Глава XXXII

Раннее утро расстелило над горной рекой туман, ещё не успевший растаять, но уже и не настолько густой, чтобы ничего не разглядеть. Не прятал и не перекрывал дракона, чья аквамариновая чешуя блестела в воде, когда длинное, узкое тело то появлялось над поверхностью, то ныряло обратно. Можно бы спутать с морским змеем, если бы не крылья — на деле это, конечно, всего лишь речной дракон. Агнес видела похожего в китайском храме больше года назад, но тот сиял, плескаясь в бассейне, и был стократно меньше. Знала бы она тогда, что лицезрение драконов в реальных их, исполинских размерах станет для неё обыденностью… И всё равно засматривалась. Сколько бы уже ни наблюдала их в небе, в горах, в водоемах — каждый раз как первый. Очарованная, она даже забыла на секунду, что тоже находится в той же реке. На более чем безопасном от дракона расстоянии, но от температуры этой воды уже начинали неметь, покалывать конечности. Нырнув ещё пару раз напоследок, она поплыла к берегу. Там уже давно ждал, пока она наиграется, Уизли. Сидел на траве, расположив локти на полусогнутых коленях, и наблюдал, как она выходит из воды — в его же футболке, которую она с его разрешения стащила из его сундука. — Удивительный ты человек, Розье, — заявил он, пока она непринужденно приближалась к нему, босая и насквозь мокрая. — Да, немного. Спасибо, что заметил. Прохладный воздух окружал без того промерзшее до костей тело, вползал под липнущую к телу влажную ткань. Прежде чем её начало бы трясти, Уизли милосердно кинул ей заранее припасенное полотенце, а вместе с тем и палочку, чтобы либо высушилась, либо наложила согревающие чары. — Утро, начало апреля и горная река, которая не бывает теплой примерно никогда, — перечислял он, пока она куталась в полотенце. — Почему не дождаться хотя бы мая? Потому что доживать до мая у Агнес в планах пока нет. Это все равно мелочь. Когда она готовилась стать Жнецом, закалялась максимально, потому что обучиться немагическому бою не получилось бы, просто выучив перечень приемов. Поэтому, если садху мучил её разум, то другие мучили тело, прививали чувство баланса, дисциплину и выносливость абсолютно дикими — для Агнес того времени — способами. И всё в помойку. От и до, всё впустую. После её-то заточения, где она несколько месяцев пробыла комнатным цветком у Реддла… Оттого еще прискорбнее, что настолько быстро все покатилось в тартарары, она даже во вкус не успела войти и основательно попользоваться арсеналом навыков. Теперь уже и не понадобится. Но поплавать в ледяной воде ни свет ни заря она захотела не из чувства ностальгии. Из-за очередного кошмара, оскверняющего ей сознание его присутствием, его касаниями, его над ней властью. Зудело навязчивое желание содрать это всё с себя лютым холодом, смыть досконально, а слабенький напор в душевых годится только для восполнения базовых нужд. К тому же, само это место… искупаться в укрытой туманом реке, среди высоченных гор, пока неподалеку плещется дракон, было сродни тому, чтобы искупаться в самом воплощении свободы. После снов с ним, синонимом не-свободы, — это было нужно как воздух. Не став пока высушивать волосы, Агнес просто села на траву левее от Уизли и смотрела на этот пейзаж — на серо-розоватое небо, на ещё одного дракона, пересекающего вдали расстояние от одной вершины до другой. Оттого она не заметила, как соскользнула с правой руки ткань полотенца. Осознала, только когда почувствовала касание: Уизли, это заметивший — заметивший её предплечье — аккуратно к ней прикоснулся, чтобы чуть повернуть её руку и взглянуть получше. На косой шрам вдоль вен. — Розье… — вопросительно начал он, Агнес его осекла: — Не трогай. И одернула руку. Чересчур резко, в тон голосу. Всё её левое предплечье — на котором она уже не носила бинты, — представляло собой один сплошной уродливый шрам от ожогов, а его внимание привлекла ничтожная полоса, которую она зимой еле-еле оставила, пока другая рука уже выплескивала кровь. Тебя и в люди-то нельзя выпускать. Говорил тогда, уже очень давно, Уизли. Не-Уизли. Не тот, что сидел рядом. Шепот в голове, подцепив иголкой её мелькнувшие совсем недавно мысли, вплел их в ту далекую картину, сшил вместе со всеми теми же словами, что заставили её вскрыться: И месяца не прошло, ты уже облажалась. Ради чего всё?.. Замечательно. Плавание в ледяной воде оказалось напрасным. Агнес потерла с нажимом висок, пытаясь прогнать невовремя воскреснувший голос. Иногда такой реальный, такой настоящий, будто с ней правда говорил Драко, или Эван, или кто это, будучи живым, совсем близко. Вроде и притупила его сейчас опять, но эмоции опять свербели, мерзопакостные, как рассыпанный прямо под кожей песок — сколько ни выскабливай, не вычистишь. Не избавишься от воспоминаний, которые снова обрели цвет и от которых захотелось зажмуриться, а ещё лучше станком выпилить это всё из черепа. Вместо этого она, рассматривая свой же шрам от пореза — этот обычно розоватый рубец, от холодной воды теперь обретший временно синеватый оттенок — зачем-то отшутилась: — Это пустяк. Просто оказалось, что Реддл знает толк в подарках себе на день рождения. Что может быть лучше, чем сокрушенная им предательница, жмущаяся в угол, пока ей дерут рассудок призраки мрачного — из-за него же — прошлого? Стоит отдать ему должное, он хотя бы не устроил себе из этого спектакль. Удалился, закоренелый джентльмен. Агнес понадеялась, что по тону Уизли поймет, что это не та тема, которую она хотела бы обсуждать. Но он не отстал. — Что он?.. — Уизли, хватит. Что ты все в душу мне залезть пытаешься? — Вспомнить только ту их недо-ссору, когда ему понадобилась затронуть Драко. — Не знала бы я, что ты такой добропорядочный, сочла бы, что пытаешься затащить меня в постель. — Она отвернулась к реке, с ядом усмехнулась: — Или, может, это как раз многое бы и объяснило? Других причин она в упор не видела. Незачем больше мужчине так обхаживать женщину. И куртку даст, и футболку, и весь из себя и защитник, и утешитель. Её это недоумение гложило уже очень давно, копилось и только сейчас вылилось через край, потому что её уязвляло. Ей это чуждо, а в этот момент, из-за упомянутых шрамов, из-за накативших воспоминаний, она была ещё уязвимее, чем всегда. — Вот сейчас, не будь ты женщиной, втащить бы тебе. Но сойдемся на том, что ты в реке себе просто мозг отморозила. Ладно, может, Агнес погорячилась. Такими комплиментами мало кто додумался бы соблазнять кого бы то ни было. — Кто тебе в голову эту дурь вложил? — докинул он. — Какую именно? — Кто тебе сказал, что все вокруг тебя именно… хотят? Высокая самооценка — это хорошо, но не настолько. «Самооценка». Агнес тихо рассмеялась, опустив голову. Можно пересчитать по пальцам мужчин в её окружении — что не приходились бы ей родственниками, — кто не проявлял бы сомнительных знаков внимания. Типичная участь единственной или почти единственной девушки в мужском коллективе — терпеть от Пожирателей намеки, шуточки, пошлые издевки. С первого же года её службы, она и повзрослеть-то тогда ещё толком не успела. — Знаешь Роули? — спросила Агнес вдруг, прежде чем подумала, но на Уизли не смотрела, поправляя на плечах полотенце. — Пожиратель Смерти. На мое восемнадцатилетие обезоружил меня, наложил Силенцио и не выпускал из библиотеки в моем же доме. Она чувствовала взгляд Уизли, но своим с ним не встречалась, наблюдая за природой, нарушающей повисшую тишину. Шум воды, травяной шелест, трель птиц и далекий клекот драконов. Наконец, Уизли неуверенно уточнил: — Он успел?.. — Нет. — Агнес повернула голову, заглядывая Уизли в глаза. — Я забила его до полусмерти книгой. Почему-то оказалось очень легко ему это выкладывать. Про Реддла, про Драко — тяжело, слова застревали в груди комком, но хотя бы часть другой, менее личной гнили отскоблить… — Из недавнего — пристал француз, пока я была в цепях. От воспоминаний о его худощавом теле, возбужденно прижимающемся к её, в глотке встала тошнота, но Агнес не подала виду: — Пришлось проломить ему череп ногой. Вдобавок нередкие стычки за рубежом, потому что люди как мухи липнут к молодым женщинам, путешествующим в одиночку. Иногда в этом была польза, когда ей самой хотелось отвлечься. Даже если не помогало. Но по большей части — это всё до ужаса утомительно. Агнес бы не удивилась, если бы и некоторые орденовцы считали, что между ней и Уизли что-то есть. — La dracu, Розье. — Что? — Паршиво, говорю. Но по крайней мере могу тебя заверить, что я точно отношусь тебе только как к другу. Как к кому, он сказал? Другу? Агнес приподняла брови. Отвела снова глаза, немного потерянные, к реке. На грудную клетку наступило какое-то давящее, теснящее ребро чувство. Неприятия, наверное, потому что как-то оно всё… Они друзья? Специфично он себе друзей выбирает. Очень. Мерлин милостивый, какой чудак… Неловкость теперь била рекорды, непонятно, что говорить. Но ей стало полегче. Возможно, стоило бы извиниться за свой выпад в его сторону, совершенно беспочвенный — просто выпустила шипы, как всегда. Рефлекс на неудобную тему. Извинения, конечно, не получились. Агнес решила лучше переменить тему. Оттянув прилипшую к животу и груди мокрую ткань футболки, что была в несколько раз больше неё, поделилась: — Я думаю выбраться в город. Понабрать себе что-нибудь из нормальной одежды. — У Ордена и так мало средств, — напомнил он, от скуки ломая в пальцах маленькие сухие ветки, подобранные рядом с травы. — А на что мне, по-твоему, мантия-невидимка?.. Вряд ли Снейп предполагал, что этот переданный ей дар она будет использовать таким образом, но как еще… — Розье, — со вздохом. — Одна вещь из одного магазина, другая из другого… Не обеднеют. — Ты точно росла аристократкой, а не беспризорницей? — Иди ты. Можно подумать, пара-тройка краж — страшнее, чем все другие её грехи. Агнес пусть и заделалась осенью в карателя, это не значило, что это превращало её в тот самый подвид убийц, что следуют исключительно высоким принципам, как во всяких преисполненных патетикой книжках. Если была возможность не нищенствовать, она за неё ухватится. Возьмет всё, что жизнь даёт, как минимум чтобы хоть так компенсировать, как эта самая жизнь проехалась по ней. Несмотря на препирательство, атмосфера окончательно разрядилась — взгляды, которыми они обменялись, сквозили усмешкой. — Это все суровое пожирательское воспитание, — добавила она, будто оправдывалась. — Да-да. Как там Крауч поживает, интересно… Главный её «воспитатель». Прошло уже почти две недели с момента её побега. Было бы славно, если бы Реддл решил, что Агнес уже покончила с собой и не гонял Крауча в её поисках. Не гонял никого вообще. Без их с Ноттом клеймен, если никто по неосторожности или целенаправленно не выдаст базу Ордена, искать можно ещё очень и очень долго. Месяцами или больше. Всё же слишком неправдоподобна версия, будто после событий в лабораториях орденовцы незаметно пересекли целую горстку стран, находящихся под антитрансгрессионной блокадой, и засели именно в румынском драконоведческом заповеднике. Логичнее искать в Великобритании, но там ведь не найдет. Потом перейдет на Францию, на близлежащие страны… Неужели станет переворачивать всю Европу? Неужели правда будет вкладывать в это столько времени и ресурсов? А если нет? Если увлекся своими научными и завоевательскими похождениями, и ему не до того? Непонятное, нелогичное чувство, но от такого расклада тоже не по себе. Агнес не спит ночами, боясь, что он в любой момент может за ней явиться, никак не избавится от мыслей о нем, каждый прожитый день кажется непозволительным, неоправданным риском, и если всё это не имело оснований, и ему всё равно… Что ж, лучшее решение, чтобы не тяготиться ни первым, ни вторым вариантом — убиться, но у Агнес вон, уже целый список дел перед смертью. Искупаться в горной реке неподалеку от дракона — выполнено. Дальше — обновить гардероб, чтобы хотя бы немного побыть человеком со своими вещами, а не «нуждающейся». Напоследок — убить престарелого аврора в отставке, убившего её преступника-брата. Столько причин не умирать, прямо-таки глаза разбегаются. Единственно важной была третья причина, очевидно, но Агнес пока не рисковала предпринимать какие-либо меры в отношении Грюма. Наиболее разумно избавиться от него прямо перед своей собственной смертью, потому что Агнес не сможет после этого смотреть Уизли в глаза. Это ведь он её привёл в Орден, а она отплатит… этим. Поэтому сначала смерть Грюма, потом сразу собственная смерть, но сперва ей нужно дождаться отряд из Дании. Агнес не успокоится — и не упокоится соответственно — если не узнает, найдет ли Орден способ добраться до чаши и смогут ли орденовцы уничтожить ещё хоть один кусок реддловской души. Вот будет известно точное «да» или точное «нет»… тогда можно бы и закругляться… *** — Ну что, господа и дамы, — подытожил Нотт. Сидел за столом в зале собраний, демонстративно-расслабленно откинувшись на спинку стула, и крутил в пальцах карандаш. — Похоже, мы в пролете. В Дании они пробыли около пары недель и вернулись ни с чем. Никакой информации. Все хоть сколько-нибудь осведомленные местные убеждены, что это не более чем ходящий среди волшебников миф. Этого стоило ожидать, потому что, конечно, всё не могло быть так просто. Ублюдок основательно подчистил все следы. Чарли не удивится, если тот позаботился о том, чтобы ему одному во всем мире было известно, как попасть в гребаный трюм гребаного корабля в обход морского чудища. — Но это ведь был не единственный наш вариант, так? — нарушила Роза Целлер тишину. Самая юная из присутствующих, девчонка девятнадцати лет и потому, возможно, пока еще самая оптимистка. Все взгляды обратились к ней, и она немного стушевалась, убрала с плеча карамельного цвета пряди, пряча за этим неловкость. — Ну, мы же искали способ переместиться в трюм, чтобы не пересекаться со змеем. Но если все-таки рискнуть?.. Нас много, и у нас есть палочки… и взрывчатка… Розье, сидевшая за столом рядом с Чарли — вернее, полулежавшая на сложенных перед собой локтях, — при слове «взрывчатка» подняла голову, наконец вовлекаясь в разговор. А Чарли уже был уверен, что ещё немного, и она засопит. Улеглась головой на стол в тот же момент, как стало ясно, что орденовцы ничего не добыли, так и лежала в ореоле густых темных локонов, закрывающих лицо — хрен разберешь, спит или просто пытается пережить очередное безнадежное собрание. Ночью, наверное, опять донимали паскудные сны. Чарли не представлял, что ей снилось, но доходило до того, что на днях она выключилась в его комнате, когда они сидели-болтали у него. Расталкивать её он не стал, решил дать выспаться, поэтому невольно стал свидетелем того, как она то хмурится во сне, то вздрагивает, сильно, всем телом, то просто чуть подрагивают пальцы, как при нервном тике. Чарли не был уверен, дело было именно во снах или это, может… как оно там? На базах иногда звучало, среди маглорожденных особенно часто. Пост-травма. Какой-то синдром, или расстройство, или что там еще. Он не разбирался, поэтому не хотел вешать ярлыки… но такая-то жизнь должна была что-то оставить. Что-то неисцелимое. Со всеми этими убийствами, войной, лицезрением пыток, участием в пытках — пытающей или пытаемой, — пленом и так далее… — До змеи ещё нужно добраться, — возразила своей дочери Шенна, крепкая короткостриженая женщина, стоявшая у карты. — Как? Вплавь? — На подводной лодке… — Во-первых, где мы её достанем? Во-вторых, из неё под водой так просто не выйти, чтобы перебраться на корабль. Давление не позволит. — Но при неполадках же как-то выходят… — Через аппарат, меняющий давление. Я изучала немного материал, пока датский отряд отсутствовал. На всякий случай. — Понятно, почему именно Шенна. Пусть сама полукровка, но её почивший муж был маглорожденным, так что Целлеры жили среди маглов, об их технологических веяниях знали поболее многих присутствующих. — Максимальная глубина, на которой такое практикуется, ярдов сто. — А «Пятое созвездие» на какой? — уточнил Вэнс, протирая тряпочкой стекла очков. — Если координаты от Розье верны, то где-то минимум в дюжину раз больше. На такой глубине не то что дайверы плавать не рискуют, там и привычных нам морских обитателей еле сыщешь. — То есть заклинание головного пузыря, мягко говоря, не сработает? — вступил Бут в обсуждение. — «Мягко говоря», нет. Гипотермия, плюс баротравмы, плюс декомпрессионные… — Шенна, мы очень признательны, что ты серьезно подошла к делу, — вздохнул Блэк, останавливая лавину терминов, — но можно все-таки по-английски? — Хорошо. Гипотермия: там так холодно, что и секунду не продержитесь, сердце просто остановится. Баротравмы: от разницы давления у вас буквально могут лопнуть легкие, или сосуды, или глазные яблоки, или… — Мам, мы поняли, — прервала Роза, поведя плечом. — Декомпрессионная болезнь — опять же, из-за давления, воздух в венах может начать пузыриться… Ваша кровь просто вспенится изнутри. На этой жизнеутверждающей ноте снова растеклось это вязкое, гнетущее молчание. Нотт, пожалуй, выразился ещё наиболее щадяще. «В пролете» — определенно не то слово. — Но это ведь всё про маглов, — заявил вдруг Вэнс, надевая на себя обратно очки. — Магия зачастую всё облегчает. Существуют же зелья, чары, которые на время передают животную специфику. Для воды тоже варианты есть. Должны быть. Например, эти, как их… — он пощелкал пальцами, Невилл предположил: — Жабросли? — Ну, например, да. Чем вам не вариант? — Тем, что они годятся только для озер, — объяснил Невилл, обычно на собраниях не очень многословный. — Но в этом есть смысл, я согласен с мистером Вэнсом. Может, и найдется что-нибудь похожее, дающее способности какого-нибудь глубоководного существа. Миссис Целлер, вы сказали, что там почти не встречаются морские обитатели… но кто-нибудь ведь?.. — Есть, да. Хотите превратиться в рыбу-каплю? По столу рассыпались смешки. Розье тоже посмеялась, по привычке оправляя рукава. Уже не толстовки. Блузки. «Закупилась» всё же на днях, попросила Чарли предупредить работников, что это один из «орденовцев» пересечет границу защитных чар туда-обратно, и исчезла на всю ночь, оставляя его сидеть, ждать, томиться в навязчивых тревогах. Всё-таки неизвестно, куда именно она направится, а по Румынии шастают люди немерника всюду, могут оказаться где угодно. Обошлось благополучно. Более того, Розье вернулась в хорошем расположении духа — мало того, что натаскала целый рюкзак дорогих шмоток, так ещё и, по её рассказам, вдоволь попользовалась своими жнецовскими трюками. Где могла снять мантию-невидимку, карабкалась прямо по стене, лазила по крышам, забиралась через окно, чтобы лишний раз не прибегать к магии. Честно, Чарли не знал ни одного больше человека, кому такое удовольствие доставляло бы подобное времяпровождение. Зато теперь это было похоже на Розье. Шелк, бархат, вся эта сплошная элегантность в крое. Можно бы подумать, что это не очень-то практично на подпольной базе, эти её брюки да блузки вечные, но зато черная ткань, спускаясь от её плеч, к запястьям расходилась в рукавах шире, свободнее. И Чарли точно знал, что под одним таким рукавом у неё прикреплена к предплечью снейповская палочка, а под другим — клинок, который, пусть и было удобно прятать под толстовкой, но использовать, наверное, уже не очень — рукав сужался к запястью. — А акулы? — несмотря на смех, Бут зацепился за эту идею, вылепливая её во что-то более серьезное: — Не только же по поверхности плавают? Допустим, есть какая-нибудь лазейка, которая наградила бы волшебника свойствами глубоководной акулы?.. — Он задумался, барабаня пальцами по столу. — Время же в любом случае будет ограничено, а скорость у них, насколько знаю, подходящая. Чтобы успеть пересечь целую милю глубины — должно хватить. — Я поищу, — ответил Невилл. Шенна присоединилась: — И я. Но сколько вообще участвовать будет в этой… экспедиции? Чтобы, если такое чудо-средство найдется, понимать, какое нужно количество… Блэк взял одну из записных книжек, сгребенных в кучу, вырвал оттуда лист. Надписал что-то сверху, затем вывел свою фамилию в начале списка, прошелся вдоль стола и положил его на середину: — Впишите себя, кто планирует. Но учитывайте все, что назвала Шенна. И необходимость отрастить себе жабры. И грядущую драку с гигантской змеей. И другими морскими тварями, которые могут попасться по пути. С каждым его предложением энтузиазм у присутствующих заметно таял. Гудение ламп, плюс шорох неловко ерзающих орденовцев — всё, что звучало в этой повисшей, смущающей тишине. Никто не пошевелился, чтобы приблизиться к листку. Тот так и лежал неприкосновенным, пустуя, за исключением одинокого «С. Блэк» вверху. Война войной, дуэли дуэлями, но вот такие извращения, вступая в Орден, никто не предполагал. Нашли бы они возможность просто трансгрессировать прямо в трюм — наверняка выстроилась бы целая очередь желающих побывать на экскурсии в затопленный корабль. Тяжелый вздох — это Невилл, похоже, собирался с духом. Уже через мгновение после этого подошел к столу, подобрал карандаш и наклонился над листком. Ему было неудобно писать: протезы, сделанные Гермионой на место его двух отрубленных в лабораториях пальцев, были рассчитаны на пользование палочкой, а не письменными принадлежностями. Но, пусть криво, Невилл все же вывел свою фамилию. Выпрямился и отошел, стесненный вниманием стольких глаз. Если некоторые смотрели сочувствующе, то Гермиона, кроме этого, — с какой-то легкой задумчивостью. Только Чарли успел подумать «вот не надо сейчас», как она уже пододвинула листок к себе и аккуратно вывела фамилию. — Грейнджер, — прозвучал вдруг голос Нотта. Как предостережение. Гермиона повернула к нему голову и чуть надменно приподняла брови. Всегда сдержанная и тихая, но в этот момент неожиданно какая-то до чертиков гордая, говорящая Нотту что-то одними только глазами. Как и он ей, через весь стол. Вслух ни слова не прозвучало. Мерлин знает, что значил этот их немой разговор, но Нотт в итоге шумно выдохнул. Выругался себе под нос — неразборчиво, отчетливо было только презрительное: «гриффиндорка». А после притянул магией лист к себе. Можно бы подумать, это чтобы вычеркнуть это «Грейнджер» вообще, но вместо этого он просто вписал свою фамилию под ней. Раз даже Нотт, изворотливый жук, который, по всеобщему мнению, пекся только о своих интересах, готов был рисковать… После него дело пошло живее. Сразу за ним себя вписала чета Уоррингтонов — двух молодых женатиков, одних из очень немногих слизеринцев, что посвящены в тему крестражей. Большую часть тех змей, которые откололись от умасленного ублюдком общества в прошлом году, было решено держать все-таки в неведении. Но у Кассиуса и Лиз были куда более веские причины, чем простой упадок веры в непобедимость их правителя, как это было у других перекочевавших. Будучи около-ровесниками Розье, эти двое не были Пожирателями, поэтому не пользовались наивысшими привилегиями. Зато Кассиус — бывший игрок в квиддич, представлял когда-то британскую команду, был периодически вхож в высший свет. Тот самый слой общества, которому при правлении Волдеморта было вполне комфортно — и собственноручно убивать никого не надо, и никто из близких от режима не пострадал, потому что никто не попадает в категорию нежелательных лиц. Пока у него и его жены не родился ребенок-сквиб. Где-то до восьми или десяти лет, Чарли не помнил детали, девочка не проявляла никаких всплесков магии, но Уоррингтоны надежды не теряли и отдали её в Мунго на обследование, чтобы узнать, в чем проблема. Из Мунго ребенка перенаправили в лаборатории. Где уже и извели до кончины своими «исследованиями» ученые Волдеморта, а Уоррингтонам выплатили денежную компенсацию. Они были явно не в том положении, чтобы выражать «недовольство», поэтому пришлось стараться жить дальше. Но вскоре появился Жнец — как надежда на отмщение. И вот. Они в Ордене. Впрочем, по иронии Кассиус был не сильно рад тому, кто оказался Жнецом. То ли ожидал под маской более внушительную фигуру, то ли насмотрелся своими глазами на то, как Розье на мероприятиях воркует с Волдемортом… Был в числе тех, кто наотрез отказался рисковать ради неё и участвовать в операции по её вызволению из плена. Но рисковать ради крестража был готов, и это Ордену преимущество. Его физическая подготовка и скорость реакции после стольких квиддичных лет могут пригодиться. Если только не пострадает Лиз и Кассиусу не придется переключить всё внимание на нее, так что Чарли не был уверен, что это такая уж хорошая идея — записываться им обоим. После них себя вписал Вэнс. И Терри Бут. Находившаяся неподалеку от него младшая Целлер хотела было потянуться к листку, но Шенна осадила дочь одним строгим «Розалин». Та раздосадованно поджала губы, но убрала руку. Как и многие, Розье наблюдала за этим без особой вовлеченности. На блуждающий листок даже не взглянула, и Чарли не мог её за это судить: после всех её приключений обшаривать ещё и океанское дно — явно не предел мечтаний. Чарли судить не мог. Зато мог Седрик. — Что, Розье? — вписывая свое имя, спросил он. — Больше собой рисковать не хочется? Лимит исчерпался? Розье и рта раскрыть не успела, чтобы парировать, как неожиданно за неё ответил Блэк: — Даже если бы захотела, никто бы её не пустил. Мы не можем рисковать единственным козырем. — На её вопросительный прищур он пояснил: — Если уничтожим крестражи, должен же будет кто-то прикончить ублюдка. Чарли моргнул. Такого ответа точно не ожидал. Как и… Блядство. Наверное, это сейчас было зря. По наивности надеясь, что Розье просто как всегда отшутится, он взглянул на неё, и она вроде не подавала признаков агрессии. Только эта атмосфера. Уже ощутимо начала сгущаться — прежде уже не особо тяжелая, рассыпчатая, собиралась в наэлектризованный комок с каждой секундой молчания. — Здорово вы придумали, — наконец, ухмыльнулась она, насмешливым изломом губ, но глаза оставались ледянющими. — Не припомню, чтобы мы об этом договаривались. — Есть другие предложения? Кто ещё сможет к нему подобраться? — Отправьте Долгопупса. От такой дерзости Темный Лорд растеряется, вы его незаметно и прирежете. Вроде шутила, но по ровному, чрезмерно ровному, тянущемуся, обманчиво бесстрастному тону Чарли понимал: она закипала. Даже не моргала, как будто прямо сейчас в красках перебирала все возможные способы, которые перепачкают этот стол кровью или чьими-то внутренностями. Надо было что-то делать, но они только усугубляли: — А что такое? — обратился к ней Уоррингтон, стоящий неподалеку от стола. — В чем проблема? Боишься или просто на любимого повелителя рука не поднимется? — Так, ну все, хорош, — встрял Чарли все-таки, кто-то его поддержал: — Да, ребят, пожалуйста, давайте без… — Уоррингтон, я бы посоветовала думать, прежде чем говоришь, если не желаешь остаться без языка. — О-о, да ладно, Розье, — рассмеялся он. — Ты здесь уже несколько недель, от тебя только угрозы и слышно. Где тот Жнец, которого все шарахались? Я начинаю думать, что это не Пьюси — самозванец, а… Его прервал резкий, неприятный скрип ножек стула по полу. Розье. Поднялась из-за стола. Направилась в сторону Уоррингтона. Всё по щелчку переменилось. Орденовцы повскакивали, попадало несколько стульев, чтобы успеть встрять. Кто-то прикрикнул, как будто Розье бы это остановило. Уоррингтон — высокий и широкий в плечах, выглядящий внушительно, очевидно физически сильнее, но все поспешили все равно преградить Розье дорогу. Чарли тоже рванул за ней, поймал её за локоть, который она раздраженно выдернула из его пальцев. Тогда он обогнал её, встал прямо перед ней, ловя её взгляд: — Розье, остынь… Ну мудак, ну что с него взять? Её взгляд полоснул по его лицу. Бритвенно-острый, потемневший, как только выкованная, ещё не остылая сталь. Чарли вроде ни разу её такой и не видел даже, не видел в бешенстве. И с чего?.. Почему она настолько… Нет, он понимал, что затронули не самые приятные темы, но чего только она ни наслушалась наверняка за годы блядского режима, да и до него тоже. Должна же была выработаться выдержка? Хладнокровие. Розье могла вспылить, когда он трогал её личное, но — в общем и целом — была хладнокровна. А тут — вспыхнула, как фитиль. Вся как нерв, накаленный добела. Чарли бы не удивился, если бы она и ему заодно шею сейчас переломила, чтобы добраться до Уоррингтона и запихать ему язык в глотку. Но эта преграда её, наоборот, отрезвила. Гнев стихал, не полностью, только ушел куда-то глубже, оставив ещё секунду назад полыхающие серебряные радужки пустыми, глянцевыми, демонстративно равнодушными. За спиной Чарли услышал блэковское: — Иди-ка проветри голову. И подумал, что это предназначалось Розье, но, бросив взгляд через плечо, увидел, как Блэк выпроваживал Уоррингтона. Всё это неожиданное шоу длилось буквально секунды. Пара человек, включая Лиз, вышли с Уоррингтоном, наверняка собираясь тщательно перемыть Розье кости, как делают, собственно, уже не первую неделю и не первый месяц. Другие просто, убеждаясь, что всё уже в порядке, расходились обратно — кто к столу, кто к креслам. Блэк — к Розье. Неспеша приблизился, примиряюще поднимая ладони. — Моя оплошность. Признаю. Надо было сначала переговорить с тобой. Говорил негромко, понижая тон, чтобы не слишком грели уши те, что неподалеку. Чарли был ближе всего, так что всё слышал: — Но мне этот расклад казался самым очевидным. Ты ведь сама делала всё, только бы его со света сжить, разве нет? — Тебе не кажется, что вы слегка опережаете события? — ответила Розье, всё тем же нарочито безмятежным тоном. — Достали бы сперва чашу, а потом уже думали, кто кого и как будет убивать. — Резонно. Чарли, по правде, тоже не понимал, в чем проблема, хоть и не повторял ошибок других это сейчас озвучить. Её взаимоотношения с ублюдком и впрямь не поддаются объяснению, но её желание убить его казалось совершенно прозрачным, прозрачнее любого стекла. Иначе зачем ещё выкладывать место хранения чаши? Вдобавок она буквально единственная, кто на настолько странном у него счету, чтобы хоть на пару ярдов к нему приблизиться. То есть… да, как Блэк и сказал, вариант самый очевидный. Риск громаднейший, само собой, но… неужели она правда боялась? Или не хотела делать это под дудку Ордена? Но давно ведь понятно, что если объединить усилия… Говорить об этом сейчас не было смысла, и Чарли, когда Блэк уже отошел, решил поднять пока немного более актуальную тему. У Розье вон намечаются другие кандидатуры для убийства. — Ты же не станешь ничего делать Уоррингтону? — Не стану, — ответила она неожиданно как-то чересчур легко и спокойно. Чарли не поспевал за её скачками настроения. От режима убийцы до чего-то вот такого — миг, как будто у неё в черепушке была коробка передач. И он не был уверен, что она переключает их самостоятельно. Уже через секунду всё встало на свои места. — Мне и не придется, — расцвела вдруг на её лице улыбка, когда она посмотрела Чарли в глаза. — Он и так не жилец. Сгодится на корм змею. Чарли в который раз почувствовал этот мерзкий холодок по коже. Даже не обычное мимолетное его дуновение, а холодную, налипшую на позвоночник слякоть. Потому что это прозвучало не обычной приговоркой в сторону мудака, в духе «вот бы помер». Розье хотела бы, чтобы он умер там, на дне, вполне искренне. Более того — она была уверена, что он там умрет. Как ни в чем не бывало, будто ничего и не говорила, она отправилась обратно к столу. А Чарли задержался. Оглянулся и посмотрел на тех, кто себя записал. Тех, к кому хорошо относился и кто, в частности, поддержал его в период внутриорденовской войны насчет Жнеца. Невилл, Бут, Гермиона, Блэк… «На корм змею». Да ну… нет. Розье просто негативит, как и всегда. И тем не менее он почувствовал укол облегчения, когда увидел, что Билл держится от списка в стороне и участвовать не планирует. Оно и понятно. У Билла — Флер, дети, опека над родителями с обеих сторон. Все они сейчас тоже на территории заповедника, но в лагере беженцев — спрятаны в безопасном от драконов месте, подальше от Ордена и работников, на всякий случай. Так что подвергать себя лишней опасности Билл, конечно, не мог. А Чарли… что ж, Чарли… Если так подумать, чем больше будет народу — тем выше против змеюки шансы? Придется искать больше ингредиентов, но оно должно того стоить: лучше больше, чем меньше… Утопший в мыслях, он и сам не заметил, как уже подошел к листку. Смотрел на него, снова и снова пробегаясь глазами по нестройной колонне фамилий, набросанных разными почерками. Наклонился, уперевшись одной рукой в стол, второй — взял карандаш, чтобы вывести в конце списка «Ч. Уизли». Грифель даже не успел коснуться бумаги. Карандаш из его руки просто исчез. Не разгибаясь, Чарли повернул голову — это, оказалось, Розье. Выхватила карандаш. С глухим стуком припечатала тот ладонью к столу. — Пойдем поговорим, — сказала или, судя по тону, приказала она. Толком и не дожидаясь его реакции, только бегло прожегшая его ещё одним злющим взглядом, она сразу отправилась на выход. Чарли шумно выдохнул. Орден и прежде был психушкой, так с появлением Розье теперь вообще не соскучишься. Выпрямившись, он невольно встретился взглядом с Невиллом, что стоял ближе всего и, как и другие, этой сцене засвидетельствовал. — Надеюсь, ты вернешься к нам живым, — невесело пошутил тот. Или не шутил. Настроеньице у Розье то ещё. Ждала его она за дверьми, но, когда заметила его, даже не посмотрела, сразу направилась вдоль коридора, вынуждая его следовать за ней на расстоянии шага. Злого её, напряженного шага. Розье додумалась не красть в городе какие-нибудь навороченные туфли, на которых переломала бы себе в заповеднике ноги, и приходилось продолжать довольствоваться военными ботинками, плотно облегающими грубой черной кожей голень. Но и те создавали сейчас этот тяжелый, глухой, долбящий по нервам звук. — Вы все, я так понимаю, коллективно решили меня вывести, — разговаривала она с воздухом, к нему не поворачиваясь. — Блэк, Диггори, Уоррингтон — теперь тебе ни с того ни с сего приспичило записаться в смертники. — Ни с того ни с сего, Розье? Да, всего-то «приспичило» достать наконец чашу, которую ты же искала не один месяц. — Ты хоть видел, что эту чашу охраняет? Потому что я видела. У этого страшилища один только клык размером в половину тебя. — И пусть с этим страшилищем бьются другие? Отдуваются за нас обоих, пока я буду тут прохлаждаться. Зашибись. Я напомню, что я их в это все втянул, я им растрепал про крестражи. А теперь буду?.. — О семье ты подумал? — перебила она. — Что с ними будет, если и ты умрешь? Уж ей-то есть дело до его семьи? Серьезно? Чарли куда охотнее поверит, что она подыскивала сейчас аргументы, только чтобы не сидеть тут одной, пока его не будет. И да, это паршиво, но найдет же как-нибудь, с кем поговорить, адаптируется без него на время. Уже освоилась ведь тут вполне, держится молодцом. Большую часть времени. Главное чтобы не переубивала тут всех в его отсутствие… Это же не какая-то его легкомысленная прихоть. Он просто не мог заглушить голос совести. Если бы мог — не подставлялся бы, его самого ведь ела мысль о семье. Розье, зараза, метко ткнула, в больную точку. Предки очередной смерти своего сына не переживут. Чарли немного сбавил оборот: — Мы же не бросаемся в никуда прямо сейчас… Розье наконец остановилась, вздохнула. Устало запрокинула голову к потолку, как будто искала где-то там еще щепотку терпения. — Ты недооцениваешь Орден, они тысячу раз все обдумают, предусмотрят, чтобы обошлось без жертв… ну или с минимумом жертв, — отправлял он слова в её прямую, как струна, спину. — Почему ты так уверена, что именно я обязательно там умру? — Да потому что все!.. — сорвалась она вдруг, резко оборачиваясь к нему. — Все в моей жизни умирают! Чарли едва не отшатнулся. Как обдало, окатило чем-то. Потому что Розье не просто сорвалась в голосе. У неё будто сорвало какой-то клапан, вклеившуюся намертво в лицо маску, корку льда с её глаз, и она смотрела уже не со злостью и не с холодом. Как-то кричаще уязвимо, нараспашку, так, что у него сдавило грудь. Мимолетный момент, тут же пропавший. Розье почти сразу взяла себя в руки. Изменился взгляд, вернулась прежняя она, прячущая секундную слабость под нарочитой надменностью. Сжала челюсть, ограняя скулы, и приподняла подбородок. Снова готова была убить одними только грозового цвета глазами. Но уже всё. Опоздала. Чарли уже не мог отделаться от этого странного ощущения, будто он — пусть и совсем немного — наконец копнул глубже и, кажется, увидел… что у неё там на душе. Что она пережила. Или, вернее, скольких.

— 2000 год —

Отцовская постель пустовала. Расстелена, но пуста, и на прикроватных тумбочках по обе стороны — склянки с зельями, оставленные целителями. Полные. Так и не тронутые. Не желая быть параноиком, Агнес отмела тревожную мысль, преследующую её фантомом уже много месяцев, и отправилась на поиски отца по особняку. Хотя, конечно, странно. Агнес часто его проверяла, по несколько раз на дню, и преимущественно всегда он оставался в своей комнате, тем более в поздний час. Подолгу сидеть в кресле гостиной он все равно уже не мог, скелет некогда статного тела не выдерживал, требовал покоя. Даже пусть волшебники так рано не увядают. Уже начинают стареть, прорезаются в лице морщины, может окрасить волосы седина, но в большинстве своем семидесятилетние маги ещё бодрые, по большей части здоровые. Ещё жить и жить. Сигары, и спиртное, и стресс — три неисчерпаемых в его жизни фактора, износившие его сердце и другие органы раньше положенного. Пожалуй, если бы не магическая медицина в виде зелий и чар, он достиг бы плачевного состояния ещё раньше, давным-давно, а так… только последний год. Засиживался в спальне, не покидал поместье, находился под постоянным наблюдением целителей. Которых вечно таскала в дом неугомонная, не желающая с этим мириться дочь, частично при содействии Тома, подыскивающего для Розье-старшего лучших специалистов. Найти отца в особняке помог звук кашля: привычный звук. Иногда страшный до мурашек, настолько сильно отец заходится грудным, надсадным кашлем изъетых никотином легких. Оказался он на террасе, куда последнее время редко доходил, сил не хватало. Стоял у балюстрады, смотрел на тихий, утонувший во мраке сад. Словно даже фонари не могли их гущу рассеять. — Отец, что ты тут?.. — устало вздохнула она, подходя ближе. А он, как оказалось, курил. Вернее, намеревался: держал в руке уже надрезанную сигару, но всё не раскуривал пламенем. Зато пламенем обожгло Агнес. Раздражением. Едва не спросила «ты издеваешься?», но почему-то так и не соскользнуло с плотно сжавшихся губ. Просто стояла рядом с ним в тишине, под шелест садовых крон, не зная, что сказать. — Не поможешь? — спросил он вдруг. И спросил, главное, своим обычным твердым, глубоким, ровным тоном — как будто не умирал последний год, не стоял, сутулясь, пока рядом с ним опиралась на балюстраду трость, помогающая ему ходить. Агнес взглянула на сигару. — Жестоко с твоей стороны, не думаешь? Столько месяцев она делает всё, чтобы сгладить последствия этой гадости, что он курил и пил годами. А теперь он просит её… Его мучил тремор, длинные худые пальцы подрагивали. Мерлин, он не мог даже зажечь себе сигару. Единственную, кажется, оставшуюся для него отдушину. — А я когда-то был с тобой особо мягок? — справедливо заметил он. Агнес слегка, с намеком на горьковатость, улыбнулась. Из упрямства бы сказать, что не станет она потворствовать его прихотям и тем более помогать ему губить себя. Стоило бы, действительно. Но Агнес посмотрела на него ещё раз. На седые волосы, на уставший, направленный в пасмурный сад взгляд, на исхудалую руку, которой он держал сигару: рукав домашнего халата слегка сполз, оголяя его тусклую Метку, которая была старше Агнес вдвое. Сколько же чертовщины он повидал за жизнь. И проводил теперь старость немощным и больным, о котором пекутся, как о ребенке, окружают запретами и выносят упреками мозг ежедневно. Агнес не знала, что на нее нашло, просто была какая-то очень странная ночь. Очень странная атмосфера. В сомнениях проколебавшись ещё какое-то время, она забрала всё же аккуратно из его пальцев сигару. Достала свою палочку, зажгла на её кончике огонь и, как наблюдала с самого детства, наклонила сигару под нужным углом, чтобы табак равномерно прогорел. Отец её не поблагодарил, когда принимал сигару обратно. Зажал истрескавшимися губами, вобрал в рот дым, медленно выпустил. — Как твои дела на работе? — поинтересовался он на выдохе. Неожиданно, потому что последнее время почти не спрашивал. Да и раньше — скорее из вежливости. Из той же вежливости Агнес ответила: — Все в порядке, — повела она плечом. — Много волокиты и встреч, но продвигается хорошо. Пришлось умолчать о том, что уже как два года она терпеть не может ходить в это место. Насыщенное криками обреченных на реддловский суд грязнокровок, провинившихся полукровок и предателей крови… раньше Министерство было ей уголком спокойствия: какие бы ужасы она ни наблюдала на рейдах, но в Отделе международного сотрудничества всё было рутинно. Бумаги, переводы, встречи с зарубежными волшебниками. Теперь Агнес и поработать в спокойной обстановке не могла. Жаловаться на это Агнес не стала — отцу и так плохо, а изливать душу никогда и не было их семейной традицией. Отец не стал расспрашивать. Молча вдохнул снова дым, на этот раз закашлялся, опять надсадно, и у Агнес самой заныло в груди, будто это её мучает боль в легких. Захотелось вырвать из его рук сигару, которую сама же и помогла разжечь, но глупо. Агнес не стала. Всё стояли в тишине, какой-то душащей, несмотря на свежесть, практически сырость ночной прохлады. Не расходились, пока сигара не прогорела почти до конца, что заняло, кажется, минут двадцать их молчания. Наконец, отец положил ещё немного дымящийся огарок сигары на пепельницу, взял трость. Не попрощавшись, не пожелав доброй ночи, просто медленно направился, прихрамывая, обратно в дом. На четвертом шаге совсем остановился, пробормотал: — Проклятье… — потирая грудную клетку. Агнес было дернулась к нему, но осекла себя: он же, гордец, не терпел, когда с ним излишне носились. Вот и сейчас справился сам. Постоял немного, пока не перестанет болеть. — Агнесса, — сказал отец вдруг. Будто через силу. Или через боль. И что-то было такое в этом его голосе… в этом прозвучавшем имени, вроде бы обычном и привычном, что-то такое совсем непривычное, но Агнес не понимала… — Прости меня. До того неправдоподобные слова. Агнес и не поверила сначала, что это прозвучало из его уст. Он даже не повернулся к ней. Говорил спиной. — За что? — уточнила она. Ответил не сразу. Молчал. И молчал. Уже было подумалось, что и не ответит. — За то, что вас обоих от него не сберег. Даже никаких имен. Не уточнил. Не дождавшись никакого ответа, не желая слышать никакой ответ, он просто без спешки, в абсолютной тишине, исчез внутри. Оставил её стоять на террасе наедине с зависшими в воздухе словами. Агнес и шевельнуться не могла. Смотрела ему вслед. Кажется, не моргала. «Прости меня» вертелось в голове воронкой. Тянуло, прямо-таки толкало в спину пинком желание отправиться за ним, сказать хоть что-нибудь, не отпускать так просто в одиночество после таких слов. Но что? Что она ему скажет? Что вообще можно на это сказать? Всё ещё немного растерянная, она вернулась взглядом к саду, прислонилась плечом к изящной колонне террасы. Начал барабанить мелкий дождь — противная морось. Сигара все еще чуть дымилась, как и клубился в голове туман мыслей. Той ночью, выходит, Агнес помогла выкурить отцу последнюю сигару. Его не стало к утру. Целитель, приходящий ежедневно перед завтраком, в это утро вышел из отцовских покоев намного быстрее, чем обычно. И уже сразу по нему всё стало понятно. Это лицо. Это я-вам-соболезную лицо. Агнес не знала, как следует реагировать. Ворваться в комнату? Удостовериться, увидеть лично? Заплакать, упасть рядом с его постелью? Просто зазвенело в ушах. Её просто как оглушило, и всё. Вместо того чтобы войти внутрь, Агнес медленно развернулась и пошла, наоборот, прочь. Старалась идти ровно, хотя шатались и стены, и пол, и весь мир, кажется, в этот момент. На протяжении года Агнес готовилась к этому моменту, зная, что он может наступить в любой момент. Ночами лежала, пока в темноте щипало глаза из-за слез, стекающих от бессилия на подушку. Ей так часто на пожирательских вылазках ломали кости, рвали шрамами кожу, но лучше лежать в постели изувеченной, чем вот так. В бесконечном половодье мыслей о том, что отец может скончаться в любой момент, и она не может ничего с этим сделать. Потому что не хочет делать он. Агнес не могла отвязаться от ощущения, будто отец осознанно перестал бороться за жизнь. Уже давно, а той ночью окончательно. Дал сердцу умолкнуть. Невыносимый, бездушный и черствый… ужасный эгоист. Агнес всегда была так зла на него, каждый раз, такими вот ночами, она была так сильно зла из-за того, что он никак не пытается продлить себе жизнь, хотя бы немного, постараться хотя бы ради неё, не оставлять её, но этим утром и злость, и слезы, и всё — закончилось. Как будто ничего не произошло, она отправилась на работу. Не было времени отскорбеть. Ей нужно было распорядиться о погребении, разослать кучу писем, договориться и оплатить услуги гробовщика. Вдобавок выполнять свои стандартные обязанности. Том дал ей несколько вольных от работы и службы дней, но Агнес их не приняла. Ей наоборот нужно было забить каждый час, каждую минуту в сутках, чтобы не думать, не оставаться одной без дела в громадном, пустом, омертвевшем доме. Это был чистый прагматизм, холодная механика действий. Агнес сама себя не узнавала. Давно уже пришлось ожесточиться, рука уже не первый год набита в пожирательском деле. Но мало что сравнится с вечером, всего через пару дней после смерти отца, когда она отправилась на задание — в нору прячущихся от новой власти грязнокровок и их семей. Уже на месте она осознала, что её отряд, как и всегда, собирается устроить очередной цирк. Поэтому, пока они болтали между собой в запертом ими же доме, Агнес, чтобы ускорить процесс, прошлась по обитателям сама. Выпотрошила подпольную берлогу одна. Не буквально: не пролила не капли крови, но зеленый цвет Авады Кедавры практически не угасал, выжимая из неё самой всё живое, просто чтобы покончить с этим побыстрее. Обычно она не вмешивалась в игры других Пожирателей. Если была возможность убить самой щадяще, без исхищрений, так и делала, но другим не мешала, ждала, когда они навеселятся и можно будет покинуть очередное место преступления. В этот раз времени на ожидание тратить не хотела. Спихнула на мужчин только задачу доставить живых грязнокровок в Министерство. Груде магловских трупов, с которыми уже не развлечься, они были не слишком довольны, но Агнес не удосужилась послать их ругань куда подальше даже взглядом — не снимала череполицую маску, пока не трансгрессировала оттуда. Немного пришла в себя, потому что от целой дроби Непростительных её едва не вывернуло, колотило по меньшей мере минут десять, и отправилась к Лорду, где отчиталась о задании. И сразу, получив дозволение, ушла дальше разбираться с делами. Договариваться о панихиде. Закупать траурные ленты, цветы, венки. Определяться, чем кормить и поить гостей в день похорон. День похорон был отвратительный. Безупречный, отполированный до мелочей с точки зрения организованности и абсолютно тошнотворный, если пытаться вслушаться во все эти речи. Соболезнования, формальности, зазубренные клише о том, каким благородным человеком был Абрам Розье. Каким хорошим отцом. Какую прекрасную он воспитал дочь. Которой теперь предстоит взять ответственность за гаснущий род. Так и говорили, напоминали приторно-вежливыми, участливыми формулировками, что ей в этом году будет уже двадцать пять лет. Уже давно стоило бы с кем-либо обручиться, особенно теперь. Чтобы в семье появился мужчина, глава. Некоторые — намеками или прямо — предлагали ей свою кандидатуру. На похоронах её отца. Склоняли к выгодному замужеству, хотя нужно еще постараться отыскать в этих предложениях выгоду для неё, учитывая, что это она была теперь единственной наследницей целого неприличного состояния. Даже не осталось сил их осадить, заткнуть и прекратить этот абсурд; была только неиссякаемая, глубокая, копящаяся не днями, а целыми годами, непреодолимая злоба. Желание заблокировать все двери, достать волшебную палочку и пустить по полу реку крови, чтобы ни одного из всех этих слащавых лиц не обошло стороной. Агнес не была уверена, насколько она серьезна. Почти физически чувствовала, что на грани. Смотрела на всех своих гостей и думала о том, как хруст их костей заглушил бы эти глупости, исторгающиеся из сладкоречивых ртов. Она с удовольствием устроила бы из похорон скотобойню, а избавление от трупов сделала бы своей терапией. Почему, почему она должна мучить тех, кто ничего ей не сделал, и терпеть их? Почему, раз уж из неё уже сделали чудовище, ей нельзя убивать, кого вздумается? Чем бы ей это грозило? Том отправил бы её в Азкабан? Очень страшно. Казнил бы сам? От того, чтобы мрачные мысли претворились в явь, их всех спасло появление на этом мероприятии Темного Лорда — легок на помине, стоило только о нём подумать. Вынужденный задержаться из-за внешнеполитических дел, правитель Магической Британии все-таки нашел время и почтил визитом похороны своего школьного приятеля. Верного приспешника и по совместительству отца его негласной любимицы среди нынешних приближенных. Агнес как отключилась. Всегда, когда Том Реддл рядом, даже если на правах гостя, контроль над ситуацией безраздельно перетекает к нему, она к этому давно привыкла. Поэтому позволила себе больше не слушать ничьих слов, не вникать, не быть в зале вообще, а будто спрятаться за толстым стеклом. Стоило бы отдать ему должное. Теперь, когда он был рядом с ней, никто больше не смел к ней подходить. Ни подходить, ни донимать бессмыслицей. Вечер далее исчез начисто из её памяти, и в какой-то момент Агнес просто обнаружила себя вдруг в одиночестве. В фамильном склепе. Наедине с закрытым гробом — наедине с отцом. Склеп темный, холодный. И не большой, и не маленький, вмещал в себя уже несколько гробов, помещенных в ниши каменных стен. Тело Эвана, и его матери, и матери Агнес… Отцовский гроб пока не был поставлен в нишу и забетонирован, пока только ждал на низком постаменте, украшенный траурными цветами. Агнес возвышалась над ним в полумраке, смотрела на этот ящик из дорогого светлого дерева, хранящий внутри себя покойника, и только в этот момент, кажется, осознавала. Его больше нет. Это не временная разлука, он не заперся у себя в спальне, он не спустится в гостиную, не выйдет на террасу, не появится снова — не появится вообще. Когда-то сильный волшебник, умный стратег, с чьим мнением считался даже Темный Лорд, уважаемый член магического общества. Её отец. Теперь ничего из себя не представлял. Всё, что от него осталось, прямо перед ней, под закрытой крышкой. Кости и мясо, которое будет теперь только гнить и гнить, благо хоть не будет поедено червями, как было бы в земле, а не здесь. Глаза у неё всё ещё сухие, всё ещё не уронили ни слезы. Только кошмарная усталость давила на плечи каменной плитой. Агнес медленно осела коленями на пол. Её взгляд всё такой же отрешенный. Смотрящий и на гроб, и в никуда. Агнес и описать бы это чувство не смогла: боль и тупая, и острая. Под грудной клеткой и пустота, и стая плотоядных крыс, откусывающих от внутренностей по кусочку. Не торопящихся, лакомящихся. Уже не первый год, и к этому моменту выгрызли уже внутри, наверное, целую полость. Иначе она не понимала, почему не хотела и не могла элементарно разрыдаться. Её вынуждали захлебываться в слезах и вещи меньшие, чем смерть родного отца, так почему?.. Вместо этого у неё тряслись руки. Точнее, одна её рука — которую она подняла и аккуратно протянула к гробу. Очертила кончиками дрожащих пальцев выступы изящной, красивой резьбы на боку. Будто в глубокой задумчивости, но ни единой мысли не было. Голова такая же пустая. Парадоксально при этом тяжелая. Агнес аккуратно опустила её на крышку гроба, не в силах сидеть прямо. Прикрыла глаза. Раньше ей фамильный склеп казался чем-то страшным, зловеще бессмысленным. Помещение, полное трупов родственников. Но если бы отца хоронили на кладбище, тот был бы уже глубоко закопан, и едва ли у Агнес осталась бы возможность попрощаться… так. Она придвинулась ещё немного. Всё ещё сидя коленями на полу, верхней частью тела легла на крышку гроба, подложила руки под голову. Распущенные пряди расстелились длинными темными змеями по светлому ящику, ребро которого упиралось под её собственные ребра. Может быть, из-за этого было так тяжело дышать. Ещё не ночь, но из-за подготовлений в последние дни Агнес практически не спала. Была истощена, уже просто до крайности, и заморенный хронической усталостью разум брал свое. Ей не потребовалось много времени, чтобы, сама того не желая, задремать. Во все том же положении, увязла в дреме, пребывая на зыбкой границе между сном и реальностью. Уже совсем почти в ней растворилась, когда почувствовала. Чье-то прикосновение к волосам. Чья-то заботливая рука. Убрала пряди, закрывающие ширмой её лицо, и сквозь полусон Агнес тихо вздохнула, повернула немного голову, подставляясь под нежное касание. — Просыпайся, Агнесса, — последовал мягкий голос. — Пойдем домой. Агнес не сумела бы различить, захотелось поморщиться от горечи, осевшей от этого уместно-неуместного слова, или от простого нежелания выбираться в явь, вставать, идти обратно к тем стервятникам. Так и не поднимая голову, упираясь лбом в крышку гроба, Агнес с хрипловатой, заспанной откровенностью ответила: — Я не хочу к ним возвращаться, видеть их больше не могу… — Там никого нет. Я велел всем расходиться. Только после этого заявления она разлепила веки, повернула лежащую на крышке голову, взглянула на него снизу-вверх. Ему нельзя тут быть. Это неправильно. Эван, похороненный здесь, умер из-за него. Отец… отец, пусть и не напрямую… Так нельзя. Но кто ему запретит? Он стоял над ней, и его лицо, его обращенные на неё сверху красные глаза ничего не выражали, и это было утешением. Учитывая, в каком виде он её нашел. В каком ничтожном положении и состоянии. Агнес чувствовала себя настолько уязвимой, будто с неё содрали кожу. Он, не ведущий сострадания, мог бы отнестись не то с презрительным неодобрением, не то с насмешкой. Ничего подобного в его взгляде, ничего не было вовсе, но и абсолютным равнодушием это не назвать. Потому что, как минимум, он протянул ей ладонь. И Агнес смотрела на его руку, не спеша её принимать, вспоминая год, когда умер Драко. Как много Том её утешал. Гладил по волосам, много с ней разговаривал, отвлекал и позволял ей липнуть к нему без конца. В этот раз всё было совсем иначе. Переезд Тома из особняка в его личную резиденцию сильно их отдалил. Они по-прежнему много времени проводили вместе, он по-прежнему уделял ей куда больше внимания, чем кому бы то ни было. Но ощущалось уже не так, как раньше. Уже отчетливо ощущалось, кто он. Забыть о том, что юноша, беседующий с тобой в гостиной твоего же дома, — Темный Лорд, намного проще, чем забыть, что этот мужчина уже второй год держит единолично власть большую, чем условный министр магии. Какой бы ни был антураж вокруг них. Агнес приняла помощь. Опираясь на его ладонь, поднялась с колен. До того будто… ломкая, что, казалось, рассыплется вот-вот от любого движения. Уж тем более от его касания, когда она, всё ещё в густой прострации, засмотрелась в одну точку — он притронулся к её щеке, оглаживая большим пальцем, привлекая её внимание. Заставляя заглянуть ему в глаза. Трудно определить, каких именно, но слов в этом обмене взглядами было больше, чем в любых, произнесенных вслух. С момента смерти её отца Том на этот счет с ней не говорил. Не выразил соболезнования. И это было, пожалуй, чем-то разумным, потому что сухой канцелярит, положенный этикетом, она бы не вынесла, а в его искренние сожаления тем более не поверила бы. Даже пусть Абрам Розье был и для него не последним человеком. Кем-то, кого он уважал, во всяком случае. Агнес знала это и так, слушать об отце из его уст в лишний раз не желала. Поэтому была даже благодарна за подобную… немую поддержку. Банально за предоставление неположенных выходных, за выдворение из её дома засидевшихся гостей, за обычное прикосновение. За то, что просидел с ней после этого до утра. Позвал Альфи, распорядился, чтобы им подали чай в гостиную. Привычно занял одно из кресел, Агнес заняла диван, забралась на сидение с ногами и опустила всё ещё чугунную голову на спинку. Они проговорили на отвлеченные темы весь вечер и всю ночь, как когда им было — внешне, по крайней мере — по восемнадцать. Ровно так же сидели тогда, в том же гостином зале, на тех же местах. Только мир был другим совсем. И Агнес, слушая Тома, все смотрела на него, смотрела в его глаза на расстоянии. Смотрела и с какой-то горькой смиренностью думала о том, что он, он — всё, что у неё теперь осталось.

— 2003 год —

Молчание между ними гудело недосказанностью. Кипой вопросов с его стороны и непробиваемостью с её — Чарли ощущал крайне отчетливо, что даже если он что-то спросит, она снова ощетинится, сделает и скажет что угодно, только бы не пустить в эту дремучую чащу её мыслей. Поэтому всё, что он мог сказать, — это: — Хорошо. Её брови дрогнули. Недоуменно. Ещё одна косая трещина на её самообладании — вся эта короткая сцена явно сильно прошлась по её обычному методу существования. Чарли поневоле это обострил: — Хорошо, Розье. Я никуда не поеду. Останусь с тобой. Слишком драматично это не прозвучало благодаря небрежности тона, как будто это было что-то обыденное, само собой разумеющееся и ничего не значащее. Ради неё менять планы. Хотя это и впрямь уже становилось привычкой. — Но учти. — Он сделал расслабленный шаг ближе к ней. Она подозрительно прищурилась. — Я тебе тут всю плешь проем упреками о твоих беспризорных наклонностях. Еще пожалеешь, что не уехал. Розье все так и смотрела на него, не понимающая, словно он говорил с ней на каком-то другом языке. Чарли даже подумал мельком, не переключился ли он ненароком на румынский, сам того не заметив, хотя вроде бы всё же нет. — Пойдем обратно, — кивнул он в сторону зала собраний. И, чтобы разрядить обстановку, протянул руку, по-свойски потрепал её по волосам, как часто делал братьям раньше. — А то бедный Невилл наверняка думает, что ты уже расчленяешь мой труп. — Ещё раз так сделаешь — точно расчленю, — ожила она наконец, и эта угроза звучала почти убедительно. — Подзатыльник был бы предпочтительнее? Теперь уже Розье усмехнулась. Уже пошел сдвиг, хорошо. Усмехаясь, отвела взгляд в сторону, покачала головой. Направилась таки к залу, но, обходя Чарли, вдруг ткнула его локтем в бок — с силой, так, что аж заныли ребра. Чарли в ответ рассмеялся, потирая ладонью ушибленное место. И за этим смехом постарался убрать подальше дрянные мысли. К примеру, о том, что он только что согласился отсиживаться с Розье в заповеднике, пока горстка орденовцев, на треть которых ему очевидно не все равно, будет воевать с гигантской змеей на долбанном дне Атлантического океана.