно. Какой-нибудь тайный поклонник? — Агнесса… Со снисходительным вздохом он опустил на стол руку, на которой не осталось загнутых пальцев. — У тебя нет ни единого алиби, — глядя ей в глаза, весомо напомнил он. — Ни на одно из преступлений. — Я буквально была рядом с тобой, когда исчезла Беллатриса. — И следующей же после этого выходкой подтвердила неизвестно откуда приобретенные навыки в Империусе. Действительно, каким же образом Беллатриса могла исчезнуть? Её желание встать и уйти росло с каждой секундой, да только кто бы ей позволил. Уйдет из этого дома только вперед ногами. Агнес лишь отвела глаза, стараясь не терять самообладание, смотрела в закутанную теменью стену, чувствуя на себе ненавистный взгляд, такой пронзительный, будто добирался до внутренностей. Сдаваться она не желала: — Будь ещё хоть сотня совпадений, это их меньше совпадениями не делает, — сухо заметила она. — Это все ещё нельзя считать прямыми, да даже косвенными доказательствами. — Хорошо, — неожиданно согласился он, полный пугающей невозмутимости: — В таком случае, помоги мне с определением… — Агнес насторожилась ещё больше, а он ещё и тянул как назло эту ужасную паузу, прежде чем поинтересоваться: — К каким доказательствам — прямым или косвенным — ты отнесла бы, предположим… воспоминания твоего домашнего эльфа? Начавшая набирать оборот злость разбилась вдруг о тупик. Схлынула, заменившись медленно ползущем по телу инеем. Агнес будто физически ощущала, как замедляется, тяжелеет свинцом её сердце. — Кажется, мы часто недооцениваем этих созданий, — заметил он. — Определенно зря. Дыхание застыло где-то в грудной клетке, засело там камнем. Агнес смотрела отсутствующим взглядом перед собой. Альфи. Альфи. Черт возьми, Альфи… — Когда ты только исчезла, честно сказать, я сперва предположил, что ты сбежала, — говорил Реддл тоном, будто они беседовали о чем угодно, а не о самом что ни на есть прямом доказательстве её вины. — Посетить твое поместье и проверить эльфа, который был приставлен к тебе отцом с самого детства, казалось в таком случае наиболее очевидным. Кто бы подумал, что в его памяти обнаружатся вещи куда более занимательные? У неё, как будто её саму окунули в эльфову память, рисовались перед глазами картины, которые Реддл мог лицезреть. Как Альфи исследовал уборные комнаты особняка, чтобы доложить хозяйке. Как переносил ей сверток с мантией и маской. Как забирал этот же сверток, но уже пропитанный кровью, чтобы спрятать. «Недооценивать» эльфов, как он сказал, — даже недостаточно емкое слово. Агнес и мысли не допустила, что однажды Реддл может начать копошиться в памяти не напрямую, не у неё, не у как-нибудь случайно пойманного Уизли, а… у прислуги?.. Агнес даже не была уверена, поддается ли крохотный эльфийский мозг легилименции. У них ведь всё не как у магов. Значит, поддается?.. — Не сказать, что я был обескуражен увиденным, — всё растаптывал он её. — Однако счёл, что на этой ноте уже пора бы ставить точку. — Где Альфи сейчас? — её голос прозвучал вдруг слабее, чем все реплики до этого. Наивнейший вопрос. Реддл даже отвечать не стал. Стало ещё тяжелее дышать. Ни вздоха, только всё эта же тяжесть в груди. То есть каждый раз, когда она звала Альфи — и между пытками, и здесь — он уже?.. Его больше даже не… Её домовика. Этого ничтожно маленького беспомощного создания, того, что заботился о ней с первых же лет её жизни, его нет, он… — Не смотри на меня таким взглядом, Агнесса. Смерть одного домашнего эльфа — ничто в сравнении с тем, скольких моих людей ты забрала. Агнес даже не слушала его. Было просто так вдруг… гадко. Больно? Или что это за чувство? Теснило грудь и затягивало пространство пленкой. Почему? Ей не привыкать к потерям. У неё не было матери, убили брата, умер отец, своими же руками она убила горстку своих однокурсников, и своего декана, и Уизли, и… А тут… какой-то эльф… разве должно оно ощущаться так? Пришлось сделать ещё один глоток вина, чтобы проглотить жалкий и неуместный ком в горле. Глоток сильно больше, чем в прошлый раз. Изначально пить было неразумно — губить трезвость ума, так сильно ей необходимую, — но теперь уже ей эта трезвость не сдалась ни к черту. Если уж умирать, то явно не в трезвом уме. Все ведь кончено. Реддл прав, это точка. Нет смысла продолжать отрицать, это было бы, пожалуй, даже унизительно. Вместо этого в ней как щелкнул переключатель. Ослабло натяжение нервов, ослабла невидимая удавка неопределенности на шее, выпустившая из легких усмешку. Злую, холодную, под стать тону: — На моей стороне стола нет острых приборов, — озвучила Агнес наконец вслух замеченную ранее причудливость сервировки. — Беспокоишься, как бы я тебе не навредила? Блюда все предусмотрены под использование ложек либо же вилок, не слишком пригодных для того, чтобы основательно всадить зубья кому-нибудь в тело. Если только не целить в глаз, а это можно было бы провернуть и ложкой при большом желании. Но так или иначе — никаких ножей в поле досягаемости. Реддл и бровью не повел. Ни резкая перемена в её тоне, ни это замечание его не смутили, наоборот, на губах наметилась улыбка, как будто он был доволен этим переломом беседы. Легче от этого не стало. Его улыбка, любая, всегда вызывала необъяснимое волнение. На интуитивном уровне. Что-то такое неестественное, точно приклеенное не к тому лицу или использованное не вполне им верно, как если бы весь ассортимент человеческих эмоций давался ему с едва уловимыми огрехами. Но по иронии — именно эта его вечно сдержанная мимика всех и завораживала. Может быть, как раз из своей искусственности. Выверенности. Чертов психопат… — Нет, — просто ответил он. — Как бы ты не навредила себе. И правда, наверное, нетрудно догадаться, насколько сильно она должна сейчас мечтать вскрыть себе вены чем угодно, хоть на вилку их намотать. Но ему какое дело? Нужна ему живой, чтобы выпытать детали её ремесла, утолить интерес до последней капли, а затем отсечь голову где-нибудь в Министерстве на глазах у всех? Агнес предпочла продолжить ужин. Неспешно, до необычайности спокойно. Если она уже ни на что повлиять не может, грех не довольствоваться последними благами жизни. Не в истерике же ей биться. Хотя хотелось. О, как же ей хотелось… — Значит, доужинаем, дообсуждаем все, что можно, а затем?.. — спросила она, после того как проглотила очередной кусок. Она уже даже не чувствовала вкуса. — Поведешь в Атриум? Казнь Жнеца в день рождения драгоценного лидера… я полагаю, общество будет в восторге. Это было даже облегчением в какой-то мере, так свободно об этом говорить. Как соскоблить с себя густой, прилипший намертво гипсовый слой маски, в которой она уже себя похоронила. Или так она себя успокаивала. В то время как сердце жалко скулило от перспективы того, о чем она говорила. Казнь. Руками Реддла. Какая трагедия, после всего, что между ними было… А он напомнил ей вдруг, наперекор её мыслям: — Я уже сказал тебе, что не собираюсь тебя убивать. «В ближайшее время». — Почему? — А почему должен? Он издевается? Абсурд лился рекой с самого же её пробуждения, но это всё уже перебор. Он ещё, может, по голове её погладит и отпустит на все четыре стороны? Реддл, кажется, взаправду развлекался. Черпал из ситуации удовольствие: — Потому что так было бы… правильно? Потому что так принято? — не слишком старательно изображал он задумчивость, оставляя тень усмешки в линии губ. — Мне казалось, мы достаточно друг друга знаем, чтобы ты понимала. Ни «правильно», ни «принято» никогда не были интересующими меня категориями. — Я предала тебя. — И мне, соответственно, следует испытывать трогательную боль предательства? Было бы неплохо. Это же было ключевым в каком-то смысле. Одним из. Уничтожить его строй, уничтожить его крестражи и главное — увидеть его взгляд, когда он осознает, что она предала его. Увидеть, какого оттенка был бы багрянец его глаз при ударе ножом в спину от той, кто была с ним рядом годами. Ей представлялось, что его ярость будет ей наградой, а по итогу… Ему настолько плевать. Невыносимое бездушное чудовище. И в нем она порой так упорно выискивала крупицы человечного?.. — Я был бы глупцом, если бы слепо верил в твою безоговорочную преданность, — добавил он, подкидывая ей дров в костер размышлений. — Учитывая все обстоятельства, при которых я взял тебя к себе. — Почему ты тогда поручал мне так много? Если никогда и не верил в безоговорочную преданность. В Министерстве за ней, верно, следили. Но до событий осени? По его словам выходит, что он не верил ей в принципе и тем не менее отправлял на задания так далеко, что контролировать её там было бы некому. Реддл посмотрел на неё так, что она не сомневалась — имел бы он привычку закатывать глаза, непременно закатил бы. Вместо этого лишь сообщил: — Ты неверно интерпретируешь мои слова. — Так объясни мне. Потому что я не понимаю. Тебя. Никогда не понимала, не понимаю и не пойму. У неё уже даже не громыхала в груди паника, отчаяние потеснилось обычным приземленным желанием разобраться. Реддл вздохнул, ненадолго отвел взгляд в сторону. Такой расслабленный, такой непринужденный. Её желание разодрать ему лицо в мясо так никуда и не делось — обострилось. — Кажется, мы никогда не обсуждали твой первый год пребывания в рядах моих слуг? Неожиданный вопрос оцарапал что-то на изнанке кожи. Ещё больше непонятное чувство заскребло, заскоблило кости, когда Реддл вернул к ней взгляд. Не обсуждали. Что там было обсуждать? — Ты и сама, должно быть, осознаешь, что изначально была не более чем неудобством. — Как он любезен. — Лишнее звено в моих планах, на которое кощунством было тратить время. — Он немного опустил голову, усмехаясь, как будто не верил, что правда спустя столько времени может открыто об этом говорить: — Сколько же раз я раздумывал над тем, что твоя смерть сделала бы существование проще… Безусловно, замаскированная под несчастный случай, чтобы не потерять лояльность Абрама… это не так уж важно. Её это даже не уязвляло. По правде, наоборот. Как-то странно грело кровь какое-то неуместное чувство упоения, оттого, что он в кои-то веки показывает свое лицо. И прежде не очень-то скрывал свою суть, но в этот момент это выходило на какой-то совершенно иной уровень. Хоть в чем-то была справедливость. Обнажалось этим вечером истинное нутро обоих, а не только её. Только вот, если Агнес была таким бременем, почему он не мог просто передать её кому-нибудь под опеку? Чтобы её учил и контролировал кто угодно другой из его своры головорезов, и не пришлось бы ему ни убивать, ни возиться. Она задавалась этим вопросом что тогда, что сейчас. Сейчас он наконец-то давал развернутый ответ. — Я напоминал себе, что из всего стоит извлекать пользу, — рассказывал он, и это всё звучало как какое-то крайне извращенное подобие исповеди. — Кроме того, я счел, что это могло быть интересно… Все мои приспешники приходили ко мне с целью, приходили за одним и тем же. Власть. Покровительство. Идеи. — Пусть его лицо оставалось хладнокровным, тон прямо-таки сочился издевательским пренебрежением ко всем этим бедолагам, что так тянулись к нему. — Ты же была чем-то… новым? — Словно и сам не был уверен, подходящее ли это слово. — Чистым листом. Занимательным казалось попробовать выяснить, что с этим можно сделать, насколько тебя нужно переломать, чтобы, вопреки любой логике, сделать из тебя лучшую среди всех прочих. Слушая, Агнес внутренне храбрилась, хотя с каждым словом её всё больше затягивало куда-то в топь. В родовое поместье Розье, в беспрестанное недоумение, персональные тренировки… занятия, беседы, касания. Которым, конечно, тоже нашлось объяснение: — А для этого требовалось взрастить в тебе преданность искусственно, раз уж она не подразумевалась изначально. На подсознательном уровне она всегда это понимала, пичкая себя всевозможными предположениями, все из которых сводились к одному: вся та показная участливость, обходительность, внимание — фальшь, имеющая конкретную цель. Ей просто было не понять, какую именно. Не до конца. Если уж она была для него объективно бесполезна… Даже когда осенью разговаривала с Серой дамой, снова ведь об этом рассуждала и заявляла мысленно, что он не обманывал её. Потому что ему незачем. Желание сделать из неё ручного бойца он и не скрывал никогда, но Агнес не осознавала, насколько тесно это переплетается с внебоевым их времяпровождением. Ей казалось, ему попросту скучно в стенах поместья. Всего лишь так совпало, что именно она была рядом, чтобы занять время. На деле? Каждое слово, каждое прикосновение, каждая сущая мелочь… всё — чтобы подпитать её зависимость, которая была бы заменой обычной верности, имеющейся у остальных. Когда прикасался к ней, делал это через силу? Думал, до чего же она пустая и безнадежная? Возвращался мыслями к тому, как славно было бы её просто убить? Всё на благо того, чтобы служила лучше. Делая ещё один глоток вина, Агнес смаковала понимание, что, сколько бы усилий он в неё ни вложил — и нервов, и времени, — это всё обернулось против него же. Реддл как раз, выдержав некоторую паузу, переходил именно к этой части увлекательной истории: — Наивно было бы не допускать возможной осечки, — признал он. — Последствия должны были однажды себя явить, разве что я предполагал, что «взрыв» произойдет после того инцидента с Драко. Инцидента? «Инцидента», он это серьезно? Линия её губ чуть искривилась. — Это было, разумеется, в чем-то рискованным шагом. Либо ты взбунтовалась бы наконец, либо это стало бы последней чертой, за которой уже не осталось бы никакой тяги к прошлой жизни. — Он хмыкнул, отпил вина. — И учитывая твое, скажем, нестандартное поведение в тот период, я ошибочно положился тогда на второй вариант. Как это неожиданно тактично, назвать её поиск утешения в нем, в виновнике всех бед, «нестандартным поведением». Но, если вычленять суть, последние четыре года он все же… доверял? Пусть и не в привычном понимании, видимо, оставляя пространство для внезапных маневров, не упуская из внимания её изначальное к нему отношение… если бы она изначально строила из себя фанатичку, благоговеющую перед его безумным гением, сейчас бы не проиграла так позорно? Верил бы он её преданности всецело, без оговорок? Так или иначе — всё равно до сей поры доверял, в достаточной мере, и слышать это всё странно до жути. — Оказалось, что напрасно. — Он слегка махнул рукой, указывая на зал, но подразумевая все это положение вещей. — Оказалось, у тех событий был всего лишь отсроченный эффект. Он не прав, на самом-то деле. Он ошибся не в этом. Или не совсем в этом. На тот момент Агнес действительно перемололо так, что ни о каком бунте не могло быть и речи. Проще было уже похоронить в себе большинство из того, что связывало её с прошлой жизнью — и это был, наверное, взаправду переломный момент. Агнес взаправду смирилась. Была убеждена, что из этого омута ей не выбраться, только служить, служить, служить ему до конца своих дней, как бы ни претило и как бы ни хотелось повеситься на ближайшей люстре. В чем он ошибся, так это в том, что отпустил её. Потому что тогда случился храм среди горного хребта. Случились драконы на расписных стенах, случился какой-то китайский служитель со своим «всё когда-нибудь разрушится». В существовании чего Агнес все еще сомневалась — учитывая, как страдала в тот туманный эпизод жизни лихорадкой, — но тогда-то и запустились наконец проржавевшие шестеренки. И тогда уже Агнес будто выкарабкалась потихоньку из трясины. Проснулась. Но проснулась не та беспомощная девочка, похороненная в прошлом. Нечто более жуткое: из-под обломков прежней себя, из-под пластов новой. Чудовище, жаждущее приблизить это «когда-нибудь разрушится» как можно сильнее и потому не менее, чем Реддл, безжалостное. Проснулся Жнец. Картина становилась намного яснее, если на неё оглядываться спустя столько времени, ещё и после этого премилого реддловского рассказа о его стороне видения. И Агнес всё переваривала услышанное и осмысленное, скрепляла вместе, всё смотрела в одну точку… Тишина, отдающая прогорклым послевкусием, затянулась. — Неужели никаких комментариев? Только после его вопроса Агнес обнаружила, что за последние несколько минут не сказала ни слова — редкостный для неё феномен. Слишком уж увлеклась. Мыслями, тяжесть которых тянула на дно. Его голосом, который даже при таком содержании его речи гипнотизировал. Хотелось слушать и слушать. — Есть один, — призналась она. Реддл слегка приподнял брови, без слов призывая озвучить. «Комментарий», будто бы равнодушный, зато чрезвычайно лаконичный и емкий: — Какой же ты все-таки мудак. Не то чтобы это новость, но до чего же приятно наконец произнести это вслух спустя девять лет… Уж после того, как Агнес убила минимум дюжину его подданных и подняла против него на бунт целые британские острова, едва ли какие-то её словесные оскорбления могут вывести его из себя. И он действительно лишь немного дернул уголком губ либо в усмешке, либо в абсолютном безразличии, пренебрежении, когда подносил снова ко рту бокал. — Я всё одного не пойму… — решила она всё-таки дополнить свой комментарий, задумчиво водя пальцами по ножке своего бокала. Чересчур тонкой, пожалуй. Если даже ударить о край стола, всего лишь отколется. Оружия не выйдет. — Раз всё так вышло с «чистым листом», разве тебе не хотелось бы именно что уничтожить не оправдавший надежд черновик? — Я не говорил, что ты не оправдала надежд. — Он объяснял ей всё так терпеливо, будто они взаправду были у неё в поместье, и он посвящал её в детали боевого искусства. Только ещё и с усмешкой, непонятно, иронической или нет: — Напротив, превзошла любые ожидания. Пожалуй, я был бы даже несколько разочарован, окажись под маской Жнеца не ты. Что, добавило остроты их отношениям? Играть в противостояние явно куда приятнее не с анонимным, не факт что вовсе хорошо знакомым лицом, а с девушкой, которую в любой момент можешь ещё и прижать к стенке — в обоих смыслах. И фигуральном, и буквальном… — А во-вторых, — не дал он её мыслям разгуляться, возвращая к теме. — Можешь считать меня консерватором… Я долго привыкаю к новому, однако, если всё же не посчастливилось, крайне неохотно с этим расстаюсь. Нормальные люди называют это привязанностью, к его сведению. А из его уст… всего-навсего говорил о какой-то вещице в его распоряжении. Может ли он вообще правда быть привязан? Если чувствовать не умеет? Агнес не знала, как устроен его мозг, и не уверена, что хотела бы знать. Весь тот его рассказ оставил такой осадок, будто ни одна из его лестных фраз и ни один из моментов какой-никакой близости в прошлом, включая поцелуи, не имел ни толики искренности. Сплошь манипуляции, вынужденная мера и не более того. Но из-за этих вынужденных мер Агнес же и заполняла его существование больше, чем кто бы то ни было. Его дни, его мысли, пока обдумывал, как перестроить её личность и как её вкроить в свои планы. Она первая — из тех, что всё ещё живы, — кого он вообще увидел сразу после воскрешения, и с того дня не было ни недели, не считая её странствований и недавних пыток, когда бы она не появлялась рядом с ним. В какой-то момент его гениальный план явно занесло не туда, это ведь уже не похоже на обычную привычку. Он её, ту, что была изначально всего лишь «неудобством», готов был теперь своего рода помиловать негласно за целый ряд тяжких преступлений. Только бы продолжать держать её подле себя. — Ты обещал перед всем обществом, что найдешь Жнеца, — напомнила она. — Отомстишь ему за павших волшебников. Агнес ту великолепную речь помнила едва не наизусть. И о дешевых уловках трусливого везунчика-Жнеца, и о том, что преступнику не стоит ждать милосердной казни. А Темный Лорд ведь держит свое слово? — О, не переживай на этот счёт, — одним только безразличным тоном он будто отмахнулся. — Жнец будет казнен. Мучительно, показательно, в назидание остальным. Как и было обещано. Агнес свела непонимающе брови. Потребовалось несколько секунд, чтобы обдумать. Тот факт, что он?.. Нет. Только не этот вариант. Её не устраивало, не устраивало, это же… — Есть в этом даже доля трагизма… — Реддл и не старался играть ни капли сочувствия. Забавлялся. — После всех твоих стараний твое имя даже не будет вписано в магическую историю. Зато будет вписано чужое? Агнес правильно поняла? Имя любого, кто подойдет, на кого можно всё скинуть, всё её, всё, ради чего она убивалась, все её достижения. Скинуть и убить этого крайнего, не оставив возможности рассказать людям правду. Никто, кроме Реддла, не будет знать. Знал Снейп. И умер. Знал Уизли. Умер. Знает брахман, но что ему этот Жнец? Это его не касалось. Только Агнес и Том Реддл. Разделят тайну о Жнеце. — Я не собираюсь молчать, — заявила она, кажется, даже не поразмыслив толком, лишь безнадежно желая досадить ему. — Если хочешь сохранить тайну о том, что твоя подопечная оказалась предательницей, убил бы меня лучше сейчас. Если у неё чудом появится хоть шанс нанести таким образом царапину — очередную — его авторитету, она из кожи вон вылезет, чтобы… Реддл просто хмыкнул. Даже не покоробленный. Ничуть. Зачем-то он поднялся из-за стола, и Агнес постаралась игнорировать то, как сжало тревогой нутро. Будто этот стол был единственным ограждением между ними. Иллюзией безопасности. — Вероятно, ты не в полной мере осознаешь… У неё нервы тянулись всё больше в тугую, дребезжащую тетиву от каждого его неторопливого шага. К ней. В то время как он еще и разъяснял, каждым словом — как гвоздем в крышку гроба: — Ты не покинешь пределы этого дома. Не заговоришь больше ни с одним человеком, кроме меня. Ему недостаточно было подойти к ней, он оказался за ней, за её спиной, но она до последнего делала вид, что это нисколько её не тревожит. Смотря равнодушно перед собой, пила вино, как ни в чем не бывало. Даже когда он наклонился к ней. Уперся рукой в стол и приблизился к её уху, чтобы добить размеренным и вкрадчивым: — Будешь сидеть здесь и наблюдать, как строится мир, который ты так старалась разрушить. Как она ненавидела себя за эти проклятые неуместные мурашки от его голоса, пробежавшиеся по коже холодком, под кожей — жаром. И это сердце, больно сжавшееся от того, что он говорил. Этот Том Реддл… с которым ей быть здесь. Узницей без права уйти. Пока ему не надоест. Никто даже не узнает, где она, если он того не захочет. Будет просто держать её, как зверушку на привязи, чтобы развлекала и радовала глаз, в то время как для мира она больше не будет существовать. Ни как Агнес Розье, ни как Жнец. Все заслуги Жнеца уйдут сперва случайному человеку, а после — в никуда. Канут в небытие. Агнес в один глоток допила остатки вина со дна бокала. Опустошила его залпом. И резким ударом прихлопнула этот бокал о стол, разбивая на осколки, достаточно крупные, чтобы схватить один из них. Колотое стекло тут же порезало ладонь и пальцы, но Агнес не выпустила, сжала крепко, стремительно поднимаясь на ноги и разворачиваясь с единственным намерением… Всё это за секунду. И разбить, и встать, и повернуться. Мигом. На всё — секунда, за которую могло всё решиться. Не решилось. Не успела. Реддл перехватил её руку на полпути к его горлу. Впечатал Агнес в стол, с такой силой, что громыхнула посуда. Стул опрокинулся, Реддл оттолкнул его ногой, чтобы приблизиться ещё больше. Вплотную. Всем телом прижать её к ребру стола, обездвиживая. Другая её рука метнулась в попытке его ударить, он и её удержал, не позволяя. Но даже пригвожденная, даже понимающая неравенство сил, Агнес все равно не выпускала из пальцев осколок, рассекающий кожу ладони. Кровь уже стекала полосой от её разрезанной ладони вниз, на его пальцы, окольцовывающие запястье мертвенной хваткой. Такой, что не сдвинуть ни на дюйм, как бы ни старалась, а она старалась так, что объяла уже руку мелкая дрожь от напряжения. Мышцы плеча и предплечья протестовали. — Не глупи, — уничтожал Реддл её ледяным взглядом. — Бросай. Агнес толком даже не чувствовала боли. Ладонь, верно, полыхала, но это казалось ничем в сравнении с недавними пытками Круциатусом и особенно в сравнении с тем, как распарывало изнутри грудную клетку бессилием. — Агнесса. Она как будто была уже не здесь. Сознанием — в будущих часах, днях, неделях, может быть, годах заточения. Господство Темного Лорда не построится за месяцы. А Агнес не сомневалась, что он захочет, чтобы она не упустила ни одну из его побед. Что-то надорвалось в ней всё же. Треснуло. Пальцы разжались. Осколок выпал, исчезнув вне поля зрения, но Реддл её не отпустил. Только немного ослабил хватку, что позволило ей наконец приблизить руку к нему. К его лицу. Не чтобы ударить. Может, и походило бы на пощечину — не будь движение нарочито замедленным, ломаным, имеющим другую цель. Агнес всего-навсего провела окровавленной ладонью по его тошнотворно идеальным чертам, желая разрушить безупречность образа. Растянула этот красный след на его скуле, заострившейся от сжатой челюсти, и на губах частично, и оставила бы больше кровавых пятен, намного больше, если бы он не дернул головой, сразу же скидывая с себя этот немыслимой наглости жест. Ему бы её на ошметки разорвать, но Агнес не жалела. Такой вид ему шел куда больше. Кровь на нём — как идеально пошитый под него костюм. Аксессуар в тон её наряду. В тон его глазам, в которых — сам Ад. Этот злой, темный, не менее дикий взгляд, чем у неё, препарировал её живьем, и в то же время в красных радужках — издевка. Ему пришлось облизнуть губы, чтобы убрать с них её кровь и затем протянуть: — Какой изумительный контраст с временами, когда ты не смела и слова поперек сказать… — Я и тогда мечтала вскрыть тебе горло. — Не сомневаюсь. Он немного наклонился к ней, к её лицу, и Агнес затаила дыхание. По его ухмылке, абсолютно циничной, она уже заранее понимала, чем он намерен по ней пройтись. — Об этом же, я полагаю, мечтала в моей спальне? Так не похоже на него, так грязно, низменно, но так это вписывалось, так безупречно ложилось в происходящее безумие, обретающее всё новые грани. Он мог говорить даже не о самой близости — о том, как она целовала его уже после. Да. Да, он и представить себе не мог, насколько сильно она об этом грезила в тот момент. У неё — какое же гадство! — слишком пересохло во рту, чтобы заявить ему это в лицо. Из-за его наглого тона, из-за того, что он всё ещё прижимал её всем телом к столу. Из-за мысли, что его слова, вопреки атрофированному у Агнес чувству стыда, взаправду уязвили, ведь как бы она ни ненавидела его, она все равно допустила это. Всё равно отдалась ему. — Ты уже в тот момент знал, что я Жнец? — спросила она с напускным высокомерием. Как будто её ничего из этого не трогало. Никак не коробило положение тесно соприкасающихся тел. Его, кажется, тоже совершенно ничего не смущало: — Скажем, был уверен на процентов… семьдесят? — Он немного склонил голову вбок, рассматривая её. — Может быть, больше. Или меньше. Немного. Всё же безукоризненность твоей памяти вызывала вопросы… — Его губы изогнулись. — И по-прежнему вызывает, но у нас теперь будет море времени, чтобы всё выяснить, не так ли? Обойдется. Агнес не собирается утолять его любопытство, не собирается идти на поводу ни в чем. Станет самой бесполезной, самой бессмысленной игрушкой в его руках, чтобы ему ничего не оставалось, кроме как от нее избавиться. Но для начала — надо хотя бы выбраться, выпутаться из ловушки, и она дернулась в попытке толкнуть его от себя. Он и двинуться не дал. Ребро стола впилось в поясницу еще больнее. Её тело уже горело. Жарко до невозможности. От глухой злости, от желания оттолкнуть, ударить, убить, от этой близости, практически интимной, с которой Агнес ничего не могла поделать. Его пальцы на её запястье разве что совсем немного съехали, размазывая по белоснежной коже её же кровь, что привлекло его внимание. Его взгляд сместился выше. К ране. К кровавому слою разводов, за которым проглядывалась злополучная белая полоса, и последовал закономерный вопрос. — Откуда на самом деле шрам? Сдерзить бы, или попытаться ударить, или что угодно ещё сделать, но конкретно на этот вопрос ей, может быть, даже хотелось ответить. Её губы на секунду дрогнули, чтобы затем сложиться в кривую улыбку. — Беллатриса, — достаточно лишь одного слова. — Беллатриса… — повторил он, растягивая это имя, как будто оно оживляло перед ним какие-то картины. Вторая его рука схватила её за подбородок, заставляя смотреть ему ровно в глаза. — И как, понравилось пытать милую кузину? — Не трогай меня. Её тон, будь облит хоть галлонами яда, на него ни малейшего эффекта не оказывал. Он не убрал руку. Ожидал её ответа, испытующе глядя на неё, давая понять, что у нее нет никакого выбора. — Я не страдаю садизмом, — прошипела она, все еще стараясь ускользнуть от хватки его пальцев. — О, неужели? Потому что мне представляется, что ты вполне наслаждалась. И пытками, и убийствами всех тех людей. Местью. Славой. Властью. Это ведь дарует ощущение контроля, верно? Это пьянит. Агнес смотрела на него с каким-то оттеночным ужасом. По большей части из-за того, что его слова как будто голыми руками вытаскивали наружу всю ту гниль, что в ней копилась. Она не станет это признавать. — Ты болен, — получилось сказать лишь шепотом, в её застывших глазах — словно неверие. — Как же ты болен… На голову. Совершенно непоправимо. Реддл только рассмеялся. — Ах, как досадна, оказывается, невзаимность чувств, — очевидно глумился он, с какой-то жестокой нежностью проводя большим пальцем по линии её челюсти. — Я ведь по-настоящему тобой восхищен. Настолько, что, признаюсь, какая-то часть меня даже хотела бы спустить тебе всё с рук. — Его взгляд, изучающий её лицо, спустился к её губам, и тело прошибло новой волной удушливого жара. — Но учитывая, сколько неприятностей ты мне доставила, смею заявить, это было бы не вполне справедливо? Ход событий, чересчур стремительный, не оставлял надежд хоть во что-то вникнуть. Всего миг, и вот Реддл уже схватил её за локоть, потащил куда-то, прочь из зала. От неожиданности Агнес едва не запуталась в собственных ногах, кое-как поспевая — его шаг быстрый, широкий, ей за ним не угнаться, но ему плевать, как и плевать на её жалкие попытки второй рукой отодрать от своего локтя его пальцы, вцепившиеся железным капканом. Каблуки вынужденно слетели с ног, потерялись на пути, Реддл и на это внимание не обратил, без особых усилий продолжая тянуть её, теперь уже босую и всё так же тщетно сопротивляющуюся, по своему дому. К лестнице. Агнес мельком предположила, что он швырнет её куда-нибудь в подвал — закончилось его милосердие с гостевой спальней, — но он повел её наверх. Вверх и вверх по ступеням. Из-за длинного подола Агнес споткнулась, дважды, практически всем весом оттого на нем повиснув. Реддл оба раза запросто удержал её на ногах, заставляя идти дальше. И вновь ступени, вновь… третий этаж? Коридор, из которого она не могла выбраться где-то вечность. Агнес еле успела что-либо осознать, когда они уже оказались около все той же гостевой, дверь которой Реддл распахнул на ходу магией, а затем грубо втянул Агнес за талию внутрь. Стоило ему наконец отпустить её в пределах комнаты, Агнес мгновенно отпрянула от него на несколько шагов, выдерживая дистанцию. Он откровенно пугал её в этот момент. Не когда она попыталась полоснуть по нему осколком, а сейчас, и она смотрела на него, стараясь отдышаться, даже не моргала, ждала, не понимая… Реддл поднял палочку, и ей сперва показалось, что на неё, но нет. На шкаф — позади неё. Тот, что она ранее пыталась безрезультатно открыть. Прокрутилась сама по себе ручка. Открылась зловеще медленно дверца. Разом повело в спальне холодом. Неестественным, колючим, практически заставляющим поежиться. Будто распахнули настежь окна, впуская всю мертвенность ледяного воздуха с улицы. Несуразная первая мысль — дементор?.. Дементора в шкафу не спрячешь. Нет. Нечто другое. Это нечто явилось из шкафа бесформенной тьмой и остановилось прямо перед Агнес. Ворох темных пятен крутился, переплетался гадким клубком образов, выбирая… Какую принять форму. Что явно вызывало у Реддла, наблюдающего за этим у дверей, какой-то патологический интерес: он не сводил с боггарта взгляда. В то время как её взгляд, растерянный и к происходящему абсолютно не готовый, метался от Реддла к… Агнес как ошпарило, стоило увидеть, во что превратилась расплывчатая субстанция. Помимо неё и Реддла в комнате появился третий. Боггарт вытянулся в высокий рост, обрел силуэт, и конечности, и лицо, и безжизненные серые глаза. И платинового цвета волосы. Агнес отшатнулась. Её взгляд в панике кинулся обратно к Реддлу, что только приподнял уголок губ. — Спокойной ночи, Агнесса, — сказал он, делая расслабленный шаг спиной к двери. — Развлекайся. Он просто покинул комнату. Оставил её. Здесь, с этим… Нет, Агнес не вынесет, ни минуты не выдержит, от её рассудка ни куска не останется. Она бросилась тут же к дверям. Едва в них не влетела, потому что они, конечно, захлопнулись. Прямо перед ней. У неё мозг — и гордость, и здравый смысл — отключился начисто, она бессознательно задергала ручку, затем так и вовсе застучала по дереву ладонями, включая раненую, стучала, крича через дверь: — Вернись! Вернись, ты, сволочь! Вернись! Вернись и пытай сам! Ублюдок! Как бы она ни надрывалась, этим она только подтверждала, что он выбрал лучшую тропу истязания. Выбрал то, что для неё хуже физических пыток. Увидеть его. Услышать… нет, нет, боггарты же не могут разговаривать?.. Если она закроет глаза, удастся же делать вид, что нет здесь никого? Агнес не помнила. Не уверена. Пожалуйста? — Так, так, так… — вдребезги разбил надежды болезненно знакомый голос за спиной. Агнес прекратила ломиться в дверь. Замерла, как и её взгляд — отчужденный, застывший, смотрящий перед собой. Несколько секунд она так и стояла, не в силах посмотреть на него, но затем заставила себя. Медленно до крайности. Обернуться — к восемнадцатилетнему Драко, крутящему от скуки в пальцах несуществующую уже палочку, настолько боггарт детализировал образ. Он будто живой. И не живой. Живой мертвец. Эта серая кожа покойника и эта помутневшая роговица глаз… Голос, совсем как настоящий: — Похоже, всем было бы намного, намного лучше, если бы ты когда-то просто пустила Аваду Кедавру в свой висок… Агнес через силу вскинула подбородок, встречая свой же страх с деланной надменностью, будто не умирала в этот момент внутри себя от ужаса — наверняка досыта напитывая боггарта эмоциями. Знала, чем он закончит свои слова, знала, ведь это же часть её подсознания. Знала и всё равно против воли содрогнулась, когда он полоснул по ней окончанием фразы: — А не в меня.